Другой сын (джен)

Три вещи неизменны в офисе каждое Рождество. Пластиковая елка, украшенная неисправными материнскими платами и работающими электрическими гирляндами, стылый холод из-за выкрученного на минимум отопления и беспорядок. Обрывки подарочных упаковок, забытые на столах открытки, стикеры с уже неактуальными напоминаниями, фантомный запах хвои, которой никогда не было в этом стерильном пространстве, разделенном стеклянными перегородками.

Пару лет назад появилась четвертая неизменная вещь. Шон, без конца вертящий в руках просроченную скидочную карту из «Сефоры». Он сидит неподвижно, и в отблесках гирлянды посверкивает только тонкий прямоугольник пластика.

— Давай, Шон, собирайся, — Кевин подходит ближе. — Илай должен закрыть офис.

Шон не оборачивается. Карточка продолжает мелькать между пальцами.

— Она всегда устраивала шопинг перед праздниками, — говорит он в пустоту монитора. — И обязательно покупала целую гору всех этих бомбочек для ванны, питательных масок, скрабов с семенами маракуйи или с, черт возьми, куркумой… можешь себе представить?

Кевин смотрит на его ссутуленные плечи, обтянутые мятым пиджаком, но не притрагивается. Он помнит Шона в отглаженных рубашках и с боксами домашних обедов — до того, как Айрин не стало. Теперь Шон похож на зависшую программу. В рабочее время это не бросается в глаза. Его выбивают из колеи выходные и праздники.

— Я позвоню Стиву, — говорит Кевин.

Он знает номер сына Шона наизусть. Стиву двадцать, он учится в колледже и раз в несколько месяцев приезжает в Сипорт, чтобы забрать отца, когда тот окончательно «выключается».

Кевин отходит к своему столу и берет телефон.

Он дожидается Стива и помогает отвести Шона в машину. Спешить все равно некуда, он может потратить лишние полчаса.

Бостон перед Рождеством похож на город из темной сказки. Из той, в которой за праздничными украшениями прячутся ветхие стены зданий, где давно никто не живет, узкие улочки припорошены нетронутым снегом, а из-за улыбок сквозит холод и пустота. Ветер с Атлантики режет лицо и пробирается под одежду, пока Кевин идет к стоянке. Парковка под офисом закрыта на ремонт, и до ближайшей приходится совершать прогулку по набережной.

По вечерам здесь тихо. А сегодня — еще тише обычного. Внизу шуршат и скрежещут осколки льда, крошась о бетонные сваи. Пахнет морозом, солью и выхлопными газами. Ближе к стоянке людей становится больше, и пустота замерзшей во времени сказки разбивается об их смех, шорох пакетов с подарками и хлопанье дверцами машин. То и дело мелькают красные шапки Санты — в ближайшем торговом центре их раздают на входе.

Возвращаться в пустую квартиру, когда еще так рано, не хочется. В этом году Кевин даже не поставил елку. Он хмыкает, вспомнив, как критически важна была елка в детстве, заводит машину и, повинуясь порыву, едет в Фанейл-холл.

Все друзья и знакомые сейчас с семьями, искать компанию нет настроения, а вечер нужно как-то скоротать. Можно еще заглянуть к Дэйву в его бар и по совместительству дом, где пахнет стейками и крафтовым пивом, за барной стойкой подшучивает над гостями Келли, а их дети делают уроки или болтают с друзьями на угловом диванчике, и родителей этих друзей не волнует, что отпрыски проводят время среди пьянчуг, потому что… это такое место. Семейное.

И это максимум семейного уюта, который его ждет, потому что Кевин уже несколько лет не ездит к родителям на Рождество.

Почти никто из родни не ездит, на самом деле. Семьи, какой она была когда-то, нет с тех пор, как Базза арестовали, и родственники раскололись на два лагеря. Одни вместе с мамой искали лучших адвокатов, а вторые предпочли вообще не упоминать Базза в разговорах. Они сочувствовали Кейт, поддерживали Питера, когда скандал просочился в бизнес-круги и он потерял свой пост главы инвестиционного фонда, но на этом все.

Когда разразился скандал, Кевин как раз менял работу. Он не специально сбежал от семьи и ее проблем, нет. Просто так вышло. Он получил хороший оффер из Бостона и еще один из Сан-Франциско, но даже близость к Кремниевой долине не перевесила отсутствие нормальной зимы.

Той, которая швыряет в лицо пригоршни мелких льдинок, пробирает морозом до костей и напоминает, что ты еще жив. Или заваливает снегом, баюкает воем ветра с океана и шепчет впасть в спячку до весны.

Он снял квартиру в Бэк-Бэй, вечерами смотрел, как поток машин на Масс-Пайк бесконечно и гипнотически вползает под небоскребы, и таким образом оказался как бы на другой стороне. Тех, кто осуждающе хмурился, увидев заголовки «Сын чикагского инвестора обвиняется в преступлении: суд настаивает не менее чем на десяти годах заключения».

Кевин готов был поддержать родителей, но только не помогать с адвокатами. Базза никто не заставлял спать с несовершеннолетней, в конце концов.

Огромная елка возвышается у входа в Квинси-маркет. Тепло, шум голосов и звон посуды, умопомрачительные запахи пиццы, жареных каштанов и сладкой выпечки смешиваются в сплошное праздничное безумие. Все это обрушивается на Кевина сразу на пороге фуд-холла. В дверях его чуть не сбивает с ног девочка лет восьми в шубке ослепительно-розового оттенка, а потом ее старший брат, который гонится за ней с криком: «Вернись немедленно, нас ждут у тети Роуз!» Кевин усмехается про себя.

Это мило и забавно, но заставляет чувствовать себя как никогда чужим на празднике. Как йети или дикий зверь в заснеженном лесу, которого одновременно манит и пугает огонь, тепло и людской смех. Ему кажется, что если зарычать, дети тотчас разбегутся, как от настоящего волка или медведя.

Он проходит вглубь фуд-холла, съедает густой суп из морепродуктов, а потом заказывает несколько коробок с едой на вынос. Благословен будь тот, кто придумал еду на вынос. Без нее жизнь была бы куда более унылым и голодным времяпровождением.

Пока заказы готовятся — а в конце декабря всегда приходится ждать дольше обычного — он бесцельно бродит по магазинам. Но дежурные подарки давно куплены и разосланы в несколько кликов через «Амазон», а ему самому ничего не нужно. Новая квартира удобно обставлена, оборудована умными системами безопасности и современной техникой, в гардеробной висит повседневная одежда для любого сезона, кашемировые пиджаки и шерстяные пальто, а в сейфе в мерно жужжащем виндере хранятся дорогие механические часы. И зубная щетка никогда не теряется на своем магнитном держателе, а жидкость для стирки благодаря облачным сервисам не может закончиться неожиданно.

Паркинг жилого комплекса встречает привычным гулом вентиляции. Дверь открывается отпечатком пальца. За окном, как всегда, море красных и белых огней.

Кевин собирается плеснуть себе виски на два пальца и посмотреть что-нибудь из новинок «Нетфликс», например, свежий выпуск «Черного зеркала». Но едва он подходит к бару, как тишину квартиры взрезает вибрация смартфона.

На дисплее высвечивается: «Папа».

Кевин не ждет ничего особенного от разговора. Может быть, родители уже сели за стол. Теперь они отмечают Рождество в очень узком кругу — только Питер, Кейт и недавно овдовевшая тетя Лесли, которая перебралась в Чикаго поближе к невестке и деверю, а дети оплатили ей квартиру в доме с ассистируемым проживанием. Иногда приезжает Меган с семьей. Иногда присоединяется Фуллер, который снимает жилье где-то в Лейквью.

— Да, пап, — говорит Кевин. — С Рождеством!

Но в трубке не слышно обычных праздничных звуков. Нет музыки, никто не смеется и не кричит «передай привет Кевину!», чайная ложечка не стучит о блюдце. Голос отца раздается в пустоте, и ему вторит слабое эхо:

— Сынок, мама в больнице. Ты можешь приехать? У нее был инсульт, я… я не знаю, что делать, они говорят, что не могут дать никаких прогнозов…

А ведь он совсем старик. Голос надтреснутый, дрожит. И неуверенность в нем старческая, потерянная, как у человека, который вдруг понял, что лишился любой опоры. И чисто старческое «я не знаю, что делать». Старческое… или детское.

Черт.

Кевин до побелевших костяшек стискивает в руке так и не наполненный рокс для виски.

— Я прилечу ближайшим рейсом, па. Позвоню, когда куплю билет. С тобой кто-то есть?

— Фуллер уже едет, — говорит отец. — Здесь что-то со страховкой… они сказали…

— Ничего не подписывай, пока не приедет Фуллер, — перебивает Кевин. — Я скоро буду.

Он покупает билет через приложение. Двадцать четвертого вечером рейсы в Чикаго полупустые. Такси прибывает почти мгновенно, так что морозный ветер успевает лишь мимолетно обжечь лицо, прежде чем машина срывается с места.

Если в магазинах и кафе веселые толпы, то в аэропорту тишина, странно маленькая очередь на досмотр и пустые кресла в залах ожидания. Кевин привычно сворачивает в коридор ускоренного контроля — у него давно оформлена карта доверенного путешественника. Все предусмотрено. Все автоматизировано.

Только человеческие организмы не поддаются автоматизации.

Он погружается в прохладный синеватый полумрак бизнес-класса, как в вакуум. И все еще ничего не думает по поводу болезни матери. Ничего не чувствует. Нужно время, чтобы переключиться на семейный режим. К автономному слишком привыкаешь.

Последние пять лет мама полностью посвятила спасению Базза. Попыткам спасения. Адвокаты, апелляции, надзорные жалобы, частные детективы и экспертизы, чтобы доказать, что его вина была не так уж велика, тюремные счета… Гражданский иск от жертвы сожрал оставшиеся семейные накопления. Дом пришлось продать, чтобы выплатить компенсацию. Денег хватило на небольшую квартиру в не самом лучшем районе. Теснота не имела значения, все равно в просторных комнатах больше некому было жить.

Отец потерял должность сразу же. Ни одна компания не могла позволить себе топ-менеджера с сыном, судебный процесс которого гремел на весь Иллинойс. Удалось получить работу внештатного аналитика, чтобы оплачивать текущие счета и не чувствовать себя полностью выброшенным на обочину. А по апелляциям раз за разом приходили отказы, и даже лучшие адвокаты и частные детективы не находили ни одной соломинки, чтобы уцепиться — все было слишком очевидно.

Кевин перестал следить за попытками какое-то время назад. Теперь он пропускал рассказы о них мимо ушей и чаще общался с отцом, чем с матерью. Просто потому, что в ее отношении сквозил холодок обиды, и она отделывалась общими фразами. Она все еще любила всех своих детей, но так и не смогла полностью простить их за отказ помогать старшему.

Глядя в чернильную тьму иллюминатора, Кевин понимает, что не помнит, когда в последний раз слышал мамин голос.

С отцом он разговаривал по телефону, виделся по видеосвязи, но сейчас с запозданием узнает его в сгорбленной фигуре, замершей в ожидании на пустой скамейке у стены коридора.

— Они говорили, чтобы я шел домой, — шелестит отец, поднимая голову. — Говорили, что позвонят, если… когда… она проснется. Но я лучше пока подожду…

— Что произошло? — спрашивает Кевин как можно мягче. — Почему ты один, где Фуллер?

— Поехал встречать Линни. Я сообщил всем, твоя мама, она… вообще было непонятно, будет ли она жить. Очень сильное кровоизлияние. Она просто потеряла сознание и вся побелела… Я подумал, может, они захотят попрощаться.

Кевин молча смотрит на него пару мгновений. Потом шагает навстречу и обнимает.

Отец обнимает в ответ, хватаясь за плечи, как за спасательный круг. Он разом обмякает, словно ломается последняя опора внутри. А может, она давно сломалась, и только отчаянное усилие воли удерживало обломки вместе.

А потом отец смотрит на Кевина, и он узнает этот взгляд. Взгляд ребенка, которого бросили одного в толпе. Испуганного и ничего не понимающего.

— Она выкарабкается, — говорит Кевин. Он еще не знает ни прогнозов, ни текущего состояния матери, но говорит то, что первым приходит на ум, и понимает, что это не просто пустая фраза. Отец смотрит доверчиво, теребя в пальцах мятые обшлага пальто. — Все будет хорошо. Она справится. Когда ты говорил с врачами? Я найду кого-нибудь и узнаю новости.

— Это был отказ из Верховного суда, — произносит отец будто бы невпопад. — Бумага пришла сегодня после обеда. В ходатайстве отказано. Это была последняя инстанция. Я даже подумал, что теперь станет полегче. Некуда больше двигаться — и она со временем успокоится, смирится… Ты считаешь меня циником? Но кто мог знать, что так получится?

Кто мог знать… С самого начала было очевидно, что дело заведомо проигрышное. Кевин думает так сейчас, думал тогда и не беспокоился о том, делает ли это его циником. Если бы суд учитывал материнскую любовь как смягчающее обстоятельство, Базз бы давно был на свободе. Но суд учитывает только набор фактов.

Кевин тоже умеет работать с наборами фактов.

— Обширный геморрагический инсульт, кровоизлияние в желудочки мозга. Сейчас нарастает отек, — рассказывает лечащий врач. Его спокойный профессиональный тон раздражает, потому что вызывает еще больше беспокойства. Было бы проще, если бы все вокруг кричали и суетились. — Она дезориентирована. Вы ее сын? Когда ее привезли, она звала вас. Нам нужно ввести ее в кому, я могу впустить вас ненадолго, чтобы она успокоилась, прежде чем мы начнем седацию. Может быть, если она поймет, что вы рядом, показатели немного стабилизируются.

Кевин хочет сказать, что отказывается. Он не готов. Он еще не сменил режим, он еще ничего не чувствует. Он чувствует слишком много, чтобы с этим справиться.

Но дверь реанимации уже лязгает за его спиной. И он уже на все согласился.

Лицо матери кажется таким желтым, сморщенным и крошечным, что выглядит ненастоящим. Словно на подушке лежит кукла или какое-то потустороннее существо из тех, о которых в детстве рассказывали страшилки на заднем дворе, а потом Кевин боялся спать по ночам. Пока отец думает, можно ли считать его циником из-за облегчения после закрытия заведомо безнадежного дела, Кевин думает, насколько это глупо — бояться подходить к собственной матери. И подходит, останавливаясь вплотную к кровати и всматриваясь в открытые глаза.

Скучал ли он? Хотел ли внимания? Злился ли, что она отказывалась принимать очевидное? Он не знает. Не помнит. Он не может скучать или злиться на незнакомку, хрупкое тело которой лежит на высокой больничной кровати. Но это все еще его мама, и она звала его, и сейчас…

— Базз, — говорит она, с трудом поворачивая голову. Пальцы слабо шевелятся, пытаясь сжать край тонкого одеяла, но он то и дело выскальзывает. — Базз, сынок… ты пришел?

— Нет, мам. Я Кевин. Другой твой сын.

Он стоит на твердом полу. В Чикаго не бывает землетрясений. Но почему-то чудится, что пол давно ушел из-под ног, и он падает в темную пропасть. Внутри все сжимается, чувство, будто кто-то ударил под дых, и здравый смысл на мгновение отключается. На то мгновение, которого хватило, чтобы разрушить ее надежды. Нужно было сказать «да», назваться Баззом. Его впустили сюда лишь потому, что мать звала сына. Они хотели ее успокоить. А он сделал только хуже.

К счастью, ей все равно.

— Ах да… Конечно же, Кевин. Извини, милый, в голове все перемешалось… Так хочется спать…

Она закрывает глаза. Кевин тихо притворяет за собой дверь реанимации и приваливается к стене коридора.

Мимо скользят тени, которых он почти не замечает. Где-то — рядом — громыхает тяжелая дверь, и звук отдается пульсацией в висках. Деловитые голоса спорят о процедурах и дозировках.

Ожидаемо.

Он продолжает повторять себе, что это было ожидаемо и что мать не виновата, чтобы не думать, что прилетел напрасно. Хуже, чем напрасно. Усугубил ситуацию, снова все испортил. Но голоса теней спокойны, и безмятежное попискивание приборов здесь можно расслышать. Тихие сигналы падают в пустоту и уносятся в монотонно гудящую вентиляцию.

Просто испортил. Но хотя бы не разрушил.

Одна из теней отделяется от толпы и подходит к нему.

— Мистер Маккалистер, я Джозеф Раскин, финансовый администратор. Мы можем поговорить? Это касается дальнейшего лечения вашей матери. Дело в том, что ее страховка покрывает первые сорок восемь часов, но…

— Хорошо, ладно, — бормочет Кевин. Раскин говорит что-то еще, но его слова тонут, как в мокрой вате. Кафельное эхо больничного коридора начинает бить по ушам. — Я зайду к вам позже и оставлю свои координаты, высылайте туда все счета.

Это он может себе позволить.

— Дайте мне полчаса. Я скоро вернусь.

Он разворачивается и уходит, почти сбегает. От гулкости коридоров, писка приборов, пустоты материнских глаз. От бормочущего что-то Раскина и даже от отца, который все еще ждет где-то в холле. Запасной выход открыт, и там можно ни с кем не говорить. Кевину просто нужна пауза. Несколько минут. Всего несколько минут.

Он глотает колючий морозный воздух, почти задыхаясь. Легкие стынут изнутри, холод впивается в кожу. Отрезвляет. Еще пара минут. Нужно приходить в чувство и возвращаться. Ничего еще не решено. Проблемы требуют его участия.

Вместо этого Кевин бредет по дорожке, пока не оказывается у самого края больничной территории. За оградой шумит дорога. Через ворота проходит семья. Мальчик постарше и мать придерживают за плечи девочку помладше с загипсованной ногой и на костылях, а еще один маленький мальчик крутится поблизости.

Кевин прислоняется к ограде и наблюдает за этой процессией. Хочется курить. Он не курит, но иногда накатывает. Но сигарету негде взять, и территория клиники — место, свободное от курения.

Мелкие снежинки впиваются в кожу. Ветер беспрепятственно проникает под расстегнутое пальто. Из чьей-то машины доносится старая рождественская песня. Он не помнит исполнителя и не помнит, где слышал ее, но со дна памяти начинают подниматься, кружась, смутные воспоминания: мерцание гирлянд, запах запеченной ветчины и эгг-нога, высокие танцующие фигуры, неправдоподобно высокие, возвышающиеся над ним почти под потолок… мамин смех, голос, нежное «Да он уже совсем спит!» откуда-то сверху, и призрачное тепло…

Пальцы начинают стынуть.

— Мистер, вы такой грустный, — доносится снизу. Самый младший мальчик успел подобраться ближе. — У вас что-то случилось? Вы болеете?

— Мама болеет, — нейтрально отвечает Кевин. Этот ребенок напоминает его самого двадцать с лишним лет назад. Интересно, собеседники тогда тоже думали: «Ну и что я должен тебе отвечать»?

— О, мне очень жаль! — бодро выпаливает мальчик. — Надеюсь, она поправится! Почему она болеет? Вы ее расстроили? Моя мама всегда говорит, что однажды я вгоню ее в гроб!

Кевин невольно улыбается.

— Именно так. Не расстраивай маму, если не хочешь, чтобы она болела.

— Джонни! — зовет женщина. Ее почти не видно, начинается метель. — Пора домой, не надоедай людям!

— Простите. До свидания, — скороговоркой прощается Джонни и убегает, хрустя снегом под ногами.

Кевин провожает его взглядом, пока семья не грузится в машину и алые огни не исчезают в снежной пелене.

И думает, что он что-то упустил.

Что-то очень важное.