Рон-амур и все-все-все (гет)

— Негодяй! Мерзавец! Позёр!

Нет ничего более бодрящего с утра, чем ссора с женщиной. А если виноват ещё и не ты — то ещё и ничего более приятного для слуха.

Во всяком случае, для слуха Люциуса Малфоя.

— Ничтожество, лишённое стиля! Штрейкбрехер! Жалкий пожиратель заветренной пиццы!

«Однако!»

Бровь Люциуса сама собой поползла вверх, и он спешно выудил из кармана записную книжку. Вторая бровь присоединилась к ней чуть позже, когда до него дошло, что:

1) Голоса принадлежали как минимум трём разным женщинам;

2) Из кабинета генерального директора Дамблдора подобные вопли, по идее, вообще доноситься не должны были. Причём не из соображений субординации — здесь старик был до неприличия либерален — а просто потому, что никогда ни одна женщина, а тем более три сразу, не станут так изощряться, чтобы оскорбить того, кто никогда и не при каких обстоятельствах не смог бы составить им пару ввиду… личных предпочтений.

В последнем Люциус Малфой был экспертом: как никак, главой одного из самых прибыльных отделов корпорации «Амур» его сделало то, что в романтических комедиях и саге о Джеймсе Бонде называют «любовь-ненависть». Человек не тратит внимание на тех, кто ему безразличен, даже чтобы оскорбить.

Кстати, о внимании. Люциус уже сказал секретарю Дамблдора, что у него назначена встреча с директором, но только сейчас заметил, что у того в приёмной, похоже, опять новая девица.

«Возможно, эта здесь задержится», — мысленно заметил он. Во всяком случае, подбор цветов и фасона одежды (назвать подобное словом «вкус» было недопустимо) у директора и новой барышни-секретаря был схожим… Пышные кудри пыльно-блондинистого оттенка подхватывали не заколка и даже не карандаш, а вилка и — внезапно! — кисточка. На груди (впрочем, приличного размера) покоилась копия египетского ожерелья. В левом ухе секретаря крупной и уважаемой корпорации болталась длинная цыганская серьга, правое украшали четыре «гвоздика» и каф с драконом. Большие и как будто выпуклые бледно-серые глаза девицы были густо подведены, губы — не накрашены, платье вырвиглазного оттенка жёлтого кокетливо спускалось с одного плеча.

Зажмуриться бы и не смотреть, но информация важнее личного дискомфорта. Люциус скользнул небрежным взглядом по табличке с именем и склонился ближе к столу, пристально глядя секретарю в глаза:

— А не подскажете ли милая Луна… — заговорщическим шёпотом произнёс он, — кто так огорчил этих леди и почему они ругаются в кабинете директора?

Упомянутая Луна только набрала в лёгкие воздух, как из кабинета донеслось совершенно оглушительное «Ленивая задница!» и, чуть позже, «Коновал!»

Люциус поморщился:

— «Коновал»? Это в смысле…

Глаза девицы-секретаря стали ещё больше, хотя такое казалось совершенно невозможным, и она энергично замотала головой:

— Нет-нет-нет, я смотрела на прошлой неделе, это называется иначе. И к тому коню, который… — она пожала плечами, — ну, знаете? Который «не валялся»? Тоже не имеет отношения. Коновал — доктор, который ухаживает за лошадями.

— Не похоже на оскорбление… — задумчиво пробормотал Люциус.

— В словаре было сказано, что так ещё называют плохого доктора. Который делает что надо, но очень грубо, или не делает вообще, — словоохотливо пояснила Луна. — Я думаю, первое, потому что Рон обычно… Ох!

Она закрыла рот рукой (ногти выкрашены в яркий серебряный) и затихла. Похоже, директор категорически запретил распространяться о том, что происходило в его кабинете.

Что отчасти объясняло, куда делась Мариэтта Эджкомб, которая работала секретарём до прошлой недели. Её язык всегда был длинным. Ах, если бы только в буквальном смысле!

Итак, Рон. Один из этих пошлых любителей штампов по фамилии «Уизли». Дался им «Амур»! Устроились бы в «Нирвану» или в «Адреналин» на худой конец… Уизли действовали омерзительно быстро и жутко эффективно. А ещё они хорошо умели стрелять. Из-за них, да, из-за них отдел Люциуса уже пятый год подряд занимал второе место по результатам каждого месяца. Наконец-то на хоть одного из них кто-то пожаловался.

Люциус едва успел притушить вспыхнувшую на его лице мегаваттную улыбку злорадства до уместной: тёплой и дружеской.

— Я никому не скажу! — доверительно прошептал он, кладя свою ладонь поверх её. — Но раз мы уже поняли, кто главный герой утра, может, вы расскажете мне — по секрету — чем он сумел так разозлить трёх женщин сразу, и как минимум одну — дважды?

Луна аккуратно убрала свою руку из-под его пальцев, похоже, совсем не впечатлённая ни его дедукцией, ни актёрскими способностями:

— Я знаю, как у вас получилось угадать. Раз я смотрела слово «коновал», значит, кого-то уже ругали этим словом, причём недавно и в кабинете директора.

В её пристальном взгляде читалось явное осуждение. Ладно… не особенно-то и хотелось. Какая разница, за что выдерут Уизли? Главное, что это состоится! Люциус уже хотел усесться в кресло и уткнуться в журнал, когда Луна неожиданно продолжила:

— Там Грейнджер, Чанг и Паркинсон. В конце концов, когда они закончат, вы и так всё узнаете… Чжоу и Панси обвиняют Рона, что он сорвал своим выстрелом их разработки. У Панси хотя бы частный случай, а вот у Чжоу… была заявка на масс-обстрел.

— Масс-обстрел? — поднял брови Люциус. — У Чанг?

Ну и ну! Вот так Флитвик, вот так отдел тихонь и книжных червей! Вечно они плетутся в самом хвосте, отираются в лабораториях и на производствах, где люди скорее влюбятся в новый вид бактерии, чем в коллегу за соседним столом… а потом берут банк. Но… как? И вдруг до него дошло:

— Университет! Ну конечно! — Люциус даже в ладоши захлопал. — Харизматичный лектор, предмет бесплодных девичьих грёз, который всем вежливо и твёрдо отказывает, но с такой грустью во взгляде, что каждая думает: ещё чуть-чуть — и она станет «той единственной»? Я угадал?!

Девица-секретарь серьёзно и, как показалось Люциусу, уважительно кивнула:

— Верно.

И тотчас вернулась к своим бумагам. Вот так: без «ну ладно», без «хорошо поболтали», даже без «извините, я занята»! Неприятно, когда ты вынужден общаться с теми, с кем не хочешь, но когда они ещё и заканчивают разговор первыми… И что он сделал не так? Даже постарался не смаргивать слёзы при взгляде на её жёлтый сарафан. Женщины… абсурдные создания.

До кресла Люциус так и не дошёл. Долю секунды спустя дверь кабинета открылась со звуком пушечного выстрела и оттуда спиной вперёд выскочила Панси Паркинсон. Спущенная петля на её колготках зияла будто дыра в бюджете его отдела, которую наверняка проделала неудача Панси со случаем того преподавателя.

— Я этого так не оставлю! — погрозила она наманикюренным пальчиком недрам кабинета, резко развернулась на четырёхдюймовых каблуках и была такова.

Следом пронеслась — на этот раз молча — Чжоу Чанг. Её лицо промелькнуло мимо слишком быстро, но Люциус мог поклясться, что в глазах Чжоу стояли слёзы, а в углу левого потекла тушь.

Замыкала шествие Гермиона Грейнджер. Безупречный деловой костюм, идеальный макияж, но волосы! Казалось, ярость наэлектризовала и без того пышную гриву Грейнджер до чего-то близкого к афрошару. Она поспешила вслед за своими товарками по несчастью… и здесь ей на глаза попался Люциус.

— Вы!!! Это всё из-за вас!

Вопль ярости оборвался чем-то, подозрительно похожим на рыдание, но не успел Малфой что-либо сказать или сделать, как Гермионы и след простыл. Наступила тишина.

В дверях нарисовался Рон. Прислонился к косяку, прикрыл глаза и с выражением вселенской усталости на лице произнёс всего одно слово:

— Женщины!

Неожиданно для себя, Люциус обнаружил, что смеётся. Впрочем, смеялся и Уизли, и директор Дамблдор, и даже эта странная девушка Луна с фантастически подходящей для их работы фамилией Лавгуд и невероятными выразительными глазами…