Белые птицы Хрисии (джен)

— О Хрисия, услышь нас! Приди, легкокрылая заступница! Защити нас, обрати вспять наших врагов!

— Отчего же ты не отвечаешь, светлая? Или ты не слышишь вопли своих детей? Неужели быть твоему храму разоренным, а святилищу — поруганным?

— Спаси, богиня, спаси!

Ворота города Левкапо давно дрогнули. Полчища врагов шли по улицам. Почти все, кто мог сражаться, пали в бою, прочие же метались среди трупов и пожаров или мчались со всех ног к белому храму богини Хрисии, покровительницы города, где возносили молитвы неутомимые жрицы и пылали на алтаре жертвы.

— Спаси! Погибаем! Отчего ты не слышишь?

Обессиленные битвой мужчины поднимали мечи и копья, затупившиеся о щиты врагов, — и падали, заливая кровью некогда светлые улицы. Женщины с воплями рвали на груди одежды и терзали распущенные волосы, воздевали к небесам дрожащие руки и прижимали к себе плачущих детей.

— О дочь великого Громовержца, светлокрылая! Услышь, приди!

Хрисия не слышала. Объятая тяжким сном, она лежала в светлых своих покоях на горе Олимп, на смятом узорном покрывале — подарке самой девы Паллады. В забытьи Хрисии виделись вихри черного дыма, пронизанные острыми языками пламени, виделись белые узорные колонны, которые трескались и рушились на глазах, виделись мечущиеся людские тени. Порой все исчезало, затянутое клубящейся тьмой, и в этой тьме проступало ненавистное лицо — лицо Хазма, брата, жаждущего стать возлюбленным: черные глаза горят, зубы сверкают меж темно-алых губ, вьются кольцами кудри, подобные той самой тьме. Лицо это искажали то вожделение, то ненависть, и тьму сотрясало зловещее шипение — точно ярился Тифон, поверженный в незапамятные времена:

«Ты пожалеешь!»

«Отец мой, могучий Зевс, помоги! Мать моя, безмолвный свет, разгони своим сиянием вражью тьму!»

Запертая в темнице черного сна Хрисия воззвала всей душой, и светлые чертоги содрогнулись. С последним отзвуком шипения и воя, в котором утонуло эхо бессильных угроз, заклятье лопнуло.

Хрисия вскочила с ложа — и едва не упала обратно, оглушенная воплями и стонами, душным смрадом и грохотом падающих камней, женскими криками и плачем младенцев, злорадным смехом тех, кто уже уверился в своей победе. Взор богини вмиг обратился к Левкапо — и она увидела, что сталось с ее детьми.

Стены пали, дома горели. Беломраморный храм лежал в руинах — это его падающие колонны виделись Хрисии в колдовском сне. Кровь убитых жриц смешалась с кровью жертвенных овнов и тельцов, оскверненный алтарь был разбит. Близ храма умирали, корчась, последние защитники, хотя вражьих трупов рядом валялось немало. А враги, опьяненные победой, с хохотом добивали уцелевших детей и гнали, точно скот, женщин — растрепанных, окровавленных, плачущих, по-прежнему тщетно взывающих к своей покровительнице.

«Отец мой Зевс, если это правда… Нет, мстить я стану потом. Сперва — спасти тех, кого еще можно…»

В мгновение ока Хрисия перенеслась из своих покоев на смрадную площадь Левкапо, где тускло мерцали факелы и веселились победители, глумясь над захваченными пленницами. Все огни вмиг погасли, а захватчики застыли, будто поглядев в глаза змееволосой Медузе. Плач и стон сменились воплями радости, сотни женских рук простерлись к Хрисии. Она же, объятая сиянием, точно двумя солнечными крыльями, шагнула ближе к тем, кто дерзнул осквернить ее город — не по своей воле, разумеется.

— За то, что вы сделали, — произнесла Хрисия, — я предала бы вас смерти. Но вы — лишь слепые орудия в руках того, чья ненависть бессильна, а черная душа рождает только подобные замыслы. Так будьте все отныне слепы до последнего своего дня и познайте сполна силу тех, кому в радость потешаться над слабыми.

Недавние торжествующие победители разразились воплями, еще более жалостными, чем их жертвы. С грохотом полетели на землю мечи, щиты и копья, награбленное золото и серебро. Воины тщетно терли глаза, шарили перед собой руками или в безумной ярости бросались на товарищей, терзая их ногтями и зубами, будто дикие звери. Нашлись и те, кто пал ниц перед богиней и запоздало взмолился о пощаде.

— Молите того, кто внушил вам это черное дело, — только и ответила Хрисия. — Прочь отсюда!

Налетевший ветер подхватил кричащих людей и понес прочь, заглушая гулом и свистом вопли и разгоняя душный черный дым. Освобожденные женщины и девушки толпой бросились к Хрисии, пали на колени, хватаясь за подол ее одеяния.

— Увы, бедные мои дочери, — произнесла она, — прежнюю вашу жизнь не вернуть. Даже тучегонитель Зевс, владыка всех богов, не в силах обратить время вспять — так прядут судьбы всех нас, смертных и бессмертных, неутомимые Мойры. Но я могу подарить вам новую жизнь, если вы готовы служить мне впредь, как служили прежде.

— Готовы, о светлокрылая! — отозвались женщины. — Мы — дети твои до самой смерти!

— Тогда встаньте и слушайте!

Женщины повиновались, как одна: замерев на месте, сжав руки у груди или простерев их к светлой своей владычице, они ждали ее слова. И слово прозвучало:

— Отныне вы сами обретете крылья и облик небесных птиц, который сможете надевать и сбрасывать, когда в том будет нужда. Вы покинете это скорбное место, которое я не смогла спасти по проискам моего врага, и поселитесь в святилище на горе Фтера. Вы станете подругами ветров и моими устами, руками и волей, быстрыми, как стрелы Аполлона и лани Артемиды. Вы будете белы и легки в птичьем обличье — и вечно молоды и прекрасны в человечьем. А теперь летите, дочери, ваш дом ждет вас!

По мановению рук Хрисии женщины исчезли. Вместо них в небе запорхали сотни белых птиц, похожие на голубей, но с более широкими крыльями, длинными хвостами и нежными хохолками на головах. Птицы стаей взмыли в посветлевшее небо и, издав дружный крик, словно последнее «прости» прежней своей жизни и дому, унеслись на восток, к горе Фтера.

* * *

— И ты думал, что теперь, после того, что ты сделал, я наконец полюблю тебя?

Хрисия расправила на плечах златотканый плащ, с которым соперничали блеском ее кудри, и сурово взглянула на давнего своего обожателя и брата по отцу. Хазм, сын Зевса и горной нимфы Орейны, лишь ухмыльнулся в ответ — как ухмылялся он в том сонном видении, которое наслал на Хрисию колдовским напитком.

— Нет, — сказал он, все так же улыбаясь, — я думал, что теперь, когда ты увидишь, что я могу сделать, ты поймешь, что напрасно противишься мне.

Хрисия усмехнулась ему в лицо.

— Ты так страстно желаешь стать отцом моего сына, о рождении которого мне напророчили Мойры?

— Нет, светлокрылая. — Хазм улыбнулся еще шире, как привык, вероятно, улыбаться смертным женщинам, соблазняя их. — Я желаю только тебя саму.

— А я тебя не желаю, — ответила Хрисия и прибавила с насмешкой: — Клянусь тучами Зевса и звездами на небесном челе матери моей, Фитессы, если все боги и смертные мужчины станут поступать так же, как ты, чтобы завоевать любовь женщин, жизнь на земле истребится сама собой.

Хазм нахмурился, глаза его злобно засверкали, и пальцы скрючились, словно он сам не знал, чего желает — стиснуть ими горло Хрисии или сжать ее в объятиях. Она же смотрела в почерневшее, искаженное лицо тем же спокойным взором и улыбалась.

— Ну так смейся, жестокосердная, — выдавил Хазм сквозь зубы, — если ты столь равнодушна к чужим страданиям. Я не допущу, чтобы мне предпочли какого-то смертного, чье тело — прах, а жизнь — тень, только потому, что так якобы предсказано. Я пойду к нашему отцу, он послушает меня…

— Отец? Ни за что. — Хрисия рассмеялась ему в лицо. — Вспомни, что он уже отвечал тебе, когда ты просил у него моей руки. А если дерзнешь принудить меня силой, горе тебе. Видно, козы, что спасли тебя когда-то, вместе с молоком напитали тебя строптивостью и упрямством.

Хазм в ярости скрежетнул зубами, помянув мятежных титанов и Тартар. С давних пор в божественных чертогах на Олимпе шептались, что мать его, Орейна, горная нимфа, наделенная вещим даром, увидела черное будущее новорожденного сына и бросила его в глубокую пропасть. Кровь Громовержца сохранила дитя, но он был обречен на муки голода, если бы его не вынесли на рогах и не вскормили горные козы. Одна из тех коз, как говорили, из потомков благословенной Амалфеи, способна была раз в год обретать на три дня и три ночи человеческий голос — она и поведала подрастающему Хазму о том, что с ним случилось. Поведала и пророчество о безнадежной любви и о поражении от руки смертного.

— Мое упрямство, — сказал Хазм, — еще принесет плоды, и ты ужаснешься, вкусив их. А пока знай, Хрисия, что любовь моя к тебе отныне стала ненавистью, и как прежде я желал счастья с тобой, так теперь жажду твоего унижения и горя. Если же пророчество сбудется и ты вправду родишь от смертного, я стану преследовать твоего сына, пока не погублю! И повинна в этом будешь одна ты!

— Ты грозишь внуку Зевса? — Хрисия насмешливо вздернула брови, хотя сердце ее невольно сжалось. — К тому же нерожденному? Как ты думаешь, что он на это скажет?

— То же, что говорил нам прежде, — вернул усмешку Хазм. — «На все ваша воля, и пусть каждый поступает как знает», — так сказал Громовержец, верно, златокудрая? Вот я и поступлю по своей воле, а ты — по своей. Посмотрим, чья окажется сильнее.

— Наш отец, — возразила Хрисия, — не дозволял тебе вредить смертным и допускать их гибель. А ты погубил целый город по своей прихоти и не позволил мне помочь им. И помни, что тебе вещие сестры тоже предсказали нечто. Надеюсь, ты не будешь столь глуп, чтобы позабыть о том, что препоны пророчествам лишь помогают им сбыться.

Хазм лишь бросил напоследок: «Посмотрим» и ушел, похожий на крылатого вестника беды в черном своем плаще. Хрисия заставила себя отвернуться и позабыть о тяжких думах, навеянных словами Хазма. Что ему осталось, кроме угроз? Никто еще не перепрял нитей, что тянутся из-под пальцев Мойр.

Вместо этого Хрисия задумалась о другом — о ясных глазах и светлой улыбке юноши, которого видела вчера во сне: перед тем она просила мать показать ей ее судьбу. И мать, ныне сияющая звездами в небе, а когда-то смертная гадальщица Фитесса, приютившая однажды самого Зевса под видом странника, ответила ей.

Юноша был красив и весел. Могучий стан его облекала львиная шкура, у пояса висела свирель — он пас овец близ стен своего города, — а рядом резвился белый пес. «Найди его, — прозвучало эхо неземного голоса, далекого, как звезды, и теплого, как руки матери, — и все, что было предсказано, сбудется. Твой сын станет великим героем».

— Я найду тебя, непременно, кем бы ты ни был… — прошептала чуть слышно Хрисия. — То, что предсказано вещими сестрами, должно исполниться…