Вкус дождя (джен)

Она лежала в пыли уже второй день. Левая рука сломана в двух местах и распухла так, что пальцы раздулись и онемели. Левый глаз заплыл кровью, из уха сочится что-то липкое и тёплое. Её зовут Ветка. И она — единственная, кто уцелел после того, как каньон рухнул.

Боевая фура «Кровавая Мэри» перевернулась на бок, как дохлый кит. Из пробитого бензобака потекло драгоценное топливо, смешиваясь с песком и превращаясь в чёрную липкую кашу. Трое её братьев лежат в двадцати шагах. Старший, Чугун, всё ещё сжимает в руке обрез. Его глаза открыты, но смотрят они внутрь черепа — туда, где больше ничего нет.

Ветка не плачет. Она давно разучилась. Она помнит только вкус пыли и железа.

— Вставай, — говорит она себе. Голос хрипит, как ржавый грейдер. — Или умрёшь здесь. И тогда они победят.

Кто «они»? Те, кто загнал их в этот каньон. Газтаунские псы на шипастых «Лансерах». Восемь машин. Два десятка стволов. У Чугуна было только шесть патронов и вера в то, что боги пустоши не оставят своих. Оставили.

Ветка поднимается. Мир плывёт, но она находит точку опоры — обгоревший обод колеса. Здоровой рукой нащупывает флягу, внутри — два глотка. Она делает один и давится. Во рту — вкус бензина и старой крови. Неважно.

Она знает, что они вернутся. Чтобы забрать фуру, чтобы добить раненых, чтобы снять с неё штаны — потому что женщина в пустоши стоит дороже патронов.

Ветка заползает под днище «Кровавой Мэри». Там, в тайнике, приварена жестяная коробка. Отец учил: «Никогда не тащи с собой всё. Всегда оставляй козырь в рукаве». Коробка открывается с воем. Внутри — самодельный взрыватель, банка с поражающими элементами (гвозди, гайки, осколки стекла) и два метра бикфордова шнура. И одна-единственная фотография, выцветшая до желтизны. На ней мама — красивая, смеющаяся, с длинными волосами, каких Ветка никогда не видела вживую. И дерево — зелёное, настоящее.

Ветка суёт фото за пазуху. Оно греет грудь, как живое.

Она работает быстро, хотя каждое движение отдаётся тупой болью в плече. Взрыватель крепится к бензобаку. Шнур она протягивает вверх, на крышу перевёрнутой фуры. Там, за мёртвым телом пулемётчика, можно лечь и ждать.

Ждать — это самое страшное. Тишина пустоши давит на уши. Ветка слышит, как песок пересыпается с бархана, как где-то далеко воет собака — или уже не собака, а что-то, что родилось после радиации и голода. А потом она слышит их.

Моторы: сначала один, потом три, потом все шесть, что уцелели. Они подъезжают медленно, осторожно, как гиены, чующие кровь.

— Чугун! — кричит кто-то снизу. Голос наглый, хозяйский. — Эй, Чугун, ты жив? Мы пришли забрать твой хлам!

Тишина. Газтаунские переглядываются. Их вожак — тощий, с лицом, закрытым маской из человеческой кожи, — спрыгивает с «Лансера». Он подходит к телу Чугуна, пинает его ботинком.

— Сдох. Все сдохли. Шлюхи, берите тросы, цепляйте фуру.

Ветка задерживает дыхание. Она смотрит на шнур в своей руке. Один конец зажат в кулаке, второй уходит вниз, к бензобаку. В голове стучит: «Сейчас или никогда. Сейчас или песок».

Она ждёт. Ждёт, пока под фурой соберутся почти все. Пока вожак не полезет в кабину, чтобы проверить, не осталось ли патронов. Пока самый молодой из газтаунских не поднимет голову и не увидит её.

Их взгляды встречаются. Ему лет пятнадцать, на лбу — свежее клеймо. Он открывает рот.

Ветка чиркает зажигалкой. Шнур шипит, плюётся искрами. Три секунды.

Она не слышит криков. Она слышит только гулкий удар, который вышибает воздух из лёгких, и чувствует, как фуру подбрасывает вверх, словно игрушку.

Огненный гриб вырастает над обрушенным каньоном. Волна жара сбивает её с крыши, швыряет в песок. Мир гаснет на мгновение — и возвращается звоном в ушах и запахом палёного мяса.

Ветка поднимается на четвереньки. Внизу — воронка, обломки, огонь. Ни одного целого «Лансера». Ни одного живого тела. Только Чугун по-прежнему лежит у края, и его лицо теперь чёрное, обугленное, но глаза всё так же смотрят внутрь.

Она достаёт из-за пазухи фотографию. Уголок оплавился, но мама всё ещё улыбается. Дерево всё ещё зелёное.

Ветка смотрит на восток. Там, за горизонтом, говорят, есть Зелёные Земли. Там идёт дождь. Настоящий. Она никогда не видела дождя. Только слышала рассказы матери, а мать — от её матери.

— Я иду туда, — шепчет Ветка. — Я иду за дождём.

Она подбирает обрез Чугуна. Находит флягу с водой у мёртвого газтаунского. Забирает его штаны — свои порвались. Идти придётся долго: два дня до старой трассы, потом на восток, мимо соляных озёр. Правая рука справится, а левая — потом, когда-нибудь, может, срастётся.

Она делает шаг. Потом второй. Песок скрипит под подошвами, как молитва.

Ветка не оборачивается. Там, позади, остались кости её братьев и обещание, которое она дала себе: никто больше не назовёт её шлюхой. Никто не отнимет у неё право умереть под дождём.

Она идёт. И пустошь остаётся позади — горящая, воющая, мёртвая.

А в её груди бьётся маленькое, зелёное, живое. Как дерево на фотографии. Как семя, которое проросло сквозь пепел.

И этого никто не сможет отнять. Даже пустошь.