Не прислоняться (гет)

Когда мой дед говорит, что ребенком ему приходилось стоять в очередях, маменька морщит нос и шепотом просит меня принести таблетки.

Деду восемьдесят шесть, он родился в те дни, когда очереди и толпы можно было рисовать хоть на гербе страны — настолько они были обыденными.

А мама выросла в благополучное время, когда программа по борьбе с перенаселенностью мегаполисов уже дала плоды.

Теперь толпа существует только в старых фильмах, архивной хронике и рассказах стариков. Дед говорит о ней почти с нежностью, как о стихийном бедствии, которое давно пережил и теперь может вспоминать без страха.

Будто давка в метро, ругань у касс и ближайшая запись к врачу через полгода были не унижением, а чем-то вроде общей молодости страны.

Маменька этого не выносит.

— Папа, не начинайте, — велит она. — Данко незачем слушать эти байки из склепа.

Когда численность населения больших агломераций перевалила за все разумные пределы, сначала пытались строить выше и быстрее. Потом — закрывать частный транспорт, вводить новые налоги и убеждать людей, что «в регионах тоже хорошо».

Ничего не помогло.

Люди все равно ехали в мегаполисы, набивались в вагоны и сутками стояли в очередях за всем подряд: за работой, за врачом, за детским садом, за местом в жизни.

Тогда и придумали Временное распределение.

— Мы аж несколько лет считали, что в слове «временное» ударение падает на первый слог, — кряхтит дед, с трудом поднимаясь из кресла. — Потом уж поняли, что на последний…

Сначала речь шла только о транспорте. Потом — о магазинах. Затем — об ограничении пребывания в общественных местах.

— На всех углах трещали, как хорошо будет, если одним запретить выходить из дома до обеда, а другим — после. Это ж вдвое меньше нагрузка на инфраструктуру! А коли еще ночное время использовать! — издевательски передразнивает дед воодушевленные интонации тогдашних информационных табло. — А если так не только с транспортом сделать! А если не на три потока народ разделить, а на четыре! Что, шести часов не хватит, что ли, по делам сбегать? Зато рабочий день короче. Тьфу!

Он смачно сплевывает прямо в горшок с любимой бегонией маменьки.

— Папа, ну что вы заладили! — маман выбегает из спальни уже при полном параде. Серьги покачиваются в ушах, в руках кожаная сумочка. У меня создается впечатление, что любой ее наряд надевается одним махом, как комбинезон. И все эти побрякушки сразу на нем болтаются. — Вы же всю жизнь в дневном потоке существовали, в дневном потоке и умрете. На кладбище вас повезем с ветерком, без пробок. Грех жаловаться.

— А ты, блядь, ждешь не дождешься, когда я на кладбище с ветерком отъеду! — рявкает дед, хватает со стола пресс-папье и швыряет о стену. Маман закатывает глаза. — Мы с твоим отцом, между прочим, двадцать лет пограничниками оттрубили, чтобы место в дневном потоке получить. Это вы, дармоеды, на всем готовеньком выросли…

— Папа, вы так говорите, будто в других потоках существовать невозможно. Там ведь то же самое. Те же торговые центры, те же поликлиники, те же дороги. Все работает, везде можно попасть. Только за окном не день, а вечер, например. Ночью еще красивее, между прочим! А я только один-единственный раз прогулку по ночному городу выпросила у вашего сына. На свадьбу!

— Потому что такие прогулки строго подотчетны, — ворчит дед, подходя к панорамному окну. Он сильно хромает.

Там, за окном, размеренно гудит широкий проспект. Машины движутся быстро, останавливаясь лишь на светофорах.

У остановки тормозит автобус, и тонкая струйка людей течет к павильону метро.

Над козырьком висит табло с бегущей строкой:

«УТРЕННИЙ ПОТОК. Осталось 00:32:06»

Шестерка меняется на пятерку, пятерка — на четверку.

Людей совсем мало, как это обычно и бывает примерно за полчаса до окончания интервала.

Это те пассажиры утреннего потока, которым нужно проехать лишь пару станций. У них даже останется время забежать в магазин у дома, главное — к полудню переступить порог своей квартиры.

Я еще какое-то время слежу за счетчиком и, когда остается ровно тридцать минут, отворачиваюсь.

— Это раньше так было, а сейчас за деньги все что угодно можно купить, — щебечет маменька, перед зеркалом нанося блеск на губы.

Словно в подтверждение ее слов, огромный, во всю стену, телевизор демонстрирует черный лак воды под мостом, золотые нити фонарей, стеклянные фасады, в которых отражаются огни ночного города.

Камера скользит так медленно, будто боится расплескать эту красоту.

Потом показывают женщину в длинном светлом пальто. Она идет по набережной, ее каблуки отчетливо стучат по мостовой. Крупный план изящных сапожек сменяется общим планом реки. Вокруг — ни одного случайного прохожего, только ее кавалер, который жестом фокусника вынимает из кармана пару открыток. Билеты на «Исключительное время».

— Ночная прогулка для граждан дневного потока, — грудной женский голос мурлыкает из стереосистемы, подключенной к телеку. — Незабываемые впечатления от шестичасовой экскурсии в центр города, который вы не узнаете! Ночь — лучший аксессуар этого сезона. Спешите. Количество предложений ограничено.

Дальше несется невнятное бормотание, призванное озвучить все, что требует закон в таких случаях: запрет вести с гражданами ночного потока разговоры продолжительностью более трех минут, совершать там покупки и забывать личные вещи.

Счастливчик, купивший билет, не должен оставить в ночном потоке ни единого своего следа.

— Ограничено! — вдруг ужасается маменька, но тут же приходит в чудесное расположение духа и произносит таким тоном, будто прячет за спиной ключи от новой тачки: — А мы со Славочкой успели! И купили нашему любимому сыночку такую экскурсию на день рождения.

Дед громко фыркает и бормочет про пустую трату денег, но маман отмахивается и подмигивает мне.

— Для меня? Серьезно?

Хоть что-то хорошее на этой неделе.

Маменька с размаху усаживается на подлокотник моего кресла и делает вид, что приглаживает мои волосы, хотя даже не касается их.

— Папа настаивал, что лучше свадьбы дождаться, говорил, это более значимое событие. Рогом уперся! А я сказала, что на свадьбе тебе не до этого будет. К тому же, с невестой на хвосте ты там не повеселишься как следует. В общем, мы пришли к компромиссу, и уже послезавтра ты отправишься на ночную прогулку, мой хороший!

— Круто. Спасибо, мам, — искренне говорю я и коротко сжимаю ее ладонь.

— Ему двадцать один год послезавтра, — бурчит дед, засовывая большие пальцы за пояс спортивных штанов, — а ты все носишься с ним как с пятилетним. Нужна лялька — роди себе еще, как все нормальные люди.

— Вы хотели сказать, как «все обычные люди, которые вынуждены заводить детей, чтобы остаться в дневном потоке»? — морщит нос маменька. — Вы-то с Анжеликой Сергеевной, царство ей небесное, тоже не спешили со вторым. Потому что потребности такой не было; мы все по другому критерию проходили.

— Мы не стали второго рожать, чтобы его не сослали куда подальше! — дед стучит кулаком.

— Ну а мы что, дурнее вас? — снисходительно хмыкает она. — Люди-то рожают, чтобы до пенсии дотянуть в комфортном времени, о судьбе детей не особо заботятся.

Родителей маленьких детей, как правило, держат в дневном потоке. Считается, что дневной свет и сон в темное время суток благотворно сказываются на росте и развитии.

После семи лет забота о детстве становится менее пылкой. Если в доме не завелся новый ребенок, разрешение на пребывание в дневном потоке могут и не продлить, если нет иных оснований. Поэтому разница в семь лет между братьями и сестрами выглядит не осознанным решением, а аккуратным диалогом с законом.

Если дотянул таким образом до пенсии — молодец, остаешься пожизненно.

Но большинство сдается раньше. Пожилых переводят в ночной поток, потому что всем известно, что ночью у них все равно бессонница.

Самое смешное, конечно, в другом. Город десятилетиями спасают от перенаселенности — и при этом очень обижаются, если граждане вдруг перестают размножаться.

Из щекотливой ситуации выходят изящно: после совершеннолетия в столице имеет право остаться только старший ребенок, остальных вежливо отправляют в регионы. Осваивать территории, строить будущее, исследовать новые возможности и, главное, не занимать место в мегаполисе.

Маменьке в этом году стукнуло сорок, до пенсии ей еще два десятка лет. Но она не переживает.

Она — жена пограничника. Все ее проблемы решены еще до того, как появляются.

У нее заботы другого рода. Например, в последние полгода она занята тем, что подыскивает мне подходящую невесту.

Сначала ждала, что я начну с кем-то встречаться, но шесть часов в день — это не так уж много, чтобы тратить их на отношения.

Гораздо проще познакомиться с девчонкой на улице, дождаться, пока ее в достаточной мере впечатлит моя форма, моя нашивка с изображением разделенных на четыре сектора часов, мои широкие плечи и рост под два метра. Пригласить ее к себе, пообещав, что, если мы задержимся, я устрою все так, чтобы ее не наказали.

А на следующий день — забыть про нее и найти следующую.

Так быстрее, чем тратить время на утомительные переписки, покупку подарков и поездки к ней на другой конец города.

— Мне кажется, у нас часы встали, — возмущенно бормочет маман из прихожей.

— Просто ты собралась заранее, — ехидно вставил дед. — А вот когда ничего не успеваешь, время скачет галопом.

А ведь так и есть.

Она стояла в прихожей уже полностью готовая и оттого особенно раздраженная.

Пальто застегнуто. Серьги на месте. Перчатки натянуты. Сумочка висит на локте. На низком старте. Не хватает одного — разрешения от города.

Над дверью индикатор тускло светится желтым.

— Ну что они там, — бурчит маменька, хотя прекрасно знает, что «они» нигде не сидят и лично ей ничего не задерживают. — Всегда одно и то же. Стоишь как дура.

Она переступает с ноги на ногу, потом снова подходит к зеркалу, хотя была там уже раза четыре за последние три минуты.

Я встаю и иду за курткой.

— Ты сегодня на смене? — сразу спрашивает маман.

— Да, но вечером. — Я прислоняюсь к стене. — Ты к Вяземским надолго?

— Как пойдет.

— То есть до тех пор, пока не решишь, достаточно ли их дочь прекрасна для меня?

Маменька оборачивается так резво, будто я незаметно ущипнул ее за локоть.

— Ах вот как. Значит, ты все-таки понимаешь, зачем тебя туда звали.

— А это не особенно сложная загадка.

— Данко, не ерничай.

— Я не ерничаю. Просто она скучная.

— То есть не дает с первого раза, а? — вмешивается дед, ехидно ухмыляясь.

— Папа, вам не пора пить ваше лекарство? — раздраженно отзывается маменька и тут же переключается обратно: — У нее нормальная семья. Уже неплохо для начала. Послушай меня внимательно. Я не тащу тебя к первой попавшейся девице с приличной фамилией. Я просто не хочу, чтобы ты в один прекрасный день влюбился как идиот в какую-нибудь пиранью, которой нужен только твой статус.

— А как надо влюбляться?

— С умом. Не идти на поводу у гормонов и всего такого проче…

Индикатор мигает зеленым.

Маменька обрывает себя на полуслове. Это почти смешно: вся ее тревога, вся материнская забота о моем будущем тут же отступают перед простым, как выстрел стартового пистолета, правом выйти из дома.

Замок тихо щелкает.

— Наконец-то, — говорит она с таким облегчением, будто именно ее все это время держали в плену.

За дверью слышится лишь стук ее каблуков. На нашем этаже только мы из дневного потока. Дед остается дома, я хожу тихо, а отец приедет только через два часа.

Вот почему все так рвутся в пограничники. Самая главная привилегия — не место в дневном потоке, а возможность захватить кусочек другого.

Это значит, что у тебя не шесть часов там, снаружи, а целых восемь. Правда, только на подконтрольной тебе территории, не считая маршрута от дома до работы.

Я еще молод, поэтому служу в метро. Там без разницы, что за поток. Все едино. Всегда один и тот же искусственный свет.

Но перспективы приличные. Отец, например, поднялся до руководителя Охраны парков Западного округа.

Маман азартно тычет кнопку лифта, я встаю рядом и достаю телефон.

В чате куча сообщений от Лариона, моего лучшего друга. Читаю последние:

«Предки заставили сеструху надеть приличное платье. Значит ли это, что с минуты на минуту к нам нагрянет Василиса Аркадьевна?»

Отвечаю:

«Угадал. Она решительно настроена женить меня в сжатые сроки».

«А ты?»

Я тихо фыркаю и быстро набираю:

«А я — только по любви».

Ставлю несколько ржущих смайлов. В ответ получаю их же и приписку:

«Размечтался».