Роза во тьме (джен)

Солнце ещё только встало над Босфором, окрашивая его воды золотистым цветом, а Хасеки Хюррем Султан в алом платье, расшитом по вороту и рукавам вышивкой из золотистых нитей, уже сидела за маленьким столиком, выводя пером по листу красивую вязь слов. Тягостные предчувствия одолевали её: и сны плохие участились в последнее время, и знаки от природы — то мёртвая птица, то увядшие розы...Если бы Сулейман, боль и радость её сердца, был рядом, не так тревожилась бы. Не так рвалась душа. Хюррем хотелось птицей взмыть в небеса и полететь к господину сердца своего.

Вопреки тягостным предчувствиям, наступивший день был чудесен: начали распускаться в саду тюльпаны — символ и гордость династии Османов, в воздухе витали запахи благовоний — лаванды и сандала, горевших в серебряных кадильницах гарема, калфы, перешёптываясь и пересмеиваясь, раздавали прислужницам указания. Девушки уже несли ароматный дымящийся чай с добавлением шафрана в маленьких пиалах, блюда с любимыми яствами Хасеки.

Однако ничто в этот день, казалось, не могло обрадовать Хюррем:

«Султан сердца моего! — писала она, обильно заливая лист слезами. — Твоя верная Хюррем так одинока, так несчастна. Без тебя, о Сулейман, я не живу, а лишь существую! Только дети наши ясноглазые и скрашивают боль твоего отсутствия! Возвращайся же поскорее, мой гордый лев, к своей Хюррем!»

Хюррем прикрыла глаза: дети, дети... Не совсем правду писала она Сулейману. Беспокойство охватывало её: Михримах, ожесточавшаяся в своей судьбе, Баязид и Селим с их вечным соперничеством за власть и внимание... И даже то, что назначили их сейчас в разные санджаки, не спасало ситуацию. Что-то будет с ними, если не станет её, если враги доберутся, одержат победу?

А их — врагов — было предостаточно. Хюррем не успела отпраздновать победу над одним — Ибрагимом-пашой, как получила себе нового, пожалуй, самого опасного. Хатидже, скорбящая и горюющая жена его, была страшна в своей ярости. И если Ибрагим был всего лишь рабом, пусть и назывался другом, братом султана, великим визирем, то Хатидже... Любимая сестра султана, родная кровь — она была истинной угрозой и Хюррем, и детям. А управы над нею не предвиделось.

Хюррем вновь вздохнула и переместилась на пол за стол для принятия пищи. Ей нужны были силы, даже если есть не слишком хотелось. Она — Хюррем, она выживет, выстоит!

После она хотела написать письмо и снарядить вестника к Селиму — давно не поступало от сына известий. Как-то он там? И даже начала писать, однако дурные вести, словно чёрная туча, заполнили собою весь дворец прежде, чем Хюррем даже завершила послание.

Пришла весть от Селима, точнее, от верных людей из дворца в его санджаке: сын тяжело заболел. Лихорадка свалила могучего сокола, подрезала ему крылья. Ага⁽¹⁾ выражал обеспокоенность, писал, что Хюррем необходимо приехать — возможно, их шехзаде недолго осталось на свете.

Раненой птицей заметалась Хюррем по дворцу, лихорадочно отдавая указания, собираясь в путь.

Не слушая никаких возражений ни со стороны Сюмбюля, ни даже от Михримах, приехавшей навестить мать, в тот же день выехала Хюррем, гонимая страхом за сына, в путь. Взяв с собой всего лишь четырёх янычар да одну калфу.

Они даже не успели отъехать далеко от дворца. В лесу на них напали. Верные янычары, до последнего сопротивлявшиеся и защищавшие свою госпожу, пали. Несчастная калфа, дрожащая и плачущая, была утащена нападавшими в неизвестном направлении. А сама Хюррем приготовилась к смерти, понимая, что никакое чудесное спасение её не ожидает. Султан далеко, верных людей нет, а всё это, должно быть, была ловушка её врагов. От них не стоит ждать пощады.

Однако нападавшие не спешили убивать. Крепко стянув ей руки и ноги верёвкой, они бросили Хюррем обратно в карету и погнали куда-то лошадей во весь дух. Хюррем даже не имела возможности понять, куда. Страх и тоска охватили её, слёзы тихо текли, и остановить их не было никаких сил.

Хюррем не знала, сколько продлилась эта безумная скачка — сознание временами оставляло её. Но всё рано или поздно подходит к своему концу. Карета встала. По-прежнему грубо, не считаясь ни с состоянием, ни с тем, что их пленница — женщина, похитители вытащили Хюррем. Яркое солнце резало глаза после полумрака кареты. Морской бриз приносил облегчение. Хюррем увидела старый дом, стоявший почти на крутом обрыве. Туда-то и затащили её. Опасения подтвердились: в небольшой комнатке сидела на кресле, как на троне, серьёзная и торжествующая Хатидже. Хюррем толкнули прямо к её ногам.

— Здравствуй, Хюррем, — она улыбнулась. — Надеюсь, дорога не слишком утомила тебя? Впрочем, всё равно.

Она встала, возвышаясь, над коленопреклонённой Хюррем.

— Какая сладостная картина, — прошептала, сверкнув глазами. — Ты и на положенном месте — на коленях. Знаешь, как бы я хотела убить тебя: накинуть верёвку на шею, чтобы ты испытала то же, что и Ибрагим! Но... — она помедлила. — Ты будешь жить. Здесь. О тебе будут заботиться — ровно настолько, чтобы тело твоё протянуло годы и годы. И да, ты будешь мучиться: ведь никогда больше ты не увидишь своих обожаемых деток, не сможешь их оплакать, когда я отниму их жизни одну за другой. Да, ты выпьешь горькую чашу до дна, Хюррем.

Хюррем подняла голову, с вызовом и ненавистью глядя в глаза Хатидже:

— Султан найдёт меня.

— О, я бы не надеялась, — рассмеялась Хатидже. — Я долго готовилась,Хюррем, всё предусмотрела.

И не переставая смеяться, она легко вышла из комнаты, оставляя Хюррем в её новой темнице.

Потекли тягостные дни заключения. Хюррем лишили не только привычной жизни, даже солнечный свет был недозволен: держали её в подвале, где царствовали сырость и холод, да время от времени пробегали крысы. Спала хасеки прямо на земляном полу, на тонкой войлочной подстилке. Пища — однообразная, самая простая. Как и одежда — из самой грубой, неумолимо коловшей ткани.

Первые дни Хюррем постоянно прислушивалась: не раздастся ли стук копыт, оповещающий, что Сулейман нашёл её. Но дни шли, а надежды таяли. Хюррем постепенно теряла всякую надежду, что Сулейман сможет отыскать её. Однако продолжала бороться. Пусть сбежать она бы не смогла — слишком хорошо следили, но стараться верить — да. И не только в своего султана. Хюррем каждый день и каждую ночь читала молитвы — не о себе даже. Просила у Аллаха защитить её детей.

Острым камушком на стенах подвала процарапывала чёрточки — считала дни. Иной раз, когда дух её укреплялся, мнилось ей, что за каждую чёрточку спросит она с Хатидже сполна. И с тех, кто помогал ей.

Воспоминания наполняли её дни и ночи: беседы с Михримах, письма Сулеймана, время в его покоях, шуточные сражения сыновей своих, умного Джихангира за книгами, прекрасного своего Мехмета с его «матушка, доброго дня вам желаю». Утренние чаепития в гареме — с лукумом, перепёлки на обед вставали перед глазами, когда швыряли ей, как подачку, миску с едой.

— Я вернусь, — шептала она. — Я должна.

Два долгих года провела Хюррем в этой жалкой лачужке. И спасение пришло — не в виде Сулеймана, но верного слуги его, Малкочоглу Бали Бея, который каким-то чудом сумел схватить и разговорить одного из нанятых Хатидже людей, участвовавших в похищении.

Ночью отряд под предводительством Малкочоглу ворвался в хижину. Хюррем встретила их с гордо поднятой головой — худая, постаревшая, однако с прежним огнём, горевшим в глазах.

Весь путь до дворца Хюррем провела в молчании. Как госпожа вошла она, однако душа её была ранена сильно известием о гибели её драгоценного Мехмета. Хатидже, как она выяснила, тоже уже ушедшая, как надеялась Хюррем, вовсе не к Аллаху, всё же сумела частично исполнить своё обещание.

Тяжело ступала она по каменным плитам дворца и остановилась, когда увидела впереди Сулеймана. Лицо его постарело. Глаза сияли не так ярко, но в них была прежняя любовь. Впервые подошёл он к ней так, словно она была тенью, видением. Хюррем подалась вперёд и прижалась к нему.

— Сулейман...

— Ты жива, — сдавленно прошептал он. — Аллах вернул тебя, моя весенняя роза.

Хюррем чувствовала: ни за что в жизни Сулейман больше не даст подобному случиться. Да, они не в силах изменить прошлое, они поменялись сами и слишком многое потеряли. Но в их сердцах по-прежнему билось живое чувство, они любили. Любовь была и будет их оберегом навеки.

1) служащий

Вернуться к тексту