Шопенист, или Овечья гора (гет)

Родители не рассказывали о том, что было до войны.

Юность матери прошла в Союзе немецких девушек: она занималась танцами и запевала песни в молодежных походах в Леннебергский лес. Отец отучился в Кирхентале на концертмейстера и работал учителем музыки в школе. Он не был таким образцовым немцем, как мать, не отличался ни лицом, ни статью, ни желанием быть полезным никому, кроме своих учеников. Неизвестно, что связало восемнадцатилетнюю девушку, на которую заглядывались ровесники из спортивных отрядов, и студента музыки, ничем особо не выдающегося. Но, когда его мобилизовали, она решила его дождаться.

Впрочем, у них так ничего и не вышло. Когда родился Хайнц, мать ушла с работы в магазине и обосновалась дома. Ее это явно тяготило — ютиться в промозглой, вечно влажной квартире, завернувшись в одеяло, протапливать по утрам угольную печь, обстирывать герра Учителя и маленького ребенка — не так она себе представляла семейный быт.

Возвращаясь из школы, Хайнц видел, как она сидит перед зеркалом, смотря в одну точку. Один ее глаз часто бывал накрашен, а второй еще — или уже — нет. Иногда ее рука застывала, так и не сняв помаду с левой половины рта, и в такие моменты мать становилась похожа на рисунок в профиль — как на стенах египетских пирамид или на дорогом довоенном фарфоре, стоящем в серванте. Отец, напротив, после возвращения с работы разводил дома бурную деятельность, ходил из комнаты в кухню и рассказывал о прошедшем дне, но всегда — только о каких-то безделицах. Он не отвечал на серьезные вопросы и никогда не говорил о войне. Стоило Хайнцу спросить о прошлом, отец тут же переводил разговор на музыку и до раздражения спокойным голосом повествовал о концертах, мотетах, терцетах и прочей музыкальной чепухе.

Но именно отец покупал ему по пути с работы мороженое — длинное, как свеча, на вкус, как лед — оно уже начинало подтекать, когда он приносил его домой. Именно отец сидел с ним подолгу за фортепиано, и лишь его спокойный нрав помог ему выдержать все, через что заставил пройти его Хайнц. Отец не отвечал злостью ни на его истерики, ни на громкое хлопанье крышкой инструмента, но мог спросить: “Почему бы тебе тогда вообще не бросить?”, и Хайнц, вытирая слезы, продолжал с мрачной сосредоточенностью лупить по клавишам, потому что бросить он уже не мог.

Своих бабушек и дедушек Хайнц не знал. Видел их на размытых фотографиях — на которых мало что можно было различить. Если он спрашивал, что случилось с людьми, запечатленными на снимках, мать с отцом отмалчивались. Говорили просто: “Умерли”. И все.

Родители разошлись. Живя у приятельницы во Франкфурте, мать познакомилась с американским солдатом по имени Кит Браун — для Хайнца его всегда звали “сэр”. Эйзенхауэр запретил брататься с врагами, но ему быстро пришлось пойти на попятную, когда стало ясно, что запрет никто и не собирался соблюдать. И запрет бы точно не остановил Кита Брауна и мать Хайнца. Они сняли комнату на окраине города, и мать забрала туда Хайнца для “лучшей жизни”. Вечерами она и “сэр” пропадали в кафе и клубах, беспорядочно тратя его щедрое солдатское жалование. Хайнц старался не попадаться отчиму на глаза — медлительному, вечно жующему табак человеку с загорелой, словно дубленой кожей. Каждое слово он произносил так, будто припечатывал, и вечно поглаживал мать по пояснице — при Хайнце, при соседях, при всех, кто в этот момент был рядом. Хайнц не мог разгадать, было ли в эти минуты у его матери радостное или несчастное лицо.

Два раза в неделю Хайнц ездил на трамвае мимо Кауфхофа, мимо рекламных вывесок, мимо всего этого американского великолепия к частному педагогу по фортепиано, деньги на которого передавал отец. Педагог разрешал ему заниматься после окончания урока, и Хайнц обычно играл до самой ночи, а дома пробирался к своей кровати за ширмой как можно тише, чтобы его не услышал сержант Браун. После школы он бродил по старому городу, удивляясь новым зданиям, выросшим, как грибы после дождя, на месте разбомбленных фахверковых домов, оставшихся только на открытках. Он смотрел открыв рот на Старую оперу, на похожий на сказочный замок собор святого Варфоломея.

Одноклассники смеялись над тем, как он, деревенщина, изумляется самым обычным вещам. С ними у него, может быть, и получилось бы подружиться, если бы он проводил с ними больше времени и не боялся, что они узнают, что его мать — “подружка ами”. У каждого в семье было свое горе — кто потерял на войне отца или брата, кто остался вообще сиротой, а у кого-то было прошлое в виде русского или американского отца. Но отца, растворившегося в вихре времени, вполне можно было скрыть, а вот мать долго скрывать не удастся. Хайнц боялся услышать грубости в ее адрес, поэтому старался ни с кем близко не сходиться.

Тем более, ему было чем заняться. Капельмейстер из евангелической церкви, куда ходила его мать, сначала пытался выставить его за дверь, но увидев, что Хайнц умеет бережно обращаться с инструментами, даже пустил его за орган и показал, как пользоваться ножной педалью. Одна из прихожанок — старушка, живущая через улицу, — заметила его и пригласила к себе домой. У нее было старое фортепиано, покрытое белой салфеткой и заставленное подсвечниками и посудой. Оно не открывалось еще с довоенных лет — с тех пор, как на нем играли ее сыновья. Хайнц снял две передние стенки корпуса и вычистил фортепиано изнутри — там, помимо пыли, была мышеловка, старые семейные фотографии, разбросанные монеты и журналы с непристойными картинками.

Позже старушка привела Хайнца на субботнее собрание ветеранов, где попросила сыграть на полуденном чаепитии. Хайнц бодро оттарабанил часть выученного за последний год — сонату Гайдна, Баха, который всегда тяжело ему давался, и его любимое — первый этюд Шопена. Спокойные лица слушателей ничего не выражали, они как будто давали ему возможность выступить и терпеливо ждали, когда он закончит. А потом спросили его, знает ли он “Лили Марлен”. И тогда их настроение изменилось. Один мужчина пригласил на танец вдову и начал с ней танцевать. Другой, сжав в руке трость, покачивал ногой. Шрамы, невзрачные темные рубашки, неловкие тела и протезы — все в комнате оживилось, задвигалось, и несколько человек нестройно затянули припев.

Хайнцу исполнилось тринадцать лет, и в этот момент его отчим уволился по состоянию здоровья и решил вернуться назад, в Америку. После травмы спины у него случилось что-то с ногами — мощные, как два дуба, они иногда начинали дрожать, и тогда отчиму приходилось часами или даже днями сидеть в кресле. Он ненавидел это и общался еще более отрывистыми фразами, его раздражал каждый шум, он отправлял Хайнца в магазин за сигаретами и приходил в исступление, когда тот задерживался хотя бы на минуту. Как-то он смилостивился и протянул Хайнцу сигарету из пачки, они покурили вместе, пока отчим рассказывал о жизни и о том, как быть мужчиной. Закончил беседу он обещанием, что заставит его отстричь “эти патлы”, а может и сам возьмет в руки бритву и выбреет его налысо, если тот вздумает возражать. После пришла мать, Кит Браун схватил Хайнца за ухо и вытолкнул в коридор, а вскоре Хайнц услышал через дверь спор мужского и женского голосов, причем у женского были, как всегда, виноватые интонации. Хайнц не смог больше это слушать и выбежал на улицу.

И вот они улетели из Франкфурта. Хайнц впервые побывал в самолете, прошел через пересадки в Ирландии и в Нью-Йорке, с широко раскрытыми глазами наблюдал за взлетно-посадочной полосой через окно, где благородные скользящие по воздуху самолеты казались находящимися на расстоянии вытянутой руки. Статный Кит Браун в форме, несмотря на свои проблемы с ногами, притягивал взгляды, мать была счастливой и постаралась одеться и накраситься по последней моде.

Отец не смог приехать, чтобы попрощаться лично, но он ответил на телефонный звонок, который сделал Хайнц из телефонной будки в его школу. Отца позвали, и Хайнц впервые за долгое время услышал его голос. Отец отправил ему во Франкфурт нотные сборники и несколько рубашек, и только в Америке Хайнц наконец смог понять, почему.

Хотя у Кита Брауна в Сан-Флавио, Техас, был свой дом, а вдобавок к нему военная пенсия, денег на пасынка он старался не тратить вообще и постоянно спорил с матерью, почему на тарелках снова так много мяса, горошка или кукурузы. Кит Браун предпочитал однообразную жизнь. Он любил сидеть на веранде с рюмкой джина и газетой, положив ноги на соседний стул, и любил, когда мать ему эти ноги хорошенько проминала — тогда ему, бывало, становилось лучше, у него поднималось настроение и он, покачиваясь, шел в гараж, показывал Хайнцу, как правильно пилить дерево и забивать гвозди. Он научил его точить ножи газонокосилки и отлаживать ее для работы, и теперь это стало его обязанностью — толкать ее перед собой, следя, чтобы в ней не застряли сорняки и чтобы газон после оставался идеально ровным.

Кит Браун отвез Хайнца в парикмахерскую, как обещал, и там его коротко остригли, что, может, было и к лучшему, потому что теперь он ничем не отличался от других мальчишек в новой школе. Уроки давались ему легко, язык тоже, но ему все равно доставалось за иные привычки, за немецкий акцент, даже за имя. В устах одноклассников оно звучало не иначе, чем “Хайнз”, часто его дразнили, называя кетчупом Хайнзом. Или, еще того хуже, коммунистом, потому что одной близости советской зоны к другим частям Германии было достаточно, чтобы это красное клеймо, как кетчуп, запачкало все вокруг.

Отчим посещал фундаменталистскую церковь, располагавшуюся в белом деревянном здании, похожем на фермерский дом. Мать быстро стала там своей, словно опробовав новую роль, которая пришлась ей по вкусу. Ей нравилось прихорашиваться по воскресеньям, спрашивать мнение Кита Брауна по поводу туфель или цветастых платьев, ровно выводить линию бровей с таким сосредоточенным выражением лица, словно от этого зависела ее жизнь. Она оставалась на собрания после службы, где училась у других женщин как готовить рулеты с корицей или как замесить самое пышное дрожжевое тесто.

Хайнц знал, что мать даже религиозной никогда не была и дома не молилась, но ее восхищала торжественность собраний, групповые мероприятия — как давным-давно в Союзе немецких девушек, — и ее губы с таким же удовольствием произносили слова американских гимнов, как до этого — немецких псалмов.

О занятиях фортепиано теперь и речи не шло, единственным местом, где он мог поиграть, был кабинет музыки в школе, да и то, если учитель поддавался на уговоры и оставлял его открытым. В городской библиотеке был проигрыватель и пластинки с записями оркестров. Хайнц ездил туда на велосипеде и часами просиживал над иглой проигрывателя, пока его не выгоняли. Совсем недавно Харви ван Клайберн победил на новом конкурсе Чайковского в Москве, а ведь ван Клайберн тоже вырос в Техасе. Хайнц прочитал про него все, что сумел найти в газетах, и думал, что люди вокруг точно захотят поддержать о нем беседу. Но никто не проявлял к этой теме особого интереса, ровесников больше занимал Элвис или Бадди Холли (тогда еще никто и представить не мог, как скоро он уйдет из жизни), а многие даже осуждали ван Клайберна за то, что он сделал такой жест против родины и выехал в СССР.

Вскоре Хайнцу стало ясно, что он хочет вернуться домой. Он знал, что если останется в Техасе, то со временем станет американцем. Потеряет свой немецкий акцент, начнет говорить об акциях и продажах, быть может, даже привыкнет к скучным проповедям пастора по воскресеньям. Решит, что действительно самое важное в жизни — это being nice. И дети его станут американцами и будут улыбаться, как американцы, а жена, которая ему их родит, наверняка будет из тех девочек с первых рядов в церкви, беспрестанно хихикающих и носящих юбки-колокола. Тех самых девочек, вечно прячущихся под отцовским крылом, образцовых, полушепотом болтающих о том, придет ли Джон или Питер к их папочкам просить разрешения пригласить их на первый бал. А сам Хайнц больше не будет ужасаться тому, что чернокожим не дают набирать воду для питья в туалетах для белых, и уподобится в неприязни Киту Брауну и другим белым прихожанам церкви.

Зимой он сообщил матери, что хочет навестить отца на Рождество. Отчего-то она отнеслась к этому серьезно. Отец выслал им деньги — для жителя Кирхенталя это было очень много денег — мать собрала то, что получила на подработках и то, что накопил сам Хайнц, выполняя поручения соседей. На перекладных они доехали до Нью-Йорка, оформили все необходимые бумаги. Перед выходом на взлетно-посадочную полосу мать остановила Хайнца. Она наклонилась и заглянула в его глаза, как будто знала, что назад он уже не вернется. “Вот, — сказала она, снимая с пальца старое обручальное кольцо. — Отдашь папе”.

Хайнц засунул кольцо в карман, поцеловал мать и потащил свой чемодан к выходу из аэропорта. Снаружи он обернулся и увидел, как ее тонкий силуэт машет ему рукой. Он помахал в ответ.

А спустя один долгий трансатлантический перелет он спустился на землю уже в Париже.

* * *

Отец определил его в хоровой интернат для мальчиков в Нидербрюккене. Хотя интернат уже не назывался гимназией, но он, по сути, ей и был — причем гуманистической, где все еще пытались влагать в глупые юношеские головы мертвые языки, где в ходу были телесные наказания, где после тринадцатого класса, сдав экзамены, можно было получить гимназиальный абитур, и где уже тогда, в отличие от многих других школ, учебный год начинался в августе, а заканчивался в июне.

Здесь, в отличие от Франкфурта, никогда не было бомбежек, и город остался таким, каким был еще во времена Гогенцоллернов. Ратуша, раскрашенная, как пряничный домик, мост между старым и новым городом, куда ни глянь — лестницы, ведущие вверх по взгорьям, а сверху — белые зубчатые стены и башни с темными пятнышками бойниц.

Петь Хайнц никогда не умел и даже не пытался, но оказалось, этого было и не нужно. В школе хватало пианистов, скрипачей и прочих оркестрантов, которые лишь раз в неделю посещали “малый хор”, а потом так же быстро исчезали в стенах пропахших плесенью и паркетным лаком репетиториев. Хайнц заметил, что между двумя группами существовало негласное разделение — хористы общались только с хористами, жили в маленьких комнатках по четко установленному укладу, на двоих старших всегда приходилось двое младших, которых старшим вменялось воспитывать, не давать в обиду, следить за чистотой их формы.

Оркестрантов было меньше, а значит, было меньше и правил. Школа не ставила себе целью воспитать сплоченное оркестровое сообщество, как это было с хором. Да и не смогло бы — по самой сути среди владевших инструментами каждый чувствовал себя солистом, а в оркестре играл только потому, что так было заведено. Пианисты тоже отличались на этом фоне — их было всего трое, и всех троих заставляли аккомпанировать хору, присутствовать на нудных репетициях баховских кантат, готовить ноты для капельмейстера. Но им — и другим оркестрантам старшего возраста — разрешали отходить ко сну в полночь, что было небывалой роскошью по сравнению с тем, что позволялось хористам. С этого момента Хайнц стал больше заниматься по ночам — при ярком режущем глаза свете лампы, когда ночь заглядывала в окно крошечного репетитория, за дверьми не было шума мальчишеских голосов, а из соседних комнат доносились то скрип, то трели других инструментов.

Ему было что наверстывать. Время, когда он не занимался регулярно, не занимался под надзором педагога, казалось ему невосполнимо утерянным, и в каждой своей ошибке и сложности он винил именно это. Может, он так и продолжил бы думать об этом, если бы не попал к Михаэлю Шульману, одному из двух школьных учителей фортепиано. Шульман показал ему татуировку с номером на руке и рассказал о своем пути — о том, как выучился в училище имени Гнесиных и Московской консерватории, как вместе с молодой женой сбежал во время европейских гастролей, смог эмигрировать в Нидерланды, как скитался по всей Европе, прячась от преследования гестапо, был пойман и разлучен с женой. Как после концлагеря, где провел четыре года, уже больше не мог вернуться в Советский Союз, потому что его объявили там врагом народа. Так он остался в Германии.

Сын Шульмана — усыновленный еврейский мальчик — тоже учился в школе на класс младше Хайнца.

Шульман бывал недоволен тем, что Хайнц, как он называл это, любил бренчать, и отправлял его слушать больше хорошей музыки. Он просил его не просто “долбить пальцами” и особо напирал на важность правильного выражения каждой ноты. Уча с Хайнцем третий этюд Шопена, Шульман особенно раздражался, хватал ноты и тряс ими, спрашивая, неужели невозможно играть с большей душой, неужели Хайнц не может вытащить из своей жизни хоть что-нибудь, что помогло бы ему прочувствовать тоску Шопена.

Тогда же, после месяцев занятий, что-то начало меняться. Хайнц заметил это сам — он стал находить красоту в тех произведениях романтиков, которые раньше казались ему слишком бедным материалом, находил сотню мыслей в двухстраничном романсе, который раньше сыграл бы и забыл. В это же время Хайнц начал подрабатывать учителем фортепиано у парочки семей, порекомендованных Шульманом, и у него, наконец, появились карманные деньги.

В комнате вместе с Хайнцем жил Ференц, скрипач, и они, будучи одногодками, быстро сблизились. Ференц Каас, несмотря на свое почти немецкое имя, выглядел экзотично — то ли испанец, то ли цыган, — и этим будил любопытство Хайнца, — но о себе никогда не рассказывал. Впрочем, он употреблял венгерские — и румынские? — словечки, придумывал Хайнцу на этих языках какие-то клички, так что, может, он и был откуда-то из тех мест.

Ференц обожал Сарасате, играл его выразительно и с нервом. Был острым на язык, мог разозлиться на любого, кто подворачивался ему под руку. Сегодня он недолюбливал духовиков, завтра — контрабасиста, послезавтра решал, что джаз и рок-н-ролл — музыка для “глупой молодежи”. Он читал Карла Маркса и любил рассуждать про беды капитализма, а строительство Берлинской стены поприветствовал словами: “Ну вот, наконец-то они смогут защититься от нас”.

Ференц смазывал свои черные локоны так, чтобы они оставались зачесанными назад, в комнате досуга, играя в шахматы, без конца курил трубку и посмеивался над “дешевыми папиросами” Хайнца. В свободное время в городе они вдвоем карабкались по лестницам к замку, рассматривали экспонаты из раннехристианских времен, выставленные в замковом музее, бегали внутри башен и плевали из бойниц в реку. Однажды Ференц даже помочился из башенного окна, после чего их чуть не выгнали оттуда навсегда.

Ференц уже умел общаться с девушками, казался очень опытным в этом вопросе и мог в любой ситуации дать полезный совет о том, как к ним приближаться, как их трогать и целовать. Многие мальчишки любили бахвалиться богатой практикой с женским полом, и Хайнц сразу отличал их неказистые выдумки от правды. Но в случае Ференца он, пожалуй, готов был поверить, что тот не врет.

Они пробирались в кино на вечерние фильмы для взрослых, и Ференц комментировал их голосом эксперта, в городе они встречали девчонок, которых Ференц явно знал и которые ему смущенно махали. Порой среди них были совсем уже взрослые девушки, подпавшие под его обаяние, видевшие в нем то, чего Хайнц никак не мог разглядеть.

Ференц организовал им двойное свидание — позвал свою очередную подружку в кафе, а она прихватила с собой товарку, предназначавшуюся Хайнцу. Они съели мороженое и выпили цикорий, Ференц вынул из внутреннего кармана пиджака бутылёк с травяной настойкой, и, подмигнув, вылил ее в остатки напитка. Хайнц знал, что тот никогда не стал бы пить такие сладкие помои сам, но для девушек это вполне годилось. Скоро Ференц уже вовсю полушепотом ворковал с подругой, а Хайнц, не зная, что делать, вращал чашку с остатками алкоголя на дне и смотрел на кольцо матери, которое пока еще налезало на мизинец.

— А мы что будем делать? — спросила у него девушка, и тогда он обернулся к ней.

Хотя ему самому было всего пятнадцать, ему показалось, что она — скорее всего, старше его на год или два, — выглядит совсем как кукла — с круглым бледным личиком, зарумянившимися щеками, глазами, вроде любопытными, а вроде и напуганными предстоящей неизвестностью.

— Пойдем, — сказал Хайнц, поднимаясь и предлагая ей локоть. — Сходим на ярмарку, посмотрим на театр марионеток.

И они ушли. Гуляли по старому городу и пробовали яблоки в сахаре, глазели на выступление кукол, управляемых бородатым мужчиной в кожаных шортах и клетчатой рубашке, посмотрели, как деревянная фигурка льва с человеческим лицом выкатывается из часов на ратуше, когда стукнуло три пополудни.

Девушка — ее звали Фрейей — Хайнцу очень понравилась, но он видел, что ни она, ни он не были готовы к чему-то, включающему в себя большее, чем дружеская болтовня под городскими часами. Ему было слегка не по себе, когда он представлял, что то тайное, будоражащее, предназначенное взрослым, может пройти вот так, в юношеской возне в туалете или подвале, или, еще хуже, в светлой девичьей комнатке, пока родители девушки ходят по рынку или работают в мастерской. Под вечер Хайнц проводил Фрейю до дома и вернулся в школу, где оставшиеся до отбоя часы учил бетховенскую сонату “Вальдштайн”.

Выкурив вечернюю сигарету, он пришел в комнату. Ференц был уже там — с помятой прической, блаженно растянувшийся на кровати, набивающий свою трубку и насвистывающий “Во всем виновато шампанское” из оперетты Штрауса.

— Ну что, можно тебя поздравить? — он особо не возражал, когда Хайнц выхватил у него из рук трубку и затянулся первым.

Хайнц мог бы соврать и нагнать себе этим цену, но ему не хотелось ставить Фрейю в неудобное положение, даже если бы он больше никогда ее не увидел. Поэтому он отрицательно помотал головой, ища мыло и полотенце, чтобы пойти в умывальную.

— Она оказалась из крепких, а? — Ференц выдохнул в его сторону дым и махнул рукой. — Ты просто слишком честный. Тебе надо было рассказать ей, какой ты хороший пианист и где уже успел выступить, — девчонки от такого тают. А еще им нравятся голубоглазые, так что ты мог бы это использовать. Смотришь ей в глаза — вот так — а руку уже кладешь, куда хочешь. Эй, эй, — вскрикнул он, потому что Хайнц ударил его полотенцем. — Если тебе это пока не по зубам, нечего драться.

* * *

Михаэль Шульман возил своих пианистов и сына — Михаэля Шульмана-младшего — смотреть концерты во Франкфурт и Майнц. Так Хайнц впервые увидел, как руководил оркестром Герберт фон Караян, услышал, как пел Фишер-Дискау. Шульман-младший — виолончелист, почти не уступающий пианистам в игре на фортепиано — уже тогда больше всего увлекался дирижированием. По-подростковому тщедушный, миниатюрный, он любил размашисто выводить палочкой фигуры и делиться тем, что подсмотрел у того или иного дирижера. Он стал подмастерьем руководителя школьного оркестра, и, когда он стоял на подиуме, энергии в нем хватило бы на трех таких же худых парнишек.

Хайнц, ставя пометки в нотах на репетициях, уже сейчас видел, что Михаэль больше живет романтикой, чем классикой, ему нравятся большие симфонические звуки, Вагнер и Малер, а не легкая непринужденность буржуазной дворцовой музыки. Но Бетховена Михаэль настоящим классиком не считал и говорил, что не может человек, горящий французской революцией, быть сродни кайзерскому придворному шуту. В чью сторону был этот укол, понять было сложно. Вероятно, в сторону Моцарта, но тогда Михаэль точно пропустил мимо ушей то, что Моцарт при любой возможности превозносил смекалистых слуг и высмеивал их господ. Как, например, в “Свадьбе Фигаро”. Хотя моцартовские оперы тот вполне себе любил, особенно “Дона Джованни”. А еще любил “Реквием”, и отзывался о нем так: “Это уже не замшелый классицизм, а вполне себе проявление романтической души! И старина Моцарт, значит, тоже, мог, умел!”

Закончив школу с отличием и даже выиграв один фортепианный конкурс, Хайнц, по рекомендации Шульмана-старшего, поступил в консерваторию в Майнце. Его взял в свой класс знакомый Шульмана, пожилой заведующий фортепианного отделения. Два года Хайнц провел там словно сам по себе, потому что заведующий на уроках почти не появлялся, а если что и говорил, то только радовался, что Хайнц так прекрасно справляется сам. Сам готовится к экзаменам, сам участвует в конкурсах, сам выбирает себе программу. Справлялся Хайнц в основном, опираясь на старые знания, слушая записи мастеров, наблюдая за тем, как работают со студентами другие учителя, собирая по крупицам информацию везде, где мог ее получить.

Тогда же, подрабатывая везде, где только мог — и не желая брать много денег у отца — Хайнц накопил триста марок на курсы вождения автомобиля и за один месяц получил права. В целом, ему не пришлось учиться многому — и ему, и Михаэлю-младшему все показал и объяснил в свое время Шульман-старший, позволял садиться за руль своей машины — и даже Ференцу Каасу разрешил один раз поездить. Михаэль поначалу проявил к вождению большой интерес, но так же быстро этот интерес потерял, сказал, что будет всю жизнь ездить на своем велосипеде, а на машине пусть его лучше возит шофер — который у него когда-нибудь будет.

В эти и школьные годы Хайнц иногда виделся с отцом. Проводил у него каникулы, но отец постоянно организовывал для него участие в летних мастер-классах где-нибудь подальше или просил участвовать в студенческих походах на природу. Было ясно, что отец не слишком хочет видеть его у себя дома. Бывало, он приезжал к самому Хайнцу в Нидербрюккен, давал денег — пока Хайнц не начал отказываться — и просил поиграть. Отец теперь редко давал советы, только медленно кивал, слушая музыку, и смотрел куда-то в окно. В такие визиты он посещал Михаэля Шульмана, и только тогда Хайнц узнал, что его отец и учитель давно знакомы, и в школу Хайнца приняли именно благодаря протекции отцовского друга. Расспросами он ничего не добился, но Шульман как-то проговорился сам, что отец Хайнца спас его в военное время и помог переправиться на корабле в Британию.

Хайнцу было сложно представить, что его стареющий отец, седеющий, сутулый, когда-то участвовал в войне и даже совершил геройский поступок. Но этот факт заставил его взглянуть на отца по-другому — теперь Хайнц снова начал им гордиться, как гордился когда-то в детстве.

Он заканчивал второй курс, когда отец в разговоре по телефону обмолвился, что Михаэль Шульман, его старый друг и наставник Хайнца, теперь преподает в консерватории Кирхенталя и набирает свой класс. Хайнц долго не думал — подал документы, сдал переводной экзамен и запланировал переезд в родной город. Он немного сухо поинтересовался у отца, можно ли ему все еще жить в отчем доме или потребуется поселиться в общежитии. Глубокий вздох отца отдался эхом в трубке, перед тем как он ответил: “Конечно, приезжай”.

И тогда Хайнц узнал всю правду. Отец почему-то не сообщил ему о том, что болен — болен уже давно, и не рассчитывал прожить настолько долго. Уже во времена Кита Брауна отец начал сдавать, потому и не был особо против, когда Хайнца увезли из Кирхенталя. Ему было стыдно, что сын увидит его в таком состоянии — слабым, не могущим уснуть по ночам от боли, с трудом пытающимся помочиться. Отец смирно сносил все экспериментальное лечение, облучение, таблетки и бог знает что еще. Для Хайнца было неприятным осознание, что мать, наверное, тоже не хотела все это больше переносить — зная ее, ее сердил отец, лишенный мужской силы, — что и послужило одной из причин их расставания.

Отец сделал все необходимые распоряжения, написал завещание и проследил, чтобы о Хайнце было кому позаботиться. Он создал счет для оплаты его обучения в школе, а также переводил деньги старому другу Шульману, чтобы тот возил Хайнца развлекаться на выходных. Непонятно, как отец дотянул до выпуска, а после и до второго курса. И вот теперь он уезжал в больницу — не планируя вернуться домой, — и очень просил Хайнца не навещать его лишний раз.

Хайнц пришел к нему сразу, как вышел из поезда в Кирхентале. Вид отца был намного хуже, чем в последнюю встречу. Он стал еще меньше, еще худее, а кожа его пожелтела и будто высохла. Но больше всего Хайнцу было больно от выражения вины и стыда, которое теперь носило отцовское лицо. Отец был укрыт простыней и одеялом, чтобы ничто не осталось видимым для сыновних глаз. Руки его — сухие, исколотые, в мозолях — лежали поверх простыни. Сложенные так, словно были готовы извлечь из фортепиано аккорд, они были лишены жизненных соков, застыли, как корни дерева, в которое был превращен древнегреческий Кипарис.

— Отец, мама просила тебе передать, — Хайнц показал ему кольцо, которое носил теперь в кармане, потому что оно больше не подходило его пальцам. Его собственные руки, в отличие от отцовских, выросли, налились силой, с легкостью брали на фортепиано расстояние в десять нот — эти руки были даже слишком большими для его роста.

Отец с грустью усмехнулся — он не стал касаться кольца.

— Оставь себе. О, эти кольца дались мне непросто. Смог их купить, только когда тебе четыре исполнилось. Уже за дойчмарки. Какая тогда экономическая ситуация была в стране, лучше и не вспоминать. Я рад, что у тебя сейчас все иначе — хватает еды, деньги за работу платят, не приходится выживать, получая какой-то мизер по карточкам. Нам тогда выдавали для тебя молоко и рыбий жир — помнишь еще этот вкус? И овсянку. А ты все упрямился, не ел овсянку, вел себя как какой-то маленький царек. А что тебе еще есть-то было? Так что твоя мать из нее шарики лепила и обманывала тебя, что это котлеты. Ты и обманывался, — его взгляд стал нежнее, подернулся дымкой. — Хотя ты и не знал тогда, что такое котлеты. Может, считал, что это еда высокородных господ. Так или иначе, кольца твоя мать получила. А до этого мы носили дешевые из металла. Она этим была, конечно, не очень довольна.

— Вот как? — Хайнц повертел кольцо в руках. — Тогда почему же она продолжала ждать тебя с войны, еще и ребенка от тебя родила?

— Веришь, нет, она любила меня, — отец едва слышно рассмеялся. — Я ей нравился, когда был молодым бравым солдатом. Не удивляйся, я и правда таким был. Не вздумай думать о ней плохое, она твоя мать и всегда ей останется.

— Ты знаешь, что тот солдат бил ее? И во Франкфурте, и потом, в Техасе.

— А тебя бил?

— Не особо, только за уши таскал.

— И потом твоя мать отправила тебя домой.

— Да, она отправила меня домой, — повторил Хайнц.

— Ну, разве ты не можешь сделать из этого никаких выводов?

— Каких таких выводов?

— Таких, что она защищала тебя, дурень.

Хайнц возвращался домой с тяжелым сердцем. Старая квартирка в рабочем квартале Кирхенталя встретила его тишиной и запустением. Хайнц думал выкинуть кольцо матери — бросить в кусты на Овечьей горе или смыть в унитаз. Но, вспомнив слова отца, передумал. Все-таки, это был его последний завет.