Огонь, иди со мной (гет)

«Чем я пахну?»

Шёпот тише ветра в листве. Смех, щекочущий уши, мерцающий, как огонёк, струящийся по краю бумаги — вдоль позвоночника, выше, глубже, до дрожи в ногах, до сердца, до чресел, въедающимся в кости пламенем.

«Чем я пахну для тебя?»

Не голос, а эхо голоса. Воспоминание в оглушительной тишине леса.

«Не смей так говорить! Не смей… — его хриплый шёпот на едином выдохе. Еле слышно, с присвистом: — Прочь!»

Задержать дыхание, пока она не уйдёт, не сгинет, пока ветры не развеют будоражащий, сводящий с ума аромат. Цветок папоротника. Огненный цветок. Даже если закрыть глаза и заткнуть уши — не поможет.

Меж обычными лесными тварями она ходила, будто тень: невидимая, неосязаемая. Их ночные глаза видели лишь серое, а нюх не знал отравы, заключённой в пыльце иной стороны. И только под его веками красный плащ с капюшоном пылал ожогом.

Послание, адресованное ему одному.

Но кем же была эта ведьма, что явилась по его про́клятую душу? Почему даже чуткие олени не сходили с тропы, когда она скользила по ней?

«Может, она лишь призрак?»

«Может, я утратил разум?»

Вдруг пыльные годы, проведённые в глухом лесу, в одиночестве, в изгнании, сломали единственное, что выжило, когда отказало тело, превратив его в алчущую нечисть? Он должен выяснить, чья это игра: фантазии — или живой женщины из плоти и… крови.

В ответ на запретное слово клыки удлинились, царапнув по нижней губе.

Он судорожно вздохнул, оседая на землю и прикрывая глаза.

Ни сна, ни отдыха, ни передышки. Лишь одиночество и жажда. Извращённое, вывернутое стремление к жизни, которой у него больше не было. К теплу. К запахам. К голосам.

Единственной в своём роде твари голос ни к чему: ей не с кем разговаривать. И его язык, казалось, заржавел и запёкся во рту. Он заставлял замолчать птиц. Оставлял сильных, горячих и быстрых как стрела оленей холодными и неподвижными. Он пах мускусом бобров и сладковатым запахом шмелиных гнёзд. На время. Пока не истощится взятая взаймы жизнь.

Но больше всего ему не хватало того, чего не могли ему дать пугливые лесные создания: души.

Незнакомка в красном заставила жажду проснуться с новой силой, разбередив старую рану, — сосущую пустоту на месте сердца.

Он встрепенулся. Ноздрей вновь коснулся гипнотический аромат, но в этот раз он не стал задерживать дыхание, а пошёл на запах, торопясь и спотыкаясь, будто пьяный. Он вывалился из подлеска ей под ноги, трясясь как в лихорадке. Она положила руку ему на голову, и из-за завесы дурмана до него донеслась призрачная нотка соли и розмарина: так пахнет пот бледнокожих сероглазых шатенок.

Он поднял на неё взгляд и увидел улыбку — добрую, почти сочувственную.

— Так вот ты какой, волк над волками, тайна леса… — прожурчал её голос с запахом вяжущей, незнакомой горьковатой сладости. — А говорили, будто ты чудовище.

— Я чудовище, — невнятно пробормотал он, едва не порезав язык о заострившиеся клыки. — Зачем ты… Я не могу… Пожалуйста!

— Так мне тебя отпустить? — полукружьями взлетели крылья тёмных бровей.

— Да… Нет! Нет-нет-нет, — он ткнулся в её руку, задыхаясь, едва не плача от пронзительной боли, пронизывавшей всё его существо. Если он вновь останется один, то просто этого не вынесет.

— Если я буду твоей, станешь ли ты моим? — тихо, но отчётливо произнесла она.

Он перестал возиться и замер.

— Моей?..

Огонь, полыхавший в том месте, где у людей было сердце, сжигал заживо. Он хотел её. Нежность пальцев, блеск волос, задумчивый зимний холод взгляда, ароматное, сдобное тепло, которым веяло от её фигуры. Шум её крови в его ушах был нестерпимым, как грохот водопада.

Он не смог даже сказать «да»: только кивнул. Она улыбнулась. И протянула ему запястье с пульсирующей голубой жилкой.

— Договорились.

Когда он утолил жажду, она прошептала ему на ухо приказ.

— Но я не…

— Тс-с! — прохладный палец лёг на окровавленные губы. — Ты обещал. Теперь ты мой.

* * *

Под низкими сводами харчевни струился дым. Поленья в камине трещали и плевались смолой, бросая красные отблески на лица завсегдатаев, сошедшихся за нетрезвым спором о давних временах, заморских нравах и политике.

— Они слабаки! — плотник, худой что твоя доска, бахнул костлявым кулаком по столу. — Только наскоком дела решают. Не выйдет — драпают, поджав хвост. Завязли в лесах — и всё, поминай как звали!

— Да ну? — хрюкнул его собутыльник, дюжий кузнец из соседнего села. — Не больно им леса мешали, пока они на Зверя не напоролись!

— Сказки это, — проворчал плотник. — Дурного пошиба к тому же. Будто некому зад надрать чужакам, кроме нечисти!

— Вот и надрал бы, храбрец, то же мне. Где ты был, когда они за околицей стояли?

— Где я́ был?!

— А ну хватит! — хозяин с грохотом водрузил кружки на стол. — Кто против них, тому я всегда пиво поставлю, будь он хоть дракон с пустошей! За Зверя не скажу, а вот ведьму, что сжила чужаков со света, помню… Красотка. За такой любой на край мира пойдёт. Может, и правду говорят, что она натравила на пришлых пагубу из лесов… Да так, что те до сих пор трясутся.

— А что с ней потом стало? — спросил вдруг один из путников, что пришли по тракту вчера.

— Она его ножом заколола, — встрял кузнец. — Чтобы, значит, никого больше не задрал. А потом и себя… от позора. Она же…

— Я другое слыхал, — плотник сделал торопливый жест, отваживающий нечисть. — Что она такая, как он стала. И по ночам…

— Вот удружил, — хмыкнул в усы хозяин харчевни. — Эй, дорогие гости! Наш дом защищён от нечисти водой, огнём, металлом и словом. Спите спокойно.

Пожевал губу и задумчиво продолжил:

— Слышал, будто она хотела его заколоть. Но не смогла. Привязалась, значит. Вот тут его проклятие и спало.

— Да брось, кто привяжется к чудовищу?

— Женщина! Да ещё и ведьма к тому же.