Никто не будет пить чай в лавке на границе с Лютным (джен)

Тео Нотт почти уверен: ни одному зеркалу не удастся его прикончить. Беда в том, что с этими артефактами никогда не знаешь наверняка.

— А ты делаешь успехи, — лениво комментирует он вслух, глядя на своё отражение, которое показывает ему язык. Настоящий Тео язык не показывает никогда, это было бы ребячеством. — Я оценил, правда.

На стекле на секунду проступают отпечатки пальцев — будто кто-то с той стороны дотронулся до поверхности. Но на это Тео лишь отмахивается:

— Ну нет, драматичные жесты оставь для театральных представлений.

Отпечаток с шипением исчезает, а через секунду в стекляшке уже вовсю идёт парад покойников. Ничего нового. Сперва в зеркале появляется его мать — молодая и красивая, несмотря на болезненную бледность. Следом за ней — отец: как бы сложно ни было это принять, не так уж Тео от него и отличается, почти один в один, разве что возраст не сходится.

— Надо же, страхи детства, жуть как оригинально, браво, — демонстративно зевает Тео. — Ты точно тёмный артефакт, а не пособие по психоанализу? Я слышал, магглы таким промышляют.

Стекляшка темнеет — от злости, наверное, — а Тео довольно ухмыляется. Больше недели он возится с «Зеркалом семи лиц», но никак не найдёт с ним общий язык. Информации об артефакте критично мало: года три назад разрушители проклятий изъяли его из конфискованного поместья одной древней семьи — родни то ли Розье, то ли Прюэттов. Хотя все они, и Нотты в придачу, — одна сплошная родня, только вот с тёплыми семейными отношениями у них не задалось... Словом, потом след теряется, ясно только, что зеркало оказалось в мастерской Тео на Косой аллее окольными путями, всё благодаря полезным знакомствам с торгашами из Лютного.

Тео рад такому пополнению в коллекции, если не брать в расчёт крошечный нюанс: зеркало сходит с ума. Шесть отражений его последней владелицы, какими бы они ни были, пропали. Осталось одно, которое никак не сгинет и то и дело показывается на стеклянной поверхности, хотя хозяйка уже больше века как исчезла при невыясненных обстоятельствах. Теперь одно из её «лиц» жуть как хочет то ли вырваться наружу, то ли, наоборот, затянуть кого-то к себе в зазеркалье. Если верен первый вариант и попытки увенчаются успехом, то по Косой аллее начнёт гулять очень злая ведьма из альтернативной реальности, и кому-то придётся убирать за ней. А Тео не любит убирать за другими, ему даже пыль с полок смахнуть лень. Его максимум в хозяйственных делах — вскипятить чайник.

Иногда Тео размышляет о том, что в следующей жизни и сам хотел бы стать чайником. Стоять себе на плите, тихо кипеть и ни о чём не волноваться. Уж точно он не стал бы переживать о необходимости войти в это зеркало и разобраться наконец с отражением. Чайники вообще далеки от таких забот.

Откусывая наспех приготовленный сэндвич, Тео возвращается в кресло и открывает свой журнал наблюдений.

День восьмой. Артефакт продолжает демонстрировать агрессивное поведение. Методы: визуализация страхов.

Разумная рекомендация: полная изоляция зеркала от любого внешнего воздействия.

Рискованная рекомендация: проведение ритуала экзорцизма. Видел такое в маггловском кино — зрелищно, хоть и совершенно неправдоподобно.

Отложив записи, Тео неосознанно глядит на стену напротив: там висит безвкусный пейзаж с озером и лебедями. Он стащил его из отцовского кабинета где-то за секунду или две до того, как поместье конфисковали министерские проныры. Следовало бы прихватить что поценнее, хоть даже самый вшивый артефакт. Абсурд заключается в том, что Тео вынужден был смотреть на эту картину всякий раз, когда отец вызывал к себе на «серьёзный разговор», — но уж как вышло. Теперь отец мёртв, а с покойниками и их предпочтениями в живописи спорить бесполезно, вот пейзаж и продолжает мозолить глаза.

— Итак, — кивает Тео зеркалу. Кто-то сказал бы, что это безумие — разговаривать с неодушевлёнными предметами. Но для Тео было бы бо́льшим безумием работать с ними молча. Это же как минимум невежливо. — Пора бы нам с тобой разобраться.

Под «разбирательством» он подразумевает своё намерение прислушаться к тому, что зеркало может ему рассказать. Это что-то вроде авторского метода Тео по взаимодействию с артефактами: если быть достаточно внимательным, они обязательно хотя бы намекнут. И сейчас до Тео доносится гулкое эхо выборов людей, которые когда-то имели глупость посмотреться в это зеркало.

Как вдруг Тео различает в этой какофонии знакомый женский голос:

— Если верить теории сосуществования множественных временных линий, каждое отражение — не альтернативная версия жизни, а суперпозиция выбора.

А следом совсем другой голос, тоже женский, но звучит сипло, словно его обладательница только проснулась:

— Ты ведь придёшь ко мне?

Тео распахивает глаза, чувствуя себя так, словно очнулся от жуткого кошмара.

— Грейнджер, — Тео озвучивает свою догадку. — Какого боггарта ты тут...

Артефакт замолкает, снова притворяясь простым зеркалом, в котором виден удивлённый мужчина с чашкой чая и наполовину съеденным сэндвичем. И тут же собственное отражение показывает Тео средний палец.

— Остроумно, — хмыкает Тео. — Изящно, прямо как наш профессор по уходу за магическими существами. Знаешь такого, кстати? Хотя вряд ли он вообще смотрится в зеркала.

Допив чай и привычно оставив у зеркала включенный ночник, Тео идёт спать. Голос Грейнджер всё ещё звучит в ушах, и это раздражает. Он не вспоминал о ней пять лет, и лучше бы так и продолжалось.

Этой ночью, засыпая под тихое бормотание артефактов, Тео видит во сне библиотеку Хогвартса: сосредоточенная девочка с растрёпанными волосами настойчиво объясняет ему теорию множественности реальностей таким тоном, будто он полный идиот.

Хуже любого кошмара, честное слово.

* * *

В лавке Тео есть полка, где в один ряд стоят будильник, монокль и музыкальная шкатулка. Казалось бы, ничего особенного, только вот будильник обижается, если на него не посмотреть ровно в полдень, и принимается трезвонить что есть мочи или особенно громко тикать, а шкатулка напевает грустные песни, если её долго не открывать. Монокль там так, для баланса, он разве что тускнеет во время сильных морозов. Так что Тео часто просыпается от тиканья или музыки.

Но это утро начинается с колокольчика. Открывая глаза, он с минуту лежит, пытаясь убедить себя, что звон ему приснился.

— Если ты грабитель, — говорит Тео в потолок, — заходи без стука, к чему эти условности? Если клиент — приходи после полудня. Если сборщик налогов — считай, что я банкрот.

Но колокольчик вновь звонит, так что с одеялом и подушкой приходится распрощаться. Прямо в пижаме спустившись со второго этажа вниз, где размещается клиентская зона, Тео обнаруживает на пороге пожилого волшебника в старомодной остроконечной шляпе.

— Вы ведь мистер Нотт? — спрашивает гость. — Мне передали, что вы мастерски чините странные вещи.

— Я предпочитаю формулировку «работаю с артефактами, у которых сложная судьба». И которые никто другой не берётся чинить, — поправляет Тео, думая о том, что из-за этого старика пропустил утренний чай.

— Ну, то есть со странными вещами? — Волшебник смотрит на него с недоумением, но всё же достаёт из большой сумки часы: старые такие, с кукушкой, которая застряла и теперь неказисто торчит из домика.

— Я вообще-то артефактор, — реагирует Тео, — а не часовщик.

— У этих часов не такая уж и простая судьба, знаете ли, им как минимум два века!

— Но это всё ещё просто сломанные часы. — Старик смотрит на него с такой надеждой, что Тео чувствует себя последней сволочью. И, сдаваясь, вздыхает: — Так и быть, зайдите за ними через неделю.

Волшебник расцветает и покидает мастерскую едва ли не вприпрыжку. А кукушка смотрит на Тео застывшими глазами.

— Эй, пташка, и почему я не умею отказывать? — спрашивает он.

Кукушка не отвечает.

* * *

После обеда колокольчик звонит снова. На секунду Тео кажется, что магии зеркала удаётся до него дотянуться и на первом этаже, потому что на пороге стоит Гермиона Грейнджер. И что эта ведьма, спрашивается, забыла в его лавке?

— Нотт, — коротко кивает она.

— Какой неожиданный визит, Грейнджер, — Тео отступает в сторону. — Только учти, если какой-то из артефактов на тебя нападёт — я умываю руки.

Даже не улыбнувшись, она бегло осматривает первый этаж: заваленные полки, пыльные витрины, коллекцию черепов в углу, что Тео держит для антуража.

— У тебя тут мило, — выносит вердикт, поджимая губы. — Прямо как в музее тёмной магии в Болгарии, только вот с названием ты не заморачивался, да?

Это правда: над входом в лавку уже почти пять лет висит деревянная вывеска с выжженными буквами: «Нотт». Как у портного или адвоката. Как у человека, который занимается своим делом и не видит смысла это дело как-то по-особенному называть. А что, почему Флоришу, Блоттсу, Фортескью и даже Горбину с Бэрксом можно, а Тео нет?

— Не думаешь добавить приписку «ремонт и скупка артефактов» мелкими буквами? — предлагает Грейнджер.

— Мелкие буквы — это для тех, кто в чём-то не уверен. А клиенты, которые знают, зачем пришли, находят мою лавку без проблем. Кто не знает — проходит мимо. Ну а если кто случайно забрёл — заходи, чай пей, артефакты смотри, я никого не прогоняю.

— Никто не будет пить чай в лавке, которая находится на самой границе с Лютным переулком, Нотт, — до обидного уверенно заявляет Грейнджер. — Но давай к сути: вчера Министерство зафиксировало всплеск нестабильной магии на Косой аллее. Источник — твоя лавка, — её взгляд цепкий. Так обычно смотрят на подозреваемых.

— И Министерство послало тебя? Лично? — Тео не скрывает скепсиса.

— Я занимаюсь опасными артефактами, — отрезает она. — Если у тебя здесь что-то есть, ты обязан был это зарегистрировать. А в нашем реестре сейчас не фигурирует ни один артефакт по этому адресу.

Вообще-то из них двоих только Тео по-настоящему занимается опасными артефактами. А Грейнджер — простой клерк. Ну, может, высокопоставленный клерк, но не более.

— У меня много чего есть, — Тео лениво облокачивается на прилавок. — Предоставить список? Пункт первый: коллекция чайных ложек с проклятьем вечного холода. Неплохо остужают горячие напитки, между прочим. Пункт второй: зеркало, которое иногда показывает неприличные жесты…

— Я поднимусь наверх для осмотра, — перебивает она.

— Без приглашения? Это что, обыск?

— За последние четыре года на тебя поступило семь жалоб и три анонимных доноса, а также задокументирован один случай незаконного хранения проклятого объекта... Я успела изучить вопрос с утра, — сообщает Грейнджер, уже поднимаясь по лестнице.

Тео остаётся лишь следовать за ней.

— Ты всегда была такой наглой и бесцеремонной, или это Министерство обязывает?

— И то, и другое.

— То есть должность усугубила твой скверный характер?

— Именно, Нотт.

* * *

Зеркало стоит в углу на втором этаже: ткань, которой Тео обычно его накрывает, сползла, и в отражении отчётливо видна сидящая в кресле голубоглазая незнакомка, которой здесь на самом деле нет. Тем не менее, она постукивает пальцами по подлокотнику, и Тео отчётливо слышит звон от браслета из чёрных камней на её запястье.

— «Зеркало семи лиц», — объясняет Тео, не дожидаясь вопросов. — Артефакт высшей категории редкости, показывает альтернативные версии человека. Сейчас ты можешь наблюдать сбой, — он кивает на женщину в кресле, — вероятнее всего, это отражение последней хозяйки артефакта.

Пока Грейнджер подходит ближе, ведьма в отражении поворачивает голову и смотрит прямо на неё. Молча.

— Почему оно не зарегистрировано в Министерстве, позволь спросить?

— Потому что я его лечу, — Тео садится в своё кресло у окна. — Если я зарегистрирую его, ваши умники начнут тыкать в него палочками и выпустят эту даму погулять, а то и вовсе случится что похуже. Мне казалось, я делаю всем одолжение.

— Вчера около девяти часов вечера был всплеск, — повторяет Грейнджер. Тео видит, как в её голове крутятся шестерёнки. — Что ты делал в это время?

— Я ничего, а вот оно, — Тео указывает на зеркало, — показывало тебя. Если точнее, оно принялось транслировать твой голос, выдало какую-то заумную цитату про суперпозицию выбора.

— Почему меня?

— Понятия не имею, — Тео пожимает плечами. — Может, у тебя богатый внутренний мир. Может, зеркало просто решило пошутить. Оно умеет, между прочим, хоть и скверно. Вчера показывало мне мёртвого отца — просто умора.

— У тебя неоднозначные отношения с артефактами, Нотт.

— У меня неоднозначные отношения со всем миром. Присаживайся, если не боишься запачкать министерскую мантию. — Он кивает на кресло в стороне от артефакта, заваленное литературой, и предупреждает: — Только книги смахни.

Грейнджер аккуратно складывает книги в стопку у кресла и садится. А Тео вдруг понимает, что в этой комнате пять лет не было никого, кроме него и артефактов. А теперь здесь она, и это ощущается так неправильно, будто к нему в дом забралась стая кентавров.

— Рассказывай, — говорит Грейнджер тоном, не терпящим возражений, — всё, что знаешь об этом артефакте. Если, конечно, не хочешь, чтобы сюда пришла официальная проверка с командой авроров. Они бы изъяли у тебя все незарегистрированные артефакты, то есть... Как я понимаю, вообще все твои артефакты.

— Не обязательно мне угрожать, Грейнджер, можно просто вежливо попросить, — с притворной обидой вздыхает Тео.

Он протягивает ей свой журнал наблюдений: мол, изучай сколько влезет, тут все подробности за восемь дней. Грейнджер тут же погружается в чтение, параллельно то и дело что-то уточняя:

— Тут ты пишешь, что зеркало вибрировало, когда ты на ночь выключал свет. Но никак это не комментируешь...

— Ничего удивительного. А тебе бы понравилось торчать здесь в полной темноте?

Грейнджер оказывается на удивление внимательной слушательницей. Разве что в какой-то момент отвлекается, принимаясь перебирать книги у кресла и расставлять их на полки в шкафу. Бормочет что-то о том, что «система повышает эффективность, Нотт, как можно жить в таком хаосе?»

Хотя Тео уверен: только в таком хаосе и можно жить.

* * *

Грейнджер торчит у него до самого вечера, хотя могла бы уйти час назад — как минимум. Про зеркало он рассказал всё, что знает сам, пора бы ей и отчётом заняться. Или что там делают чиновники в Министерстве?

— А это что? — она обнаруживает на одной из полок потрёпанный «Калейдоскоп грёз».

— Эта штука показывает сны: смотришь в калейдоскоп — и видишь, что тебе снилось прошлой ночью. Мне повезло выкупить его за пару галлеонов, так как он был сломан: вместо снов показывал страхи, причём чужие. Вот смотришь ты в калейдоскоп, а он тебе раз — и показывает то, чего боится твой сосед, или жена, да хоть случайный прохожий. Только представь, каково это: узнать таким образом, что твоя невеста боится тебя самого. Неприятно.

Грейнджер осторожно касается калейдоскопа, спрашивая:

— Можно посмотреть?

— Министерству всё можно. Правда, обычно вы и не спрашиваете.

Хмыкая, она подносит калейдоскоп к глазам.

— Библиотека, — тут же комментирует. — Я сижу между стеллажами и читаю. Только буквы... Они не сходятся в слова.

— Хороший сон. А читать во сне никто не умеет, даже умнейшие ведьмы поколения, это как-то связано с зонами человеческого мозга, которые отвечают за распознавание языка и речи. Так что запоминай, это самый простой способ убедиться, что ты в реальности, когда есть сомнения. С артефактами, как правило, это действует так же.

— Интересная у тебя работа, Нотт, — Грейнджер опускает калейдоскоп. — Спасибо.

— Не за что. Эта штука сама всё показывает, я тут ни при чём.

Но они оба знают, что это не совсем правда.

* * *

— Почему ты не подключён к каминной сети? — спрашивает Грейнджер, явившись к нему следующим утром, и сразу поднимается на второй этаж. — Было бы гораздо удобнее.

— Было бы, — Тео кивает так, словно не сам закрыл камин. Специально, чтобы никто не зачастил к нему.

— Ты не поверишь, Нотт, но в Министерстве всё до невозможности предсказуемо. Каждый день одно и то же: документы, совещания, отчёты. А у тебя… Здесь хотя бы что-то может пойти не так, — она размахивает бумагами, словно веером.

— Здесь всё может пойти не так, Грейнджер. Вот, зеркало с утра искрило, например, сегодня у него какое-то особенное настроение. Не хочешь заглянуть? Оно же не просто так болтало со мной твоим голосом.

— В журнале сказано, что оно неисправно, не показывает те «семь лиц», которые должно... Скажи, и тебе ничуть не интересно? — спрашивает она, подходя к артефакту и скидывая с него покрывало. — Увидеть, кем ты мог бы стать?

— Это примерно как смотреть на витрину со сдобными котелками, когда у тебя аллергия на мучное. Красиво, но есть нельзя.

Не успевает Грейнджер отреагировать на откровения Тео, как зеркало перед ней вспыхивает светом. Наконец-то оно решило не строить из себя хэллоуинскую страшилку для детей, а сработало исправно. Тео смотрит на них, на семь «лиц» Гермионы Грейнджер, и напряжённо думает.

Одна в строгом костюме, стоит в офисе с какой-то маггловской штуковиной в руках. Видимо, она ушла из мира магии, а то и вовсе туда не попадала. Вторая — в аврорской мантии и с короткой стрижкой, на скуле заметен шрам. Тяжёлым взглядом она смотрит на мир с вызовом. Следующая, третья, выглядит слишком уж домашней, с более плавными очертаниями фигуры, в уютном свитере и с ребёнком на руках. Рядом четвёртая — в профессорской мантии, с чопорным выражением лица: эта преподаёт в Хогвартсе. Пятая отличается в первую очередь взглядом с красным отливом, а ухмылка у неё хищная и опасная. Тео сложно представить, что заставило бы Грейнджер переметнуться на тёмную сторону, так что он быстро переводит взгляд дальше. И не зря, потому что шестая оказывается путешественницей во времени: опирается на трость, парадоксально старая и молодая одновременно, в её глазах отражено знание всего, что было и будет. Она кажется Тео самой интересной, потому что на шее у неё — Маховик времени.

Но всё же внимание на себя перетягивает седьмая. Стоит чуть поодаль, полупрозрачная, со свисающими вниз грязными волосами и с застывшим испугом на лице. Она мертва — значит, без страшилок всё-таки не обошлось.

— Такое случается, — поясняет Тео, — у тех, кто был на грани жизни и смерти.

Грейнджер всматривается в отражение — сложно сказать, в какое именно из своих «лиц», — и спрашивает:

— И что нам теперь с этим делать?

— Нам? — Тео поднимает бровь. — Это мой артефакт, с каких пор происходящее стало относиться к «нам»?

— С тех пор, как зеркало использовало мой голос, чтобы привлечь твоё внимание, и с тех пор, как показало семь моих версий, хотя ты уверял, что оно неисправно, — Грейнджер скрещивает руки на груди. — Оно выбрало меня, Нотт. Значит, я часть проблемы, не думал об этом?

— Или часть решения. — Тео смотрит на семь отражений. Потом на стену, где висит дурацкая картина с лебедями. И решается: — Для начала нам нужно войти внутрь.

— Нотт, ты серьёзно?

— К сожалению, я редко шучу про пространственные аномалии, — Тео разводит руками. Он и сам не в восторге от этой идеи, иначе не тянул бы восемь дней, тратя время на записи в журнале. — Но есть и другие способы, если этот тебе не по душе.

— И какие? — Грейнджер смотрит на него так, словно речь идёт о спасении мира.

— Игнорировать проблему. Очень рекомендую, моё любимое решение из всех, редко подводит.

По взгляду Грейнджер очевидно: им всё-таки придётся войти в зеркало.

* * *

Тео давно выделил особую категорию людей — созерцатели. Они заходят в лавку, молча обводят взглядом полки и уходят.

Сначала он подозревал, что это шпионы из Министерства. Потом — что коллекционеры под прикрытием. Но в итоге понял: этим людям просто некуда пойти. У них есть час свободного времени и нет желания просиживать его в кафе. А Тео и не возражает, иногда даже специально оставляет дверь приоткрытой, чтобы не стеснялись заглядывать.

Но вот заходить внутрь зеркала — идея совершенно идиотская и неоправданно рискованная. Лучше бы было обратиться к аврорам, например. Тео это понимает. Грейнджер это понимает не хуже. Но она уже достаёт палочку и начинает чертить в воздухе защитные руны, а он — просто смотрит и думает, что пять лет одиночества пагубно сказались на его инстинкте самосохранения.

— Должно получиться. Теория множественных реальностей предполагает, что если войти в артефакт в момент его максимальной активности…

— Грейнджер...

— ...то вероятность успешного возвращения составляет примерно сорок три процента…

— Грейнджер.

— ...при условии, что мы не разделимся и не потеряем дорогу к реальности…

— Гермиона! — Когда та наконец поворачивается, Тео продолжает: — Ты сыпешь фактами, а значит, нервничаешь. Правильно делаешь, потому что я могу гарантировать только одно: мы либо вернёмся, либо нет. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.

— Это звучит лучше, чем мои сорок три процента.

— А я вообще оптимист.

Её ладонь тёплая и чуть влажная: Тео чувствует это, когда она обхватывает его пальцы своими.

— На счёт три, — командует она. Её голос вдруг становится слишком громким и бодрым, а рука, только что так уверенно рисовавшая руны, слегка дрожит. — Раз... два… — Она сглатывает. — Нотт, послушай. Если мы не вернёмся — там, в моей сумке, лежит незаконченный отчёт. Пошли его Макмиллану, ладно? Он мой ассистент, и я...

— Ты сейчас всерьёз завещаешь мне бюрократию?

— Я просто не люблю незаконченные вещи.

— Если мы не вернёмся, Грейнджер, я тоже не смогу добраться до твоей драгоценной сумки, — возражает Тео. Взмахивая палочкой и произнося заклинание активации артефакта, он толкает их обоих в стекло и заканчивает отсчёт за неё: — Три!

Неизвестно, как скоро он решился бы на подобное безумство, кукуя с артефактом один на один. Ещё неделя ушла бы на обдумывание, потом планирование возможных сценариев... А рядом с Грейнджер прошли всего сутки — и вот они уже падают в неизвестность. Надо было закрыть лавку, пожалуй, но уже поздно.

Зеркало перемещает их между отражениями так долго, что Тео успевает окончательно запутаться, кто он и где находится. Его перестаёт мутить лишь в момент, когда они приземляются на что-то мягкое. Небо над головой чистое, с одним-единственным облаком. Пожалуй, Тео стоит почаще высовывать нос на улицу, чтобы не удивляться таким мелочам.

Впрочем, пару мгновений спустя становится очевидно, что это не какая-то невинная лужайка, а поле боя. И что прямо перед ними тёмная версия Грейнджер склоняется над поверженным врагом и ухмыляется так, что мурашки бегут по спине.

— Это не я, — шепчет та, что настоящая, рядом с ним.

— Не ты, — кивает Тео. — Потому что ты выбрала другой путь.

— Я бы никогда…

— Ты бы никогда, — снова кивок.

Он сказал бы ей что-то ещё, что-то успокаивающее, но мир вокруг них в очередной раз трансформируется. Теперь они у Чёрного озера, на берегу которого стоит призрак Грейнджер.

Тео кожей чувствует: что-то не так. Стоит призраку обернуться к ним, по её взгляду и ярким голубым радужкам он понимает, что это не Грейнджер и не её отражение. Нет, это последняя владелица зеркала выбрала облик самой уязвимой версии Грейнджер и думает их одурачить. Чтобы убить? Чтобы свести с ума? Чтобы с их помощью вырваться наружу? Чтобы запереть их здесь? Столько вариантов, аж глаза разбегаются.

Что ж, для Тео последний сценарий — не самый худший исход: он сам запер себя в месте не намного лучше. Что уж говорить, раз в его мастерской даже картина висит самая ненавистная, как будто ему жизненно необходимо испытывать дискомфорт, глядя на неё, чтобы случайно не стать счастливым.

Задумавшись, Тео упускает момент, когда Грейнджер — живая, настоящая Грейнджер — вдруг бросается к озеру с каким-то отчаянным криком и хватает призрака за руку. Мир вокруг начинает темнеть.

— Грейнджер! Не трогай её!

Только вот уже поздно. Стоит её пальцам сомкнуться на чужом запястье, как воздух натягивается, будто кто-то резко дёрнул ткань реальности. Вода в озере становится слишком неподвижной, словно это не вода вовсе, а стекло.

Совсем не как Грейнджер, а голосом человека, который не разговаривал десятилетиями, иллюзия сипло произносит:

— Ты всё-таки пришла.

Тео подходит ближе, стараясь не делать резких движений. Инстинкт — тот самый, который обычно подсказывает ему, какие артефакты убивают, а какие только делают вид, — сейчас буквально вопит.

Не подходи, не слушай её. Не верь ни единому слову!

— Отпусти её, — коротко велит Тео.

— Или что?

— Или я разобью зеркало.

Выражение лица псевдо-Грейнджер меняется. Будто Тео сказал что-то действительно неприятное.

— Ты же и сам внутри него, глупец, — отвечает она. — Вы оба добровольно пришли сюда, мне даже не пришлось стараться...

— У всех есть сомнительные хобби. Одни коллекционируют вкладыши из шоколадных лягушек, другие влезают в опасные артефакты...

— Ты называешь то, что сейчас происходит, хобби? — возмущается Грейнджер так, словно не она коснулась призрака. Вероятно, именно этот контакт позволил иллюзии заговорить с ними. Теперь главное — не позволить стекляшке запудрить себе мозги.

— Когда ты это говоришь таким тоном — звучит осуждающе, — Тео фальшиво улыбается собственной остроте, посылая Грейнджер внимательный взгляд. — Хотя, помнится, ты была совсем не против этого эксперимента.

Призрак раскатисто смеётся, голос её уже набрал силу, а телесность почти вернулась.

— Вы оба такие уставшие, — говорит почти нежно. — Ты устал быть один. А ты устала всё время быть правильной.

На поверхности озера за её спиной идёт рябь. И Тео с ужасом понимает: зеркало снова начинает шоу. На сей раз это дом с тёплым светом в окнах, чей-то смех, чистая кухня и чайник на плите. Какая-то крошечная часть Тео заворожённо смотрит на эти картинки, пока призрак продолжает:

— Я ждала вас. Зеркало всегда зовёт тех, кто может войти, только вот все боятся.

— Отпусти этот образ, — спокойно говорит ей Тео. — Он тебе не принадлежит.

— А чем она лучше меня? — Лицо призрака медленно трансформируется — теперь это взрослая ведьма, та самая, что сидела в его кресле в отражении, красивая и очень-очень злая. А Тео и так не особо хорош в общении с женщинами, что уж говорить о разъярённых. — Я тоже жалела о сделанном, тоже ошибалась, тоже теряла самое дорогое! Так почему я должна сидеть здесь, а она — жить?

Тео не считает, что хоть кто-то в этом мире что-то кому-то должен. Но мир вокруг них меняется снова.

* * *

Они проваливаются в чужие воспоминания, боли и сожаления. Тео видит женщину, которую выдали замуж в семнадцать лет, а рядом с ней мужчину, которого она любила на самом деле. Видит ночь, когда она решила не сбегать. Сожаление повисает в воздухе тяжёлым комом, который вот-вот обрушится на всех троих.

А потом снова вспышка — и они оказываются в пустой комнате, в центре которой стоит мальчик. Лет одиннадцати, в мантии Слизерина, с ещё не успевшим огрубеть лицом и непослушными кудрями.

— Это же... — тихо начинает Грейнджер.

— Это не я. Не настоящий я, не трать время, — отвечает он, добавляя слишком резко: — Не смотри.

— Нотт...

— Я сказал — не смотри.

Грейнджер, разумеется, и не думает отворачиваться. Но мальчик на неё внимания не обращает, он пристально смотрит на взрослого Тео, спрашивая:

— Ты помнишь, что сказал отец, когда я получил письмо из Хогвартса?.. Он сказал: «Наконец-то из тебя сделают человека», — ребёнок пытается улыбнуться, но выходит как-то слишком горько. — А я...

— А я тогда подумал, что и так уже человек, — глухо продолжает взрослый Тео.

Едва он успевает увидеть понимание в глазах мальчика — в своих собственных детских глазах, — как мир меняется снова. Теперь перед ними мастерская — похожая на ту, что у Тео в реальности, но более просторная и светлая, с позолоченной вывеской у входа: «Нотт — артефакты высшего качества. Ремонт и скупка». Последнее — мелкими буквами, жуть. А за столом сидит вроде бы Тео, а вроде бы и совсем не он — ухоженный, в дорогой мантии и с довольной улыбкой. Рядом с ним столпились клиенты, журналисты и ученики.

— Знаменитый Теодор Нотт, полагаю, — поясняет он Грейнджер, не дожидаясь её вопроса. — Ездит на конференции, получает награды и регулярно даёт интервью для «Ежедневного Пророка». Вряд ли у него остаётся время на артефакты с таким графиком. Зато никакой пыли на полках, потому что эльфийка убирается дважды в день.

— У меня есть всё: деньги, признание и уважение. Клиенты ко мне записываются за месяц, меня любят, — отражение выглядит до отвращения самодовольным.

— А когда ты последний раз пил чай в тишине? — резонно спрашивает Тео. — Когда разговаривал с артефактами?

Отражение молчит, а Тео лишь сейчас осознаёт, что по-настоящему счастливым нельзя назвать ни его из реальности, ни этого индюка. Может, он просто застрял? Как все эти сломанные вещи, которые никто не забирает. Наверное, ему нужно перестать быть чайником. Может, в следующей жизни в этом будет смысл, но в этой — ещё рано.

Поворачиваясь к хозяйке зеркала, Тео комментирует:

— Ты забыла одну вещь: я свои сожаления знаю. Мы друг другу не особенно нравимся, но как-то сосуществуем, — он делает паузу. — А ты можешь рассказать о своих тревогах, дорогая, и заодно подсказать, как мы можем тебе помочь. А то у меня ещё планы на выходные, там часы с кукушкой валяются нерабочие.

— Тебе не понять, — тут же реагирует ведьма.

— О, это моя любимая фраза, — вздыхает Тео. — Обычно после неё кто-нибудь пытается меня проклясть или продать очень сомнительный шкаф за гору галлеонов.

На секунду ведьма выглядит не жутко, а просто... Просто как женщина, которую всё это утомило.

— Я пыталась уйти, — признаётся она, пока за её спиной по озёрной глади проплывают чужие жизни.

Тео чувствует неприятный холодок под рёбрами. То, что они с Грейнджер не нашли информацию о волшебниках, застрявших в этом зеркале с концами, вовсе не означает, что таких случаев не было. Скорее наоборот: бедолаги застряли тут настолько прочно, что и следов не осталось.

Даже любопытно: найдёт ли отчёт Грейнджер своего адресата?

— Я не могу больше это выносить. Прошли века... — ведьма замолкает, подбирая слова. — Я просто хочу, чтобы кто-нибудь относился ко мне, как к человеку, а не как к проклятому отражению. Чтобы со мной поговорили, назвали по имени...

Только сейчас Тео осознаёт: перед ними и не отражение вовсе, не одно из семи «лиц» ведьмы, а она сама. Да уж: следовало ожидать, что ему опять достанется артефакт с эмоциональными проблемами.

— И как вас зовут? — мягко спрашивает Грейнджер. Совсем не как чиновник, допрашивающий свидетеля, а как человек, обращающийся к другому человеку. Женщина к женщине.

— Айрин, — кажется, её голос впервые за долгое время обрёл плотность. — В девичестве Розье. А его... Мою любовь звали Гайяр. Мы встретились на ярмарке за месяц до дня моей свадьбы. Он был полукровкой, торговал зельями, много шутил, а чтобы я улыбнулась, подарил мне браслет из оникса... — она показывает запястье, на котором и правда виднеется украшение. — Я должна была сбежать с ним за день до церемонии, — голос ведьмы дрожит, и мир вокруг них растворяется в запахе пряного глинтвейна и жареных каштанов...

* * *

Теперь они на шумной ярмарочной площади. Перед ними молодая голубоглазая девушка в расшитом узорами платье, а рядом с ней смеётся широкоплечий веснушчатый парень. Он что-то шепчет ей на ухо, на что девушка заливается смехом, запрокидывая голову. Парень берёт её руку и надевает на неё тонкий браслет из чёрных переливающихся на солнце камней.

— Гайяр уверял, что в жизни нет ничего важнее хорошего настроения, — шепчет Айрин, прикусывая нижнюю губу, и её отражение сливается с образом той счастливой девушки.

Но стоит Тео моргнуть, как ярмарка с треском рассыпается, а аромат каштанов сменяется холодной сыростью камня. Голубоглазая ведьма теперь уже в белом платье, но рядом не торговец, а высокий мрачный мужчина с глубокой складкой между бровей.

— В последний момент я испугалась и покорно пошла к алтарю, — заканчивает Айрин, возвращая их на берег озера. — Вышла замуж за человека, чью фамилию никогда не хотела носить. А потом столько лет улыбалась на приёмах и делала вид, что счастлива, прекрасно понимая, что ни разу в жизни не сделала того, чего хотела по-настоящему. И как-то вечером я забрела на чердак, где случайно наткнулась на это зеркало, и...

— Как именно артефакт вас приманил, Айрин? Голосом? — уточняет Грейнджер.

— Нет же, глупая, это тебя пришлось звать, как дрессированную зверушку. А мне зеркало просто даровало возможности: здесь я могла быть кем угодно и создавать свои миры. Могла сбегать с моим дорогим Гайяром снова и снова, могла строить с ним семью. Только вот... каждый раз что-то шло не так. Потому что я не умела быть счастливой, наверное... В итоге я решила, что лучше остаться здесь и наблюдать за чужими отражениями, чем возвращаться в тот, ваш мир. Ведь здесь так хорошо, вам так не кажется?

— Здесь... интересно, — соглашается Грейнджер.

— Вы оба можете остаться тут, со мной, и проживать свои лучшие жизни вечно. Неужели ты не хочешь попробовать что-то изменить, девочка? Проверить, не ошиблась ли?

— Я... — Грейнджер запинается.

Вокруг неё проступают очертания уютной гостиной, где потрескивает камин, а из соседней комнаты доносится детский смех. Она делает неуверенный шаг вперёд, и её взгляд становится расфокусированным.

— Видишь? Никаких отчётов и никакого давления, — уверяет отражение.

— Это не твоё, Грейнджер, это её. Мы здесь не для того, чтобы жить в чужих фантазиях, — голос Тео звучит резко, но этого мало, и вдобавок он хватает её за локоть. — Да ты даже не сможешь здесь читать! Помнишь? Буквы... Здесь они, скорее всего, просто отражены зеркально. Это не твой, не настоящий мир! Тебе, боггарт тебя дери, всего двадцать четыре, ты ещё в состоянии сделать что-то без помощи этой стекляшки!

Грейнджер растерянно моргает, а иллюзия трещит по швам.

— Мы не желаем здесь оставаться, — отрезает Тео. — И я готов поспорить, Айрин, что ты и сама не хочешь быть здесь. Как давно ты поняла, что стала заложницей? Как много невинных людей ты заманила сюда своими обещаниями, чтобы не свихнуться со скуки?.. Говори!

— Столько лет... — признаётся она. — Я так устала...

— Ты заперла себя здесь, чтобы не чувствовать боли? — спрашивает Тео. Не то чтобы он не понимал желание закрыться в пыльной комнате подальше от мира. — Тебе давно пора отдохнуть.

— Отдохнуть?! Ты предлагаешь мне умереть! — голос Айрин срывается — теперь он по-настоящему живой, до дрожи человеческий.

— Я предлагаю тебе перестать мучить себя, — осторожно отвечает Тео.

— Не смей говорить так, будто понимаешь! — резко бросает она. Мир вокруг искажается: на секунду над водой вспыхивает ярмарка, где смеётся молодой Гайяр, а потом всё снова тонет в мутном сером мареве. — Ты хоть представляешь, что значит потерять всё?

— Вообще-то, — сухо отзывается Тео, — в общих чертах — вполне представляю. У меня богатая фантазия, знаешь ли.

— Правда? — почти зло усмехается она. — Ты прячешься среди сломанных вещей, потому что живые люди сложнее артефактов, правда?

На секунду Тео кажется, будто воздух выбило из лёгких. Грейнджер чуть поворачивает голову в его сторону, но ничего не говорит. И слава Салазару.

— Допустим, ты права, я не эксперт по счастливой жизни. У меня, как видишь, весьма посредственные достижения в этой области, — он делает шаг ближе. — Но знаешь, в чём проблема? Ты ведь тоже не живёшь. Это даже существованием не назвать. И настоящие злые ведьмы не боятся темноты, Айрин.

Пока Тео думает о ночнике, который специально поставил у зеркала после первого дня наблюдений, позади Айрин снова мелькают картинки: ярмарка, смеющийся Гайяр берёт её за руку и что-то говорит, а она в ответ широко улыбается. Затем всё повторяется — слово в слово, с теми же интонациями, что мгновение назад. Потом ещё раз, и ещё, и ещё. Абсолютно так же, один в один. Будто зеркало когда-то запомнило счастливый момент и с тех пор крутит его, как заевшую пластинку. Сейчас Гайяр — это уже не человек, а плохая копия хорошего воспоминания, затёртого до дыр.

— Айрин, — осторожно говорит Грейнджер, будто боится спугнуть. — Это больше не он. Да, ты сохранила воспоминание о нём, но это лишь отражение того, каким ты его помнишь. Возможно... Возможно, ты годами разговаривала с эхом.

— Я просто... — её голос дрожит. — Я не хотела забывать его.

— О, вряд ли тебе бы это удалось, даже если бы ты и хотела стереть его из памяти. Люди вообще с трудом забывают вещи, которые им стоило бы отпустить. Поверь специалисту, — он неопределённо машет рукой. — Но ты застряла в этом артефакте, как в бесконечном цикле. А моя работа — исцелять таких, как ты.

Он осторожно взмахивает палочкой для диагностики пространства: исследует не столько Айрин, сколько саму ткань мира вокруг, параллельно прислушиваясь к каждому шороху. Артефакты, создающие достоверные иллюзии, всегда считались одними из самых коварных. Теперь же зеркало держится за Айрин, а сама она цепляется за артефакт. Никто из них уже и не помнит, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ну вот, — недовольно бормочет Тео, как если бы чинил старые часы с кукушкой в своей мастерской. — Совсем всё перемешалось, тут возиться и возиться...

— Что ты делаешь? — с беспокойством спрашивает Грейнджер.

— Работаю, — отмахивается он, подходя вплотную к Айрин и обращаясь к ней: — Если ты позволишь, я тебя освобожу. Ты прожила здесь столько жизней, что, пожалуй... довольно? Я отделю твою магию от магии зеркала, и твоя душа сможет продолжить свой путь.

— А кто ты такой, чтобы указывать мне, когда хватит? — Айрин пытается сопротивляться, но по дрожи в её голосе ясно: всё решено.

— Я всего лишь артефактор, — Тео пожимает плечами, — который мастерски чинит странные вещи.

— Ты не обязана продолжать наказывать себя, — встревает Грейнджер. — За один неправильный выбор не дают пожизненное, а это... Это место очень напоминает тюрьму.

— Знаете... — голос Айрин теперь звучит неожиданно расслабленно, словно она окончательно с чем-то смирилась. — Гайяр страсть как любил провожать закаты. Но всегда их пропускал: ярмарка работала до самой темноты, нельзя было упускать выручку.

Тео почему-то кивает, будто такие детали имеют огромное значение. Хотя, наверное, и правда имеют.

Он закрывает глаза — как тогда, в мастерской, только теперь не столько слушает, сколько отдаёт, в то же время работая проводником энергии. Тепло уходит из его ладони в волшебную палочку, из палочки — в Айрин. Та вздрагивает, слёзы текут по её лицу, но она улыбается.

— Спасибо, — говорит едва слышно, пока образ её постепенно тает. — Спасибо, что пришла на мой зов, девочка... И что назвала меня по имени, — она смотрит на Грейнджер.

Тео обиделся бы на то, что его помощь оставили без благодарности, но он слишком занят работой. Ему приходится вручную сортировать все отражения, отделяя те миры, что успела сотворить для себя Айрин, от прочих. Он так напряжён, что капли пота стекают по его вискам, но даже в этом бескрайнем зеркале есть дно. В конце концов мир вокруг них рассеивается, и всё пространство словно сжимается в одну точку. Айрин окончательно растворяется в свете, только на том месте, где она стояла, остаётся тонкий браслет из оникса. Тео молча поднимает его и кладёт в карман. Больше ничего не видит — теперь вспышка такая яркая, что больно смотреть.

Странное чувство: чья-то история закончилась, но это не ощущается как потеря.

* * *

Когда свет гаснет, они оказываются в мастерской. Тео приземляется на ковёр, Грейнджер — на него сверху.

— Эй, осторожнее, — кряхтит он. — Я хрупкий.

— В тебе не меньше шести футов роста, ты скорее противоположность понятию «хрупкий», — огрызается она, всё же скатываясь с него на пол. — Ничего с тобой не случится, Нотт.

Они продолжают лежать: просто смотрят в потолок и шумно дышат — словно только что пробежали марафон. Так бы и лежали дальше, только вот зеркало в углу начинает светиться раскалённым белым. Тео вскакивает как по команде, Грейнджер стоит за его спиной, напряжённо говоря:

— Оно что, сейчас…

— Нет, не взорвётся, — заканчивает Тео. Он достаточно компетентен, чтобы не ошибиться: зеркальная гладь лишь вибрирует с каким-то потусторонним отзвуком и тут же замолкает. Теперь на его поверхности отражается комната — реальная, скучная такая, без призраков и без альтернативных лиц. Выдыхая, Тео выдаёт: — Что ж, у меня больше нет этого артефакта, а значит, можно ничего не регистрировать... Будешь чай? Я буду.

Пока он ставит чайник, насвистывая себе под нос что-то мажорное, Грейнджер садится в кресло и кутается в плед, который висел на спинке. Хотя тут не холодно совершенно. Наверное, у неё стресс, потому что она умудряется пролистать пару книг, убедившись, что буквы в них вполне себе складываются в слова, и сообщить об этом Тео, и только потом наконец спрашивает:

— Значит, зеркало стало обычным? Оно больше никому не угрожает?

— Тебе сколько сахара класть?

— Ты всегда уходишь от серьёзных вопросов, Нотт?

— А ты всегда суёшься в опасные артефакты без плана? — интересуется Тео, лишь бы её отвлечь.

— У нас вообще-то был план. Может, не самый подробный, но...

— Сорок три процента успеха — это не похоже на план, Грейнджер. Это скорее авантюра.

— Вообще-то мои сорок три — это куда точнее, чем пятьдесят на пятьдесят у тебя.

— Оптимисты округляют в большую сторону.

Когда чайник закипает, Тео добавляет в заварник побольше мяты и имбиря. Наливает две чашки, одну из которых протягивает Грейнджер. Та пьёт маленькими глотками, будто боится обжечься. Тео — как обычно, большими, не чувствуя температуры.

— А говорила, что никто не будет пить чай в лавке на границе с Лютным. Между тем, — Тео кивает на полку, где рядком стоит десяток жестяных банок, — без чая артефакты не чинятся, мысли не думаются, а клиенты никак не выносятся.

Грейнджер фыркает, уточняя:

— Ты всегда был таким философом или это работа с артефактами так влияет?

— Нет, я такой только по средам. И когда рядом умные ведьмы, они меня вдохновляют на глубокие мысли.

— Сегодня пятница, — она растерянно глядит в окно, за которым давно стемнело. — Или скорее суббота...

— Ну, второй вариант всё ещё подходит, — Тео невинно усмехается. За какую-то пару дней эта ведьма так ловко вписалась в обстановку его лавки, что теперь даже прогонять её не хочется. Это своего рода удовольствие — наблюдать за тем, как она нервно бродит по комнате, кутаясь в плед и грея пальцы о чашку с горячим чаем.

— Знаешь, почему я пришла на самом деле? — начинает она издалека. — Не только из-за всплеска магии. Это был скорее... формальный повод.

Тео приподнимает бровь: мол, продолжай.

— Зеркало было у нас на проверке три года назад. Я в него уже заглядывала тогда, вот почему оно знало мой голос и звало меня. Но тогда меня отправили в командировку, а когда я вернулась, артефакт уже перенаправили в другой филиал, и... — она замолкает, словно не сумев подобрать слов.

— И ты решила прийти, потому что…

— Потому что хотела узнать, чего оно от меня хочет. Или, может, чего я сама от себя хочу. Пять лет я живу идеальной жизнью, Нотт, без войн, без нарушений правил. И я не знаю, моя ли это жизнь, — она задумчиво рассматривает полки.

— А ты попробуй пожить неправильную. Посмотрим, как тебе понравится. Я бы выбрал ту, что с Маховиком, хотя, говорят, они все уничтожены... В твоём отделе случайно нет информации об этом?

Проводя пальцем по полке, вместо ответа на вопрос Грейнджер замечает:

— Тут слой пыли толще, чем в архиве Министерства, не пробовал бытовые чары?

— Это не просто какая-то пыль, а важнейший исторический слой. Вот этот, серый — прошлое лето. А тот, что с блёстками — Рождество три года назад, я тогда решил украсить лавку мишурой, которая осыпалась, дурацкая была затея...

— И когда ты планируешь избавиться от всех этих слоёв?

— Когда в мире закончатся все артефакты.

Грейнджер улыбается в чашку, и Тео считывает в этой улыбке абсолютное принятие своих недостатков. А он к такому не привык: его с детства тыкали носом в каждый недочёт.

— Расскажи о чём-нибудь, — просит она так, словно это требование сказки на ночь, а не рабочий разговор министерской чиновницы с владельцем околонелегальной лавки. — О каком-нибудь артефакте, который ты чинил. Может, было что-то интересное?

— О, они все интересные, — Тео задумывается, перебирая в голове самые невинные случаи. Такие, чтобы без риска для жизни и без необходимости что-то регистрировать. — Например, однажды мне принесли чайник, медный такой, его молодому парню завещала прабабка с грудой прочего барахла. Только вот остальная груда внимания к себе не привлекала, а в этом чайнике вода закипала сама собой, без огня.

— Это было какое-то проклятье? — Грейнджер склоняет голову.

— Ты что, кому придёт в голову проклинать чайник? Просто он привык, что его почившая хозяйка пила чай в одно и то же время в течение многих лет, каждый день в восемь утра и в шесть вечера. А потом его поставили на полку и забыли, и он… Ну, решил напомнить о себе: то и дело закипал среди ночи, пускал пар. А парень испугался, решив, что то ли прабабка вернулась с того света и передаёт ему сигналы, то ли что похуже, спать не мог.

— И чем всё закончилось?

— Да я только что нам чай заварил кипятком из этого чайника. Он уже пару лет как стоит у меня на кухне, пользуюсь им каждое утро и каждый вечер. Тому клиенту я всё объяснил, но он забирать чайник наотрез отказался. Говорит, спокойный сон дороже какой-то посудины.

— И часто ты так делаешь? Лечишь не только артефакты, но и людей.

— Брось, я же не целитель, чиню только артефакты, — возражает Тео. — Люди просто иногда рядом стоят.

— Ты... — начинает она неуверенно. — Ты мог бы быть знаменитым. Ты уникальный специалист.

— К знаменитостям всё время лезут с вопросами, просят автографы, хотят сфотографироваться. Ты же видела этого индюка там, в зеркале... — Тео морщится от одного только воспоминания об альтернативной версии себя. — А я хочу, чтобы ко мне лезли только артефакты.

— И ты никогда не хотел заниматься чем-то другим? — спрашивает Грейнджер.

— В детстве мечтал стать великим драконологом. Думал, буду летать по миру, изучать огнедышащих тварей, писать научные труды. — Он делает глоток чая. — Потом понял, что драконы — всего-то огромные ящерицы с плохим характером, а это не очень приятно, когда на тебя орут и пытаются сжечь.

— И ты выбрал артефакты.

— Может, это они выбрали меня, — пожимает плечами Тео. — И ни один из них до сих пор так и не сумел меня прикончить.

Они болтают долго, толком почти не обсуждая произошедшее в зеркале. После того, как Грейнджер уходит, в мастерскую наконец возвращается тишина. Тео стоит посреди комнаты, смотрит на опустевшее кресло с пледом и на пару пустых чашек, которые следовало бы помыть. Но позже. А сейчас он кладёт браслет из оникса между моноклем и будильником, а потом подходит к стене и снимает картину с лебедями, ставя её в дальний тёмный угол.