Положительно прекрасный провал (джен)

Бернард вытянулся на диване в позе человека, которого бросили умирать, и его абсолютно устраивает текущее положение дел и тела. Пожалуй, именно так ощущается гармония: дыхание идеально синхронизировано с жужжанием мухи, тонущей в кружке со вчерашним вином, и рядом ни одного покупателя. Почти утопия.

Половина двенадцатого? Половина первого? Если бы Бернард желал узнать время, то выяснил бы: стрелки часов на стене замерли где-то между «опоздал на всё» и «можно никуда не спешить». Какая удача, что время — жалкий социальный конструкт, который не имеет над Бернардом никакой власти.

И какое несчастье, что власть над ним имеет шум. Как и следовало ожидать, причиной суматохи становится чёртов Мэнни: влетает в магазин свежий и до неприличия бодрый. У него на шее даже галстук повязан, жёлтый в чёрную полоску, словно он пчела недоделанная. Столь радикальные изменения в гардеробе — тревожный знак, и Бернард с ходу готовится к ужасающим новостям.

— У меня потрясающие новости! — Мэнни и сам сияет, и вдобавок включает в зале дополнительный свет.

Морщась, Бернард закрывает один глаз. Стоило бы и уши заткнуть, пожалуй: изо рта Мэнни крайне редко вылетают хоть сколько-нибудь значимые речевые конструкции.

— Если это не новость о выпуске официального запрета будить меня до полудня, то...

— Уже почти пять вечера, Берн. И я организовал книжный клуб! — выпаливает Мэнни. — Мы будем собираться здесь по пятницам.

Собираться?..

Здесь?..

Чтобы поверить в происходящее, Бернарду приходится открыть и второй глаз, хотя это ровным счётом ничего не проясняет. Заторможенно, напоминая самому себе зомби, он принимает вертикальное — хоть и не вполне устойчивое — положение. Заплетающиеся ноги несут его к столу, где он нашаривает кружку с чем-то, что сутки назад было вином. Принюхиваясь к напитку, Бернард переспрашивает:

— Что ты сказал?..

— Книжный клуб, — повторяет Мэнни, нервно одёргивая галстук. — Мы будем читать книги и обсуждать их. Литература, чай, вдумчивые беседы... И, возможно, печенье. Как думаешь, лучше с кокосом или с арахисом? Никак не могу решить. На орехи у кого-то может быть аллергия, но кокос — не чересчур ли помпезно?

— Кокос — это тоже орех, — на автомате выдаёт Бернард, хотя сам предпочёл бы вино и сыр. Плевать: его силой не заставят заседать в этом их клубе.

— Тогда лучше что-то шоколадное... Хм, белый или молочный? И стоит ли нам сразу замахнуться на Джойса, или лучше начать с литературы полегче, вроде Гомера или Данте...

Полегче?

Да для Мэнни с «Винни Пухом» справиться — уже достижение...

Пытаясь сконцентрироваться на ком-то, кого он не желает придушить голыми руками, Бернард рассматривает муху, что ещё недавно мерно жужжала в такт его дрёме. Теперь она пала смертью храбрых, но утонуть в вине — не худший исход для насекомого. Бернард и сам предпочёл бы такую смерть, если бы ему дали выбор.

— Мне здесь и без клубов хватает людей, которые безостановочно талдычат что-то о книгах! Нашли место, тоже мне...

— Но, Бернард, это же книжный магазин! — эмоционально раскидывая руки, Мэнни задевает стопку с новыми энциклопедиями, которые сам же и притащил вчера. Та шатается, но умудряется устоять. Эх, Бернарду бы такая стойкость не помешала, так как Мэнни добавляет: — Понимаешь, тут никто не будет нам мешать.

— Нет же: вы будете мешать мне! — орёт Бернард. В пылу ссоры забыв о вине, он делает драматичный жест рукой, из-за чего брызги красного полусладкого попадают на книгу «Уроки виноделия»; та впитывает их с благодарностью высушенной почвы.

Мэнни открывает было рот, чтобы возразить, как в магазин входит Фрэн. Кивает вместо приветствия и не включается в разговор, а просто садится на диван, где ещё недавно так сладко спал Бернард, и закуривает.

— Фрэн, дорогая! — Мэнни подлетает к ней быстрее, чем Бернард успевает даже подумать о важности вербовки сторонников. — Помоги мне его убедить! Ведь ты не станешь спорить, что книжный клуб — это замечательно! К тому же, я уже пригласил нескольких наших постоянных покупателей. И тебя. Приглашаю. Вот прямо сейчас. Ты же читала «Илиаду»?..

— С каких пор у нас есть постоянные покупатели? Чушь! — фыркает Бернард, со скепсисом оглядывая пустой магазин. — С момента открытия единственные постоянные элементы здесь — это пыль и чувство неудовлетворённости.

— Например, — Мэнни торопливо вытаскивает из кармана скомканный список, — Кейт из дома напротив. Она покупала «Грозовой перевал» два раза, потому что первый экземпляр потеряла. Ещё Терри, который читает исключительно антиутопии. И... — Мэнни краснеет, отчего его лицо принимает вид перезрелого томата. — И Зои.

— Та, что вечно покупает французских декадентов и ходит в берете? — Фрэн с пониманием прищуривается. Вопрос о том, читала ли она «Илиаду», так и остаётся без ответа.

— Зои называет берет своей интеллектуальной бронёй, — бормочет Мэнни, от неловкости опуская взгляд в пол. — И обожает Артюра Рембо.

— Святые угодники! — вздыхает Фрэн. — Ты влюбился! Это объясняет, зачем тебе галстук. Берн, он думает, что сможет произвести впечатление на девушку, надев жёлтый галстук. Жёлтый, Берн, ты видишь это?

— Я вообще-то купил ещё и зелёный. В горох.

Бернард, который всё это время стоял с выражением лица человека, у которого отняли последнюю сигарету, наконец взрывается, крича:

— С меня хватит! Никакого клуба! Никаких Зои! Никаких сестёр Бронте и декадентов в беретах! Я ни одну живую душу сюда не пущу ради ваших дурацких разговоров о дурацкой литературе! Да и что вы вообще планируете обсуждать? Кто громче перелистывает страницы? Кто убедительнее всех смотрит в стену, делая вид, что осмысляет прочитанное? Ну уж нет!

— Ты нас даже не заметишь, Берн... — умоляет Мэнни. — Мы будем тихо сидеть в углу и перешёптываться. Как мыши. Как очень воспитанные мыши, которые совсем-совсем никому не мешают.

— Мыши грызут книги, — парирует Бернард безапелляционно.

— Слушай, — тут Фрэн тушит сигарету о переплёт одной из книг, что завалялись у дивана, — дай ему шанс. Если он облажается при Зои (а он обязательно облажается), то мы потом месяц будем слушать его сопение в углу. Это будет забавный аккомпанемент.

— Мне не нужны забавы! Я мечтаю о такой малости — о покое! Ну почему, почему вы все стремитесь нарушить мой идеальный баланс вина и сна?

— Мы всего лишь делаем всё для того, чтобы твоя жизнь стала насыщеннее, — заверяет Мэнни.

— Это звучит как угроза, — обречённо вздыхает Бернард. И с надеждой предлагает: — Может, лучше закроем магазин, выключим свет и сделаем вид, что мы сбежали из страны?

— Достойный план на субботу. А в пятницу — клуб, — Фрэн звучит так деловито, словно узнала про это книжное сборище больше пяти минут назад.

— Это будет лучшая пятница! — с энтузиазмом подхватывает Мэнни, едва ли не подпрыгивая от радости.

А Бернард лишь обречённо бормочет:

— Меня окружают заражённые оптимизмом идиоты…

— «Идиот»! Точно! — крик Мэнни становится ещё громче. — Достоевский подойдёт идеально!

* * *

Прячась за массивной кассой, Бернард одаривает всех присутствующих тяжёлым взглядом. Тяжелее самого толстого тома во всём магазине.

На первое заседание клуба явились пятеро. Ближе всех к выходу устроилась Фрэн, справа от неё Терри — тот самый фанат антиутопий, мужчина с бакенбардами. Тут же, у стеллажа, сидит блондинка — вроде бы Кейт, посеявшая слезливое чтиво от Бронте, — она уже открыла книгу на первой странице и трижды вздохнула; надрывно так, с явным намёком на трагедию. Впрочем, в этом Бернард с ней солидарен: весь этот вечер — одна сплошная трагедия.

И Зои.

Сидит в кресле, которое обычно пустует — с пружиной, торчащей у подлокотника, — в своём красном берете. Время от времени смотрит на Мэнни: тот стоит у стены с книгой, перевёрнутой вверх ногами, и безуспешно пытается выглядеть эрудированно, то и дело поправляя нелепый галстук. Новый, в горох. Ещё хуже пчелиного.

— Итак, — Кейт нарушает тишину, — кто готов начать? К сегодняшнему заседанию клуба мы все прочли первые десять глав «Идиота». Может, у кого-то есть мысли о произведении и о том, что в него заложено?

На это Зои с достоинством вступает:

— По-моему, автор задаёт читателю вопрос: является ли князь Мышкин положительно прекрасным человеком или просто клиническим случаем?

— Он вовсе не клинический случай, а простой мужчина, который вынужден жить в этой антиутопии, — встревает Терри.

— Что? — переспрашивает Фрэн.

— Ну, знаете, Океания всегда воевала с Остазией... Это пострашнее новостей от BBC, — Терри смущённо замолкает.

Очевидно, он перепутал книги, хоть никто и не ставит ему это в упрёк. Только Бернард закатывает глаза. А Мэнни, отступая от стены на шаг, решительно выпрямляет спину.

— Князь Мышкин — это в первую очередь образ, своего рода олицетворение... Эм-м... И его главная проблема заключается в том, — голос Мэнни почти срывается на писк, — что он чрезмерно... Как бы это... Ну он слишком... добрый. Понимаете? А вынужден существовать в мире, где все... Ну, средние такие. И это... это... — он потерянно выдыхает, тут же спотыкаясь и опрокидывая чашку со вчерашним чаем, что стояла на журнальном столике. — Это как быть белым медведем посреди бурых. И это...

Бернарду приходится приложить усилия, чтобы не расхохотаться на весь магазин.

— Надо же, как увлекательно, — Зои поднимает бровь. — А что вы скажете о его недуге? На ваш взгляд, это метафора о болезни всего общества, эквивалент сверхчувствительности или что-то более глубокое?

Мэнни набирает в лёгкие воздух, но всё впустую. Вместо достойной реплики у него изо рта вырывается нечто невразумительное: звук, напоминающий тот, что издаёт чайник, который всеми силами пытается закипеть.

— Это... э-эм... безусловно, метафора. Однозначно. Несомненно. Потому что... это... — он смотрит на Фрэн с мольбой, будто та способна спасти ситуацию. Она в ответ лишь пожимает плечами.

— Потому что когда тело не согласно с душой, это сродни недугу, — вдруг решает вклиниться в разговор Бернард, выглядывая из-за кассы. — Например, тело хочет лежать на диване, а душа — вина, до которого нужно дотянуться. У меня такой внутренний конфликт происходит каждое утро. Или вечер. Потому что, знаете ли, время — это социальный конструкт.

— А верно ли считать князя Мышкина безумным? Из-за того, насколько он не вписывается в окружающие его реалии, — продолжает Зои.

— Безумным, — словно просыпается Терри. — Ни в коем случае! Ведь ты не безумен, если держишься правды, пусть даже ты один противостоишь всему миру. Это всё... признаки неестественного порядка вещей. Да.

— С каких пор мы стали путать русского гуманиста с Оруэллом? — не выдерживает Бернард. — Вы скажите ещё, что Мышкин работал в Министерстве правды!

— Бе-е-ернард, — стонет Мэнни.

А Зои кивает с одобрением:

— Высказываться имеет право каждый член нашего клуба.

— Я не член клуба, — отрезает Бернард, только сейчас полностью показываясь из-за кассы, — а жертва обстоятельств. Мало того, что мне приходится вас выслушивать, так этот... Мэнни... Он даже не приготовил кокосовое печенье, это издевательство над всеми нами!

— Ты же сам сказал, что кокос — это орех...

— Вообще-то, — вклинивается Кейт так органично, словно не пропустила всю дискуссию о книге, — с точки зрения ботаники вы неправы, это всего лишь плод кокосового дерева, что делает его ближе к фруктам.

Мэнни выглядит так, словно проиграл битву, а Бернард выходит в центр, наливает себе полный бокал любимого вина и громко объявляет:

— Слушайте сюда, любители идиотов! Раз уж вы в моём магазине, будьте добры соблюдать правила. Первое: никаких тут больше положительно прекрасных людей. Второе: если кто-то в моём присутствии ещё раз скажет слово «метафора» — я закидаю вас книгами с самыми твёрдыми переплётами. И третье: Мэнни, твоя девушка не так плоха, но, дьявол, она читает французских самоубийц в головном уборе для клоунов. Иди и признайся ей, что ты не понял ни слова из Достоевского, а то я за себя не ручаюсь!

— Нет! — Мэнни в отчаянии бросается куда-то в сторону, но поскальзывается на луже чая, которую сам же и оставил, и падает прямо к ногам Зои.

Та обеспокоенно смотрит на него сверху вниз.

— Вы в порядке?

— Я никогда не был в порядке! — вопит Мэнни на грани истерики. — Это правда: я не читал Достоевского, а просто выучил пару умных цитат с литературного форума! Какой позор... Я ведь даже не понимаю, что значит «положительно прекрасный»! Мне просто хотелось пообщаться с вами... Простите, я вас не достоин... Ох, а я ведь даже не сказал про образ Христа и оммаж на Дон Кихота...

Кажется, Мэнни ждёт, что все тут же начнут над ним смеяться. Но нет: члены клуба молчат. Только Зои откладывает книгу в сторону и выдаёт:

— Браво! Это был невероятный, лишённый всякого притворства комментарий о литературе. Хотите знать, что я читаю на самом деле? Это не декаденты, а детективы из самиздата: распечатываю их и прячу в солидные обложки от классики вроде Рембо. Такое чтиво помогает расслабиться и занять голову лёгкой историей, а не этими вашими... Ох, Достоевский, признаться... Я осилила только первую главу. Тяжёлый слог.

— Не может быть! — Мэнни наконец поднимается на ноги. — А как же берет? Это интеллектуальная броня, верно?

— Просто подходит к моей форме лица, ещё и уши не мёрзнут, — усмехается Зои.

Стоя в центре с бокалом в руке, Бернард чувствует себя одновременно и правым, и обманутым. Как будто он только что понял, что весь мир — это цирк, а он зачем-то купил билет на его бездарное представление, заранее зная о грядущей неудаче.

— Так... Хоть кто-нибудь из присутствующих, кроме меня, читал Достоевского? — В ответ он получает несколько весьма красноречивых взглядов, после чего торжественно заключает: — Что ж, поздравляю, ваш клуб потерпел положительно прекрасный провал.

— В следующую пятницу с меня печенье, — говорит Зои, глядя на Мэнни. — Я сама выберу вкус.

— Следующую пятницу? — ужасается Бернард. — Вы не прекратите этот фарс?

— А я куплю вино, — добавляет Фрэн. — Нужна только книга... Что-то потоньше... Можем выбрать... Допустим, кого-то из сестёр Бронте? — сталкиваясь со свирепым взглядом Бернарда, она тут же исправляется: — Нет-нет, лучше Оруэлла.

Терри заметно оживляется, кивая. Мэнни тоже сияет, поправляя галстук. Бернард же не сдерживает эмоций:

— Сейчас я вам устрою двойное мышление по-оруэлловски: раз вы все дружно делаете вид, что читали, я буду делать вид, что не собираюсь устраивать по этому поводу пятиминутку ненависти...

— Получается, незнание — сила? — Терри неуверенно улыбается.

— А каждая пятница с сегодняшнего дня — моя персональная антиутопия, — кивает Бернард. — Так и быть, с меня сыр.