Не прислоняться (гет)

Когда мой дед говорит, что ребенком ему приходилось стоять в очередях, маменька морщит нос и шепотом просит меня принести таблетки.

Деду восемьдесят шесть, он родился в те дни, когда очереди и толпы можно было рисовать хоть на гербе страны — настолько они были обыденными.

А мама выросла в благополучное время, когда программа по борьбе с перенаселенностью мегаполисов уже дала плоды.

Теперь толпа существует только в старых фильмах, архивной хронике и рассказах стариков. Дед говорит о ней почти с нежностью, как о стихийном бедствии, которое давно пережил и теперь может вспоминать без страха.

Будто давка в метро, ругань у касс и ближайшая запись к врачу через полгода были не унижением, а чем-то вроде общей молодости страны.

Маменька этого не выносит.

— Папа, не начинайте, — велит она. — Данко незачем слушать эти байки из склепа.

Когда численность населения больших агломераций перевалила за все разумные пределы, сначала пытались строить выше и быстрее. Потом — закрывать частный транспорт, вводить новые налоги и убеждать людей, что «в регионах тоже хорошо».

Ничего не помогло.

Люди все равно ехали в мегаполисы, набивались в вагоны и сутками стояли в очередях за всем подряд: за работой, за врачом, за детским садом, за местом в жизни.

Тогда и придумали Временное распределение.

— Мы аж несколько лет считали, что в слове «временное» ударение падает на первый слог, — кряхтит дед, с трудом поднимаясь из кресла. — Потом уж поняли, что на последний…

Сначала речь шла только о транспорте. Потом — о магазинах. Затем — об ограничении пребывания в общественных местах.

— На всех углах трещали, как хорошо будет, если одним запретить выходить из дома до обеда, а другим — после. Это ж вдвое меньше нагрузка на инфраструктуру! А коли еще ночное время использовать! — издевательски передразнивает дед воодушевленные интонации тогдашних информационных табло. — А если так не только с транспортом сделать! А если не на три потока народ разделить, а на четыре! Что, шести часов не хватит, что ли, по делам сбегать? Зато рабочий день короче. Тьфу!

Он смачно сплевывает прямо в горшок с любимой бегонией маменьки.

— Папа, ну что вы заладили! — маман выбегает из спальни уже при полном параде. Серьги покачиваются в ушах, в руках кожаная сумочка. У меня создается впечатление, что любой ее наряд надевается одним махом, как комбинезон. И все эти побрякушки сразу на нем болтаются. — Вы же всю жизнь в дневном потоке существовали, в дневном потоке и умрете. На кладбище вас повезем с ветерком, без пробок. Грех жаловаться.

— А ты, блядь, ждешь не дождешься, когда я на кладбище с ветерком отъеду! — рявкает дед, хватает со стола пресс-папье и швыряет о стену. Маман закатывает глаза. — Мы с твоим отцом, между прочим, двадцать лет пограничниками оттрубили, чтобы место в дневном потоке получить. Это вы, дармоеды, на всем готовеньком выросли…

— Папа, вы так говорите, будто в других потоках существовать невозможно. Там ведь то же самое. Те же торговые центры, те же поликлиники, те же дороги. Все работает, везде можно попасть. Только за окном не день, а вечер, например. Ночью еще красивее, между прочим! А я только один-единственный раз прогулку по ночному городу выпросила у вашего сына. На свадьбу!

— Потому что такие прогулки строго подотчетны, — ворчит дед, подходя к панорамному окну. Он сильно хромает.

Там, за окном, размеренно гудит широкий проспект. Машины движутся быстро, останавливаясь лишь на светофорах.

У остановки тормозит автобус, и тонкая струйка людей течет к павильону метро.

Над козырьком висит табло с бегущей строкой:

«УТРЕННИЙ ПОТОК. Осталось 00:32:06»

Шестерка меняется на пятерку, пятерка — на четверку.

Людей совсем мало, как это обычно и бывает примерно за полчаса до окончания интервала.

Это те пассажиры утреннего потока, которым нужно проехать лишь пару станций. У них даже останется время забежать в магазин у дома, главное — к полудню переступить порог своей квартиры.

Я еще какое-то время слежу за счетчиком и, когда остается ровно тридцать минут, отворачиваюсь.

— Это раньше так было, а сейчас за деньги все что угодно можно купить, — щебечет маменька, перед зеркалом нанося блеск на губы.

Словно в подтверждение ее слов, огромный, во всю стену, телевизор демонстрирует черный лак воды под мостом, золотые нити фонарей, стеклянные фасады, в которых отражаются огни ночного города.

Камера скользит так медленно, будто боится расплескать эту красоту.

Потом показывают женщину в длинном светлом пальто. Она идет по набережной, ее каблуки отчетливо стучат по мостовой. Крупный план изящных сапожек сменяется общим планом реки. Вокруг — ни одного случайного прохожего, только ее кавалер, который жестом фокусника вынимает из кармана пару открыток. Билеты на «Исключительное время».

— Ночная прогулка для граждан дневного потока, — грудной женский голос мурлыкает из стереосистемы, подключенной к телеку. — Незабываемые впечатления от шестичасовой экскурсии в центр города, который вы не узнаете! Ночь — лучший аксессуар этого сезона. Спешите. Количество предложений ограничено.

Дальше несется невнятное бормотание, призванное озвучить все, что требует закон в таких случаях: запрет вести с гражданами ночного потока разговоры продолжительностью более трех минут, совершать там покупки и забывать личные вещи.

Счастливчик, купивший билет, не должен оставить в ночном потоке ни единого своего следа.

— Ограничено! — вдруг ужасается маменька, но тут же приходит в чудесное расположение духа и произносит таким тоном, будто прячет за спиной ключи от новой тачки: — А мы со Славочкой успели! И купили нашему любимому сыночку такую экскурсию на день рождения.

Дед громко фыркает и бормочет про пустую трату денег, но маман отмахивается и подмигивает мне.

— Для меня? Серьезно?

Хоть что-то хорошее на этой неделе.

Маменька с размаху усаживается на подлокотник моего кресла и делает вид, что приглаживает мои волосы, хотя даже не касается их.

— Папа настаивал, что лучше свадьбы дождаться, говорил, это более значимое событие. Рогом уперся! А я сказала, что на свадьбе тебе не до этого будет. К тому же, с невестой на хвосте ты там не повеселишься как следует. В общем, мы пришли к компромиссу, и уже послезавтра ты отправишься на ночную прогулку, мой хороший!

— Круто. Спасибо, мам, — искренне говорю я и коротко сжимаю ее ладонь.

— Ему двадцать один год послезавтра, — бурчит дед, засовывая большие пальцы за пояс спортивных штанов, — а ты все носишься с ним как с пятилетним. Нужна лялька — роди себе еще, как все нормальные люди.

— Вы хотели сказать, как «все обычные люди, которые вынуждены заводить детей, чтобы остаться в дневном потоке»? — морщит нос маменька. — Вы-то с Анжеликой Сергеевной, царство ей небесное, тоже не спешили со вторым. Потому что потребности такой не было; мы все по другому критерию проходили.

— Мы не стали второго рожать, чтобы его не сослали куда подальше! — дед стучит кулаком.

— Ну а мы что, дурнее вас? — снисходительно хмыкает она. — Люди-то рожают, чтобы до пенсии дотянуть в комфортном времени, о судьбе детей не особо заботятся.

Родителей маленьких детей, как правило, держат в дневном потоке. Считается, что дневной свет и сон в темное время суток благотворно сказываются на росте и развитии.

После семи лет забота о детстве становится менее пылкой. Если в доме не завелся новый ребенок, разрешение на пребывание в дневном потоке могут и не продлить, если нет иных оснований. Поэтому разница в семь лет между братьями и сестрами выглядит не осознанным решением, а аккуратным диалогом с законом.

Если дотянул таким образом до пенсии — молодец, остаешься пожизненно.

Но большинство сдается раньше. Пожилых переводят в ночной поток, потому что всем известно, что ночью у них все равно бессонница.

Самое смешное, конечно, в другом. Город десятилетиями спасают от перенаселенности — и при этом очень обижаются, если граждане вдруг перестают размножаться.

Из щекотливой ситуации выходят изящно: после совершеннолетия в столице имеет право остаться только старший ребенок, остальных вежливо отправляют в регионы. Осваивать территории, строить будущее, исследовать новые возможности и, главное, не занимать место в мегаполисе.

Маменьке в этом году стукнуло сорок, до пенсии ей еще два десятка лет. Но она не переживает.

Она — жена пограничника. Все ее проблемы решены еще до того, как появляются.

У нее заботы другого рода. Например, в последние полгода она занята тем, что подыскивает мне подходящую невесту.

Сначала ждала, что я начну с кем-то встречаться, но шесть часов в день — это не так уж много, чтобы тратить их на отношения.

Гораздо проще познакомиться с девчонкой на улице, дождаться, пока ее в достаточной мере впечатлит моя форма, моя нашивка с изображением разделенных на четыре сектора часов, мои широкие плечи и рост под два метра. Пригласить ее к себе, пообещав, что, если мы задержимся, я устрою все так, чтобы ее не наказали.

А на следующий день — забыть про нее и найти следующую.

Так быстрее, чем тратить время на утомительные переписки, покупку подарков и поездки к ней на другой конец города.

— Мне кажется, у нас часы встали, — возмущенно бормочет маман из прихожей.

— Просто ты собралась заранее, — ехидно вставил дед. — А вот когда ничего не успеваешь, время скачет галопом.

А ведь так и есть.

Она стояла в прихожей уже полностью готовая и оттого особенно раздраженная.

Пальто застегнуто. Серьги на месте. Перчатки натянуты. Сумочка висит на локте. На низком старте. Не хватает одного — разрешения от города.

Над дверью индикатор тускло светится желтым.

— Ну что они там, — бурчит маменька, хотя прекрасно знает, что «они» нигде не сидят и лично ей ничего не задерживают. — Всегда одно и то же. Стоишь как дура.

Она переступает с ноги на ногу, потом снова подходит к зеркалу, хотя была там уже раза четыре за последние три минуты.

Я встаю и иду за курткой.

— Ты сегодня на смене? — сразу спрашивает маман.

— Да, но вечером. — Я прислоняюсь к стене. — Ты к Вяземским надолго?

— Как пойдет.

— То есть до тех пор, пока не решишь, достаточно ли их дочь прекрасна для меня?

Маменька оборачивается так резво, будто я незаметно ущипнул ее за локоть.

— Ах вот как. Значит, ты все-таки понимаешь, зачем тебя туда звали.

— А это не особенно сложная загадка.

— Данко, не ерничай.

— Я не ерничаю. Просто она скучная.

— То есть не дает с первого раза, а? — вмешивается дед, ехидно ухмыляясь.

— Папа, вам не пора пить ваше лекарство? — раздраженно отзывается маменька и тут же переключается обратно: — У нее нормальная семья. Уже неплохо для начала. Послушай меня внимательно. Я не тащу тебя к первой попавшейся девице с приличной фамилией. Я просто не хочу, чтобы ты в один прекрасный день влюбился как идиот в какую-нибудь пиранью, которой нужен только твой статус.

— А как надо влюбляться?

— С умом. Не идти на поводу у гормонов и всего такого проче…

Индикатор мигает зеленым.

Маменька обрывает себя на полуслове. Это почти смешно: вся ее тревога, вся материнская забота о моем будущем тут же отступают перед простым, как выстрел стартового пистолета, правом выйти из дома.

Замок тихо щелкает.

— Наконец-то, — говорит она с таким облегчением, будто именно ее все это время держали в плену.

За дверью слышится лишь стук ее каблуков. На нашем этаже только мы из дневного потока. Дед остается дома, я хожу тихо, а отец приедет только через два часа.

Вот почему все так рвутся в пограничники. Самая главная привилегия — не место в дневном потоке, а возможность захватить кусочек другого.

Это значит, что у тебя не шесть часов там, снаружи, а целых восемь. Правда, только на подконтрольной тебе территории, не считая маршрута от дома до работы.

Я еще молод, поэтому служу в метро. Там без разницы, что за поток. Все едино. Всегда один и тот же искусственный свет.

Но перспективы приличные. Отец, например, поднялся до руководителя Охраны парков Западного округа.

Маман азартно тычет кнопку лифта, я встаю рядом и достаю телефон.

В чате куча сообщений от Лариона, моего лучшего друга. Читаю последние:

«Предки заставили сеструху надеть приличное платье. Значит ли это, что с минуты на минуту к нам нагрянет Василиса Аркадьевна?»

Отвечаю:

«Угадал. Она решительно настроена женить меня в сжатые сроки».

«А ты?»

Я тихо фыркаю и быстро набираю:

«А я — только по любви».

Ставлю несколько ржущих смайлов. В ответ получаю их же и приписку:

«Размечтался».

Ночная прогулка начинается без всякой романтики. Ни тебе тайного сбора, ни черных машин без номеров.

Просто в одиннадцать сорок индикатор над дверью загорается синим, маменька восторженно ахает, отец удовлетворенно кивает, и замок открывается.

Я спускаюсь по лестнице, а не на лифте, чтобы избежать встречи с соседями из вечернего потока. В холле меня встречает мой коллега, судя по нашивке.

Он сопровождает меня до метро.

Там я выслушиваю девушку с очень приятным голосом, которая умеет зачитывать список запретов таким тоном, будто обещает ящик мороженого.

— Маршрут у вас свободный, в пределах зеленой зоны, — говорит она, указывая на карту. — Два часа гуляете как хотите. Потом направляетесь в центр. — Девушка ткнула в синюю точку с иконкой метро и надписью «Площадь Рев**ции». Дед все время плевался, когда встречал слово, запрещенное к публикации в печатных материалах. — Далее — общая прогулка с экскурсоводом. Не опаздывайте. Браслет, — она защелкивает его у меня на запястье, — фиксирует покупки, отклонения от зоны и длительность контактов с гражданами ночного потока. Три минуты на один контакт. Этого более чем достаточно, чтобы вежливо ответить на вопрос, если вам его кто-то задаст.

Сказано это с таким видом, будто вежливость похожа на презерватив — вещь полезная, но строго одноразовая.

Остается три минуты до начала, я от нечего делать достаю телефон.

Все приложения открываются пустыми рамками, будто кто-то вынул из них начинку. Можно звонить на экстренные номера и смотреть на часы.

Совсем забыл, что мой интернет работает только в дневном потоке.

Я сую телефон обратно в карман.

— А вы из какого потока? — спрашиваю у девчонки.

Она усмехается:

— Из вашего. Почему все мужчины думают, что в пограничники не берут женщин?

Вот и первое открытие на сегодня.

Ночной город живьем, не из окна, я вижу впервые. Новичкам дают только дневные смены, так что даже зимой мне не удается оказаться на улице затемно.

Витрины здесь яркие, переливаются как новогодние елки.

Много стариков.

Пара моего возраста у кофейни. Курьер на электробайке.

Кучка каких-то подростков. Один нажимает на пуговицу куртки, и «молния» начинает светиться.

Надо же, встроенная в одежду подсветка. Наверняка незаменимая здесь вещь.

Я прохожу мимо здания Департамента здравоохранения. В окнах темно, на двери табличка с графиком работы: «13:00 — 17:00».

Все подобные учреждения работают по схожему графику. Дед ворчит, что не нашлось ни одного чинуши, готового жить и работать в не очень престижном потоке.

Я спохватываюсь, что обещал маменьке фотки, и достаю телефон. Иду не спеша, снимаю все подряд.

Все прохожие очень бледные. Почти белые.

На двери аптеки медиа-экран с рекламой:

ВИТАМИН D3 NIGHT. Ваше личное солнце — по две капсулы после полуночи.

На остановке висит огромный плакат:

Скидка 40% на каждое шестое посещение солярия!

У входа в супермаркет стоит мальчишка и раздает листовки:

Ночь вам к лицу. Энергосберегающие лампы и стильные аксессуары для ваших карманных фонариков.

Я не беру. Мне нельзя ни забирать отсюда вещи, ни оставлять свои.

Улица, знакомая мне с детства, кажется совсем чужой.

Деревья подсвечены у корней, на мусорках — светоотражающие ленты. А я всегда думал, что это дизайн такой идиотский.

На площадке за высоким забором детского сада всего трое малышей. Те, чьи родители добровольно выбрали ночной поток.

— Платон, не ешь песок! Он не обогащен витамином Д! — кричит воспитательница.

Я громко смеюсь и пугаю ее этим.

Еще через квартал вижу уличный ларек с надписью «Питательные ужины». На витрине — контейнеры с овсяной кашей, омлетом и чем-то похожим на сырники.

Сразу за ними хаотично понатыканы кабинки, похожие на уличные туалеты. Но если там отлить, прилетит штраф. Потому что это не сортиры, а передвижные солярии.

«Имитация естественного света. Почти как настоящий день», — гласит надпись.

Я дохожу до площади, где в моей версии города обычно шумно, солнечно и полно мам с колясками. Сейчас она выглядит как сцена после спектакля: фонтан работает, на скамейках сидят редкие люди, а по брусчатке бродят трое сотрудников городских служб с метлами.

Здесь светло как днем из-за экрана величиной с дирижабль. Я задираю голову, чтобы сделать фотографию, да так и замираю в нелепой позе.

Камера демонстрирует набережную, залитую солнечным светом. Блики смахивают на горсть монет, небрежно брошенных в воду. Девушка в больших темных очках сидит за столиком на веранде кафе.

Кадр меняется, и все присутствующие задерживают дыхание.

— Мам, смотри! — кричит кто-то из мальчишек.

Мужчина на экране, слегка рисуясь, протягивает руку и привлекает к себе блондинку в широкополой шляпе.

Вместе они мечтательно смотрят вдаль со смотровой площадки, куда маменька часто таскала меня в детстве.

Пространство там, в рекламном мире, вдруг сжимается до размера линзы, и все мы видим лишь то, что видно героям через телескоп.

А поверх всего этого великолепия вспыхивают буквы:

Посмотрите, из-за чего весь шум.

— Дневная прогулка для граждан ночного потока, — мужской голос вкрадчиво произносит слова, будто доверяет нам тайну. — Незабываемые впечатления от шестичасовой экскурсии в центр города, который вы не узнаете! День — привилегия для избранных. Спешите. Предложение ограничено.

Экран мигает и на мгновение гаснет, прежде чем появляется следующий блок — реклама собачьих ошейников: «Вашего питомца видно издалека», — а я все еще стою и ловлю себя на дурацкой мысли…

— Неужели там в самом деле так хорошо?

Кто-то озвучивает мою мысль, я поворачиваю голову и замечаю рядом с собой невысокую девушку.

У нее длинные темные волосы, собранные в хвост и перекинутые на плечо. Они ниже меня на голову, и из-за полуопущенных ресниц я не различаю цвет ее глаз.

Куртка застегнута до подбородка. На плече — спортивная сумка. На сумке болтается брелок в виде старого жетона метро.

Странное чувство. Мой обычный день, который я трачу на дежурства, встречи с друзьями и глупые разговоры с мамой, для кого-то — редкое приключение.

Да я сам сейчас нахожусь здесь по билету за много денег, а для кого-то это рядовой вторник.

— Я уже не помню, — продолжает она. — Но мне кажется, что вода все же не такая чистая.

Точно. Не такая. В ней постоянно плавают какие-то клочки бумаги, старые листья, тина и пластиковые крышечки от бутылок.

Мне нельзя сознаваться, что я тут гость, поэтому я говорю обтекаемо:

— Вряд ли в утренней смене есть специальные люди, которые вылавливают весь мусор, а в вечерней — те, кто усердно загрязняет все обратно.

Девчонка слабо улыбается и наконец смотрит прямо на меня. Глаза у нее синие. А может, это просто отсвет от экрана.

— Недавно сюда попали? — спрашивает она, и я вздрагиваю, как будто меня поймали на месте преступления.

— У меня это на лбу написано?

Ее взгляд скользит по моей шее, по рукам и возвращается к лицу.

— И на всех других частях тела тоже. Слишком загорелый, значит, бывали на солнце.

Я не говорю ни «да», ни «нет», вместо этого возвращаю вопрос:

— А вы давно здесь?

— С семи, — она пожимает плечами. — Предки развелись. И мы с мамой здесь оказались.

На экране снова крутят рекламу дневной прогулки, свет заливает площадь.

Девчонка смотрит ролик, я пялюсь на нее как дебил. Потом она вдруг предлагает:

— Не хочешь с моей подругой познакомиться?

— Чего?

Она смотрит куда-то в сторону, там стоит рыжая девушка в зеленой куртке и, подпрыгивая от нетерпения, машет ей.

— Ты моей подруге понравился, но она не умеет начинать разговор.

— Да у тебя тоже не особо получается, — ехидно замечаю я.

На ее гладком лбу появляется едва заметная складка. То ли злится, то ли уже записала меня в безнадежные придурки.

— Все у меня получается, — упрямо говорит девчонка. В этот момент браслет вибрирует, напоминая, что осталось всего тридцать секунд. — Ее Тася зовут.

— А тебя как зовут?

Я почему-то улыбаюсь.

— Тебе зачем? Я всего лишь посредник. Так что, будешь знакомиться? — она едва заметно кивает в сторону подружки и настойчиво смотрит на меня.

В самом деле, зачем мне? Я ведь ее больше никогда не увижу. Ни ее, ни подругу.

— Нет, не буду. Я тороплюсь.

Я поспешно отхожу от нее. Просто иду вперед наугад, не понимая, куда мне надо.

Слышу брошенное в спину:

— Охреневший…

Оборачиваюсь, не сбавляя шага, она замечает и показывает мне средний палец.

Экран услужливо транслирует рекламу дневного потока в третий раз, и я очень хорошо все вижу.

Я доволен. Здесь на мне нет формы и нет нашивки, значит, этой рыжей понравился я сам.

Ее «посреднику» я тоже понравился, пусть не делает вид, что это не так.

Внимание этих телочек приятно щекочет самолюбие. Жаль, не догадался их сфоткать. Показал бы Лариону.

Я направляюсь к метро.

Справа — газетный киоск, на витрине которого все, что угодно, кроме газет. Слева — лестница вниз, к станции. Над входом табло:

НОЧНОЙ ПОТОК. Осталось 04:23:16

Спускаюсь к поездам, захожу в вагон, туплю в пустой телефон. Пересматриваю снимки.

Все у меня получается!

Невольно улыбаюсь, вспоминая синеглазую девчонку, и трясу головой, чтобы выбросить ее оттуда.

Через три дня я вижу ее снова.

На станции, где я дежурю.

Когда до конца дневного потока остается двадцать минут.

Под конец потока нас на станции становится вдвое больше. Утренняя смена еще не ушла, дневная уже заступила на дежурство. Это не просчет менеджера, который составлял график, это — суровая необходимость.

Народу в метро уже меньше, но любая задержка бесит сильнее, потому что многие успевают домой впритык. Люди больше толкаются, больше орут друг на друга, отказываются занимать обе стороны эскалатора, требуя освободить дорогу.

За полчаса до окончания потока мы с особенным вниманием следим за дверями.

Дед говорил, что раньше на все эти предупреждения — не стоять в проходе, не липнуть к дверям, не пытаться помешать им закрыться, чтобы друг успел добежать до вагона — всем было насрать.

Но сейчас, в городе, где господствует Временное распределение, придержать дверь — значит украсть у других несколько секунд. А иногда и возможность успеть домой вовремя.

Один решил, что пять секунд ничего не значат. Поезд стоял чуть дольше. На следующей станции кто-то не успел выскочить. Еще через две задержались из-за тупого подростка, которого ноги не держат, и он прислонился спиной к двери. Любую помеху система распознавала как угрозу безопасности и блокировала машинисту возможность тронуться с места.

И вот уже отнюдь не тот нарушитель, который был первым в этой цепочке, объясняется со службой, а какая-нибудь бабка с пакетами, которая не успела доковылять до дома.

Так что пренебрежение правилами поведения в метро — это не просто хулиганство. Это залет.

Четыре таких нарушения — огромный штраф. В случае рецидива — условка, а там и до реального срока недалеко.

Мужика этого я замечаю, когда срабатывает датчик «контакт с дверью».

Я заступил двадцать минут назад.

Парни из утренней смены лениво зевают, предвкушают тусу с телками в баре, а я смотрю на нарушителя.

Лет сорок с чем-то. Темная куртка. Лицо обычное, такое, что мимо пройдешь и через минуту не вспомнишь.

Он опирается на створку плечом, как будто просто забылся, но из-за этого дверь дергается и снова открывается.

За эти полторы секунды внутрь успели сунуться двое — парень с рюкзаком и баба в белом пуховике. С платформы кто-то зло матюгнулся. Из вагона кто-то заорал: «Да блядь!»

— Вам придется пройти со мной, молодой человек, — говорю я.

Молодым он был примерно до моего рождения, но в Уставе крупными буквами написано, что такое обращение предусмотрено для всех мужчин моложе шестидесяти. Чтобы они не считали себя старыми, а повышение пенсионного возраста — прихотью правительства.

Он и не пытается изображать удивление. Бормочет:

— Я зацепился.

— Выясним, — обещаю я.

Он смотрит на отбывающий поезд. Без всякого сожаления.

Я веду его к небольшой будке, которая торчит посередине платформы как хуй на лбу, прикладываю пропуск к панели, красная лампочка гаснет, загорается зеленая.

Мы спускаемся по лестнице, попадаем в длинный коридор, обе стороны которого утыканы дверями.

За каждой сидит пограничник статусом повыше, чем мы, новички. Старший.

Я открываю одну из комнат, над которыми горит зеленый сигнал, и вижу Матвея, полного мужика с усами как у казака.

Радуюсь, что наткнулся именно на него. Он обожает травить байки и не занудствует с задержанными.

— Фамилия, имя, поток, адрес регистрации, — вздыхает Матвей, когда я давлю на плечо нарушителя, заставляя сесть на стул.

Он называет себя. Вечерний поток. Адрес где-то в старом жилом секторе, недалеко от Щуки.

— Причина задержания вам понятна?

— Да бога ради. Я рукавом зацепился.

— Покажи рукав.

Мужик моргает.

— Чего?

— Рукав, говорю, покажи.

Тот нехотя протягивает руку. Ткань целая. Ни затяжки, ни дыры, ни нитки.

Матвей кивает мне:

— Видал? Классический случай самовосстанавливающейся одежды.

Мужик молчит, смотрит в стол.

— Домой не торопишься, — говорит Матвей.

— Тороплюсь, — бурчит он. — Это же вы меня тут держите.

— Женат?

Мужик моргает.

— Чего?

— Женат, говорю? — повышает готов Матвей. Я интересом наблюдаю за ходом его мысли.

— Был.

— Давно разошлись?

— Почти десять лет.

— Дети есть?

Нарушитель ерзает на стуле.

— Есть.

— Сын?

— Угу.

— Шестнадцать?

Мужик хмурится:

— У вас там чо, — кивает на комп, — персональная папка на меня заведена, что ли?

— Да нет, — вздыхает Матвей, проводя сначала по левой стороне усов, потом по правой. — Просто жизнь у тебя уж больно стандартная. Жена ушла, когда пацану лет шесть было?

Мужик угрюмо сопит.

— Рожать второго не захотела. Вместо этого нашла кого-то перспективного, а? Чтобы в дневном остаться.

Шея у мужика идет красными пятнами.

— Ну давай, Саш, — по-свойски предлагает Матвей, будто знает его лет двадцать, — выкладывай. Зачем тебе эти полчаса чужого потока, которые «зайцам» положены?

Задержанным мы выдаем специальный пропуск, который дает возможность добраться до дома и попасть в квартиру — даже после окончания их потока.

Срок его действия рассчитывается автоматически, исходя из адреса регистрации нарушителя и места нахождения нашей станции.

Мужик поджимает губы, потом выдает:

— У него сегодня соревнования важные были.

— У сына?

Кивает.

— У него тут пересадка.

— И что вы хотите? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Увидеть его. Или чтобы он меня увидел. Не знаю.

— Но это же глупо! — искренне восклицаю я.

— Много ты знаешь, молокосос, — огрызается мужик. — Сам-то бабу свою каждый день ебешь? Или только на фотку ее дрочишь раз в полгода?

— Тихо! — усмиряет его Матвей, жестом приказывая мне не трогать его. — Значит так, изобретательный ты наш. Пишем умышленное препятствование закрытию двери, создание задержки, штраф. Еще раз с таким трюком попадешься — оформим уже по полной, как взрослого.

— Спасибо, блядь, — говорит мужик.

— Не благодари. Данко, распечатай ему маршрутный.

Я машинально делаю, что велено. Система сама считает время до дома, рисует допустимый коридор, выдает серый прямоугольник с кью-ар-кодом и маршрутом. Мужик жадно хватает бумагу.

Матвей откидывается на спинку стула, сцепляет руки на животе и задумчиво шевелит усами.

— То есть он все заранее рассчитал?

У меня это в голове не укладывается.

— Конечно. Зеленый ты еще, Данко, — машет рукой Матвей, посмеиваясь. — Такие схемы сплошь и рядом. И каждый, бляха-муха, думает, что он самый умный!

— Но это же тупо, — смеюсь я и, глядя в небольшое мутное зеркало, провожу рукой по волосам. Чтобы выглядели небрежно.

— А вот это не тупо, да? — добродушно поддевает он, передразнивая мой жест.

Мы ржем, и я возвращаюсь на платформу.

Подъезжают составы. Пищат турникеты. Женский голос, обладательницу которого я ни разу не видел, просит пассажиров соблюдать правила пользования метро.

Я осматриваю вагон за вагоном. Время от времени захожу внутрь и еду до следующей станции. Потом возвращаюсь.

И все равно возвращаюсь мыслями к тому мужику.

Он даже не знал, что будет делать, если увидит сына. Вот этого я понять не могу. Если уж ты так подставляешься, так хоть придумай, зачем.

А может, он прекрасно знал, зачем, просто не захотел делиться с нами.

Когда подходит очередной поезд, Никита, один из наших, пихает меня локтем:

— Гляди, у второго турникета, в красной юбке. — Он кивает на блондинку в паре метров от нас. — Я б такой засадил.

Смотрю внимательнее. Ну, жопа у нее что надо, а вот мордашка обычная, губы утиные, ресницы приклеенные.

Девчонка сосредоточенно ищет щель, чтобы засунуть в нее билет, хотя нужно просто приложить к сенсорному табло.

Явно первый раз в метро. Наверное, тачка сломалась.

Никита расплывается в коварной улыбке:

— Тупенькая и красивая. Моя остановочка.

Он поправляет ремень, выпячивает грудь и шагает к ней.

— Девушка, вам помочь… вставить?

Я ржу в кулак, когда он делает многозначительную паузу перед словом «вставить».

— Не могу найти, куда, — капризно сообщает она.

Никита берет ее за запястье, и вместе они прикладывают карточку к табло.

Девчонка окидывает его цепким взглядом и расцветает на глазах:

— Спасибо, офицер.

Я кашляю, чтобы не засмеяться в голос.

— Могу научить вас пользоваться этими штуками, — в порыве вдохновения предлагает Никита. — Например, завтра, в то же время. Я живу тут неподалеку.

Она кокетливо улыбается, не дает точного ответа и спешит в открытые двери вагона.

Никита провожает ее глазами и мечтательно выдыхает:

— Вот ради таких моментов я и служу Родине.

— Давно даешь частные уроки, офицер? — издевательски поддеваю я, хлопая его по плечу.

— Завтра будет первый, — раскатисто хохочет Никита. — Все равно она у меня на целый день застрянет, если придет.

Система не отслеживает, в какой именно квартире остался человек после окончания его потока. Важно не шататься по улице, а если шатаешься — не попасться пограничникам.

Я отхожу от Никиты к прибывающему поезду.

Бросаю взгляд на часы. Семнадцать тридцать три.

Двери открываются, народ выходит на платформу, две толпы смешиваются на секунду, потом снова разделяются, и вагоны заполняют другие люди.

Я захожу вместе с ними. Проверяю, чтобы все места были заняты, а те, кто стоит, держались за поручни и не использовали двери в качестве подпорки.

Вижу темноволосую девушку со спортивной сумкой на плече, которая стоит слишком близко к двери.

— Не прислоняться, — говорю привычно, дубинкой стукнув по трафаретной надписи на стекле, чтобы девчонка точно услышала.

Она вздрагивает, машинально отскакивает от входа и оборачивается.

Я уже готов идти дальше, но взгляд задерживается на ее лице, и я замираю.

В башке эхом отдается одно-единственное слово:

«Охреневший».

Я смотрю на ее руки, как будто смогу узнать тот самый средний палец, который видел три дня назад.

Но это и не требуется.

Это она.

Глаза синие.

И брелок этот в виде старого жетона на сумке болтается.

Та самая девчонка из ночного потока.

У меня на станции. В семнадцать тридцать четыре.

— Блядь, — с досадой выдыхает она.

Тоже, видать, меня узнала.

Я мстительно ухмыляюсь и подхожу к девице вплотную.

— Документы.

Она не спорит. Даже не закатывает глаза. Просто расстегивает карман спортивной сумки, достает пластиковую карту и протягивает мне.

Это почему-то настораживает сильнее, чем если бы она начала ломаться.

Я беру карту.

Олеся Залесская

Ниже год рождения и цветовая кодировка «родного» потока — синий кружок.

Отмечаю про себя, что она младше меня на год.

Поднимаю глаза.

— Что ты здесь делаешь, Олеся из ночного потока?

— А ты что делал у нас, Данко из дневного?

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

В башке мигом рождается сотня мыслей про шпионаж и бандитов из неблагополучных потоков, которые только и мечтают о том, как бы взять в заложники кого-нибудь из пограничников.

— У тебя на нашивке написано, — отвечает она с таким лицом, будто я умственно отсталый и «понабрали тут кого попало у метро».

— Не знал, что ты умеешь читать, — парирую я, чувствуя себя идиотом. — Как еще объяснить, что ты не смогла прочитать закон, запрещающий гражданам ночного потока находиться вне дома с шести до двадцати четырех часов. — Я демонстративно смотрю на наручные часы. — О, кажется, сейчас как раз примерно с шести до двадцати четырех.

Она изображает вежливую улыбочку, но в глазах читается «пошел нахуй».

— О, кажется, я читала что-то такое, — чирикает она. — В сортире, прежде чем подтереться.

— На вопрос отвечай. Зачем залезла не в свой поток? Встречаешься с кем-то?

— Хочешь узнать, есть ли у меня парень тут?

Я громко фыркаю. Так громко, что какая-то женщина с собачкой на коленях возмущенно смотрит на меня.

— Не заговаривай мне зубы.

— Просто хотела посмотреть, как у вас тут. Реклама такая красивая была, — издевательски, с придыханием говорит Олеся. — Маркетологам зачет. Потому что на самом деле тут все так же, как у нас. Люди друг друга ненавидят, река грязная, а смотровая площадка вечно на ремонте. Еще и толпы пограничников, влюбленных в собственные задницы.

Поезд начинает замедлять ход.

— На следующей станции выходим, уяснила? И без фокусов. Твоя карта у меня.

Олеся стирает с лица улыбочку и смотрит на меня почти обиженно.

Поезд подползает к станции, в динамике вежливая тетка объявляет остановку так, будто приглашает на медленный танец.

— Часто так делаешь? — отрывисто спрашиваю, когда мы выходим на платформу.

Эта станция выглядит по-другому, но в центре зала имеется точно такой же «хуй на лбу», как у нас.

— Что именно?

— Нарушаешь.

Она ненадолго задумывается. Прикидывает, а потом обреченно вздыхает:

— Часто.

— Насколько часто?

— Настолько, чтобы мои трусики оставались сухими при виде пограничника.

Я шагаю вперед, придерживая ее за локоть. Насчет трусиков — это она зря, потому что мое воображение мигом рисует мне тысячу и один способ, как бы я мог вызвать их спонтанное намокание.

— Тогда почему на документах отметок нет?

— Не попадаюсь, — лаконично отвечает Олеся. — И сегодня не попалась бы, если бы не ты. Значит, ты пограничник… — будто размышляя вслух, выдыхает она после небольшой паузы и фыркает: — Тася никогда не умела выбирать себе мужиков.

Олеся устало улыбается. Но не мне. Скорее, про себя.

Я украдкой разглядываю ее профиль. Красивая. Красивая, блядь, и смелая. Дебильное сочетание. На стажировке нам говорили, что таких надо сразу тащить на оформление, без долгих разговоров. Никита оживился и спросил, почему. А препод рявкнул: «Потому что рядом с ними у вас мозг отключается, а хер поднимается! И соблюдение Устава становится слишком обременительной обязанностью».

Мы заржали всей группой, а командир с красной от гнева рожей продолжил лекцию.

— Давно «зайцем» скачешь?

— Со школы.

— И ни разу не брали?

— Ну почему. Пару раз брали. Но чаще всего так же, как ты, — она снисходительно усмехается. — Познакомиться хотели, «документики предъявите», вся вот эта фигня. А в документиках вместо размера сисек и адреса, где ему отсосут, — синий кружочек.

— Я не собирался с тобой знакомиться, — перебиваю я прежде, чем успеваю подумать.

Олеся издает смешок и коротенькое «угу», полное сарказма.

Я рывком открываю красную дверь и киваю на лестницу, чтобы она шла первая.

Она заходит, я следом.

Дверь не успевает закрыться, а я не успеваю сделать шаг, потому что Олеся разворачивается, ударив меня волосами по шее, поднимается на цыпочки, хватает за отвороты форменной куртки и тянется ко мне.

Я успеваю посмотреть ей в глаза. Почувствовать быстрое, теплое дыхание, увидеть приоткрытые губы, глубокий желобок под носом, который придает ее лицу слегка капризный вид. И ресницы.

Пальцы у нее цепкие.

Между нами — только четверть секунды. Я машинально закрываю глаза, подаваясь вперед — и…

Олеся выдергивает карточку у меня из пальцев. Второй рукой толкает меня в грудь и, почти касаясь губами моего рта, шепчет:

— Прощай, охреневший.

— Стоять! — рычу я, но она уже вылетает за дверь, которая из-за тугого доводчика не успела закрыться.

Она бежит не к выходу, где я бы ее догнал и зажал в два счета, а к поезду, двери которого вот-вот закроются.

Уже звучит глухое «осторожно, двери…»

В толпе ее ловить неудобно. А тормозить состав из-за еще не оформленной нарушительницы — запрещено. Пока нет бумажки, у меня нет оснований нарушать график ради ее поимки.

Олеся ныряет в вагон между чьим-то плечом и чьей-то сумкой, легко, как вода просачивается в щель.

Створки смыкаются прямо у меня перед носом.

Олеся улыбается мне — всю ту бесконечную секунду, пока поезд трогается с места.

Я скалю зубы и ударяю кулаками по стеклу.

Она стучит пальцем по надписи на его изнанке, и я читаю по губам:

— Не прислоняться.

Издевательски улыбается, сучка.

Состав мягко дергается и начинает движение.

Я остаюсь на платформе.

Один. С дубинкой в руке.

Сердце колотится в глотке.

Сзади раздается короткий смешок.

Оборачиваюсь. Эрик. Местный Никита. На каждой станции есть такой Никита, который катит яйца к любой сисечной активности.

— Ты у нее доки проверить хотел или трахнуть? — Эрик провожает поезд взглядом, как будто способен различить, за кем именно я гнался. — Судя по тому, с каким рвением ты за ней гнался, ставлю на второе.

— Иди нахуй.

— Красивая хоть?

— Да, — злобно выплевываю я.

Вот какого дьявола она красивая? Какого дьявола я повелся как малолетка? Да она обвела меня вокруг пальца как младенца! Судя по всему, не первый раз так делает, потому и отметок никаких нет.

Я реально закрыл глаза.

Закрыл. Глаза.

Никому нельзя об этом рассказывать. Стану, блядь, легендой позора. Облажался я по полной. Как по инструкции. Мозг отключается, хер поднимается.

— Документы успел посмотреть? — доносится словно издалека голос Эрика. — Если имя запомнил, мужики красиво все оформят, никто не подкопается. Даже ты сам поверишь, что она у тебя не свалила, а дошла куда надо и подпись свою в протоколе поставила.

Я собираюсь выложить все как есть, а еще лучше — повесить объявление с ее именем на позорном столбе, но когда открываю рот, говорю прямо противоположное:

— Не успел. Быстро сбежала, сучка.

По уму — описать приметы, назвать вагон, передать на следующую станцию, устроить ей теплую встречу с моими коллегами.

Я этого не делаю.

Потому что тогда придется объяснять, каким образом я ее упустил.

«Она шагнула ко мне, и я на секунду решил, что сейчас будем целоваться».

Спасибо, блядь. Отличный рапорт. Способствует, наверное, карьерному росту.

Я сую дубинку обратно в крепление на ремне и пересекаю платформу, чтобы сесть в поезд, который отвезет меня обратно.

Домой прихожу злой как черт.

А там еще двое таких же, только постарше.

— …тебе бы все шутки шутить, пап, — бурчит отец, наливая себе виски в стакан. — В министерстве обеспокоены тем, что курьерская сеть слишком разрослась. Велено немедленно заблокировать все каналы подпольной коммуникации…

— Пальцем затыкать эти каналы будешь, что ли?

— А вот это мне и предстоит придумать, — раздраженно отзывается отец. — Ну, не самому, конечно… моим парням… Хотя спрашивать будут с меня, а не с них.

Я замираю в коридоре: один рукав куртки уже болтается пустой, во втором все еще моя рука.

— Блядь, угораздило же, — шипит папа. — Мишаня, гондон, эту идею главному подал. Мол, парки — очень популярное место встречи заказчиков с курьерами, вот пусть Островский и разбирается…

— А ты как хотел? — сварливо отвечает дед. — Он на твое место метит, вот и подсунул тебе этот висяк…

— Почему висяк? — встревоженно перебивает отец.

— Да потому что искоренение подпольной коммуникации — это сказка про белого бычка. Люди всегда будут хотеть трахаться и зарабатывать. Поэтому и спрос, и предложение никуда не денутся.

— Утешил, — ворчит он. — Ты бы лучше идею подкинул, вместо того чтобы философствовать.

— Вот тебе моя идея. — Дед, судя по звукам, поднимается из кресла. Оба они кряхтят. — Верните все взад. Хватит маяться дурью. Давно уже нет никакого перенаселения, просто очень уж всем понравилась эта система.

— Папа, а ты можешь орать еще громче? — гусем шипит отец. — Не все соседи услышали!

Дед понизил голос, но не замолчал:

— Раньше народ шастал когда хотел, встречался с кем хотел, кучковался где попало. А теперь красота. Все фиксируется. Когда вышел, во сколько вернулся. Времени хватает только на одно дело в день: либо на работу сходить, либо потратить заработанное.

Отец молчит. Кажется, делает глоток виски.

— Инфраструктуру можно больше не расширять. Зачем строить еще больницы, дороги и станции, если можно одну и ту же дрянь гонять в четыре смены? Управлять, опять же, проще. Толпы нет — значит, нет стадного инстинкта. Каждый сидит в своем домике. — Дед делает телевизор погромче и продолжает: — Но самое главное — когда все запрещено, любое разрешение начинает чего-то стоить. Хочешь остаться в дневном? Роди. Хочешь плюшки? Дослужись и выслужись. Хочешь прогулочку ночью? Купи билетик. Запрет — это не стена, Славочка. Это касса.

Отец вздыхает так тяжело, что даже мне в коридоре становится его жалко.

— Ты же сам много лет служил этой системе.

— А я и не говорю, что я какой-то другой. Служил. Ради тебя, ради Лики. Чтобы на кладбище, как говорит Васька, с ветерком. Гражданин теперь сам все свои грехи знает: опоздал домой — виноват. Попался в чужом потоке — сам дурак. Не удержал семью в правильном времени — плохо старался. Даже внушать вину не надо. Удобно до невозможности.

Я все же снимаю второй рукав, отправляю куртку в шкаф и прохожу на кухню.

Дед с отцом тут же замолкают.

Мы с папой жмем друг другу руки.

— Как на службе?

— Да как обычно.

Хотел засосать нарушительницу, но она сбежала.

— Ты там давай, прояви себя, чтобы мне было чем аргументировать, когда пойду просить за тебя…

Из башки не идут слова про курьеров, и когда отец уходит в кабинет, я тут же перехожу к делу:

— Дед, а что еще за подпольная сеть?

— Ты там в коридоре уши грел, что ли? — ворчит он, прищурившись.

— Ну так. Вы не особо шептали.

Дед смотрит на меня исподлобья, потом машет рукой:

— Да что там понимать. Курьеры таскают между потоками то, что нельзя светить в чатах. Записки, фотки, подарки мелкие. Так мои бабка с дедом амурничали, когда интернет еще не придумали. Только сейчас это считается контрабандой.

— И много таких?

Мне как-то в голову не приходило, что услуги подобного рода востребованы. Одно дело — пиццу заказать, другое — общаться с кем-то из другого потока.

— Достаточно. Легкие деньги все любят.

— И как их распознать?

— Чаще всего это молодые красивые девки.

— Почему именно они?

— Да потому что ловить их входит в обязанности молодых здоровых самцов. Или не очень молодых, — мелко хихикает дед. — Так или иначе, главная их задача — доставить посылку любой ценой. У кого для этого придется отсосать, ни заказчика, ни получателя не волнует. Если надо, и улыбнутся, и прижмутся, и глазками похлопают.

А почему раньше мне никто про это не рассказывал? Я повелся, как деревенский дурак на ярмарке.

Но знаете что?

Сразу становится легче.

Это не я лох. Просто бизнес хорошо отлажен.

Иду к себе в комнату, на ходу расстегивая рубашку. Злость еще не ушла, но стала чище. Без этой липкой, унизительной примеси, от которой меня почти тошнило.

Я ложусь на кровать и закидываю руки за голову.

Олесю надо выкинуть из башки. Прямо сейчас. Как окурок в урну.

Сучка охреневшая.

За окном гудит вечерний проспект. Я закрываю глаза и с мазохистским удовольствием думаю:

«Ну и пошла она нахуй».

— Данко, не позорь меня!

С самого утра маменька мечется по квартире, разбрасывая мои рубашки.

Эту надень. Нет, эту. Нет, эта тебя полнит, а эта старит.

— Мам, меня, вообще-то, все твои подруги своим детям в пример ставят, — невзначай напоминаю я. — Дай мне черную, я ее напялю.

— Черную? — Она хватается за сердце. — Данко, мы не на похороны едем, твой дедушка пока не собирается нас покидать.

— К твоему великому сожалению, — язвит дед из своего кресла.

Я сдерживаю смешок.

— Вяземским насрать, что на мне будет надето, я могу прийти даже в трениках, и они все равно будут рады.

— Данко, ты можешь хоть раз в жизни сделать матери одолжение и притвориться, будто тебе нравится Сонечка?

— А потом притвориться, что ты хочешь от нее детей, — вставляет свои пять копеек дед. Мне кажется, вся эта канитель его забавляет. Он смотрит нас как развлекательный телеканал.

Маман раздраженно отмахивается от него как от жирной мухи.

— Ты взрослый мужчина, Данко. Сколько ни бегай от судьбы, в скором времени придется завести семью. Холостой пограничник для руководства все равно что бельмо на глазу. Есть связи. Есть люди, с которыми надо поддерживать отношения. Есть репутация.

— Репутация у меня, по-моему, пока только одна: высокий и молчит.

— Вот и прекрасно. Иногда это лучшее, что можно сказать о мужчине. Сонечке почти восемнадцать. Ты понимаешь, что будет, если к совершеннолетию у нее не будет справки из ЗАГСа?

— Справки о смерти?

— Справки о поданном заявлении на регистрацию брака! — закатывает глаза маменька.

— Как романтично, — ехидно вставляет дед.

— Папа, ну хоть раз оставьте свое ценное мнение при себе, я вас умоляю! — выходит из себя маман. — Я тут вам правнуков пытаюсь организовать!

— Ты мне сейчас Лику очень сильно напоминаешь, — мрачно произносит дед. Из-за высокой спинки его почти не видно, и потому он напоминает мне тень крестного отца. — Она так же хлопотала, когда мы Славку на тебе женили. Кто бы мог подумать, что после всех твоих тогдашних истерик спустя двадцать лет ты будешь вести себя точно так же.

Маменька замолкает аж на несколько секунд.

Впервые слышу, что она, оказывается, не хотела выходить за папу.

— Папа, ну я же молодая была, глупая, к счастью, Анжелика Сергеевна с мамой все сами устроили.

— …подложили тебя под Славку, чтобы хотя бы койка заманила вас под венец, — подхватывает из вредности дед.

Маман поджимает губы и прекращает дискуссию.

Дальше все идет именно так, как я и предсказывал.

Мы едем к Вяземским, я за рулем, она всю дорогу молчит, но, стоит Лариону открыть дверь, расцветает так, будто ей тут медаль вручать собираются. Я сую его матери цветы, Светлана Николаевна ахает, жмем руки с отцом, потом с Ларионом, он краем рта предупреждает: «Мамины баклажаны состоят из чеснока, не ешь». А меня почти сразу аккуратно, но настойчиво, усаживают рядом с Сонечкой.

Сонечка, как и ожидалось, в платье.

Платье у нее хорошее. Сама Сонечка — не очень.

Она красивая, но красота явно куплена за немалые бабки: волосы уложены, ногти сделаны, губы немного раздутые, ресницы слишком ровные, чтобы быть настоящими. А вот внутри у нее, кажется, перекати-поле.

— Ты ведь в метро работаешь? — спрашивает она, улыбаясь так, будто уже совершила подвиг, запомнив эту информацию.

— Угу.

— Круто, наверное.

— Смотря для кого.

— А я метро боюсь, — сообщает Сонечка. — Там все такое... подземное, — округляет глаза.

Я смотрю на нее.

— Неужели.

— Ну да. И люди там странные. Я один раз ехала с няней, и там на меня какой-то мужчина слишком долго смотрел.

— Жуткая история.

— Вообще-то да, — серьезно кивает она. — Я потом два дня не могла успокоиться.

Очень хочется спросить, не писали ли об этом в новостях, но мать сидит напротив и уже третий раз бросает на меня тот особый взгляд, которым с детства внушала: не порти мне картинку, скотина.

Сонечка между тем продолжает:

— А правда, что у вас там бывают... ну... нарушители?

— Иногда.

— И ты их прям ловишь?

— Ну да, в этом и заключается работа.

— А это опасно?

— Для них — да.

Она жеманно хихикает. Меня от этого звука слегка подташнивает.

— Соня у нас очень впечатлительная, — с умилением вставляет Светлана Николаевна. — Она после сериалов спать не может, поэтому я не разрешаю ей смотреть их слишком много.

— Эмпатия — это очень ценно в женщине, — тут же восхищается маменька, и глазом не моргнув.

Я перевожу взгляд на Лариона. Он стоит с бокалом вина и смотрит на меня с таким сочувствием, какое обычно испытывают к приговоренному.

Я чуть шевелю губами:

— Спаси.

Он беззвучно ржет и отворачивается.

— А еще я рисую, — говорит Сонечка. — Занимаюсь пилатесом. И прошла курсы этикета.

— Соболезную, — бормочу я.

— Что?

— Поздравляю, говорю.

В этот момент раздается звонок в дверь.

Короткий. Деловой.

Маман, которая сидит ближе всех к двери, вдруг подскакивает и останавливает Лариона:

— Я открою, — говорит она слишком быстро. — Все равно освежить макияж собиралась.

Ларион, в общем-то, и не рвался. Хозяева дома сидят на месте, будто так и надо.

Я встаю почти одновременно с ней, чтобы сделать перерыв в бессмысленном разговоре.

— Ты куда? — спрашивает маман.

— В туалет.

— Прямо сейчас? — с нажимом спрашивает она.

— А есть расписание?

Не дожидаясь ответа, выхожу из гостиной. Коридор у Вяземских длинный, с зеркалом в золоченой раме и двумя одинаковыми бра, от которых свет такой, чтобы ты смотрелся чуть моложе и благополучнее, чем есть на самом деле.

За спиной слышу, как открывается дверь.

Незнакомый девичий голос:

— Доставка для Василия Аркадьевича.

— Ой, а тут нет таких! — восклицает маменька, но мне кажется странным, что этого Василия Аркадьевича зовут почти так же, как ее саму.

Я оборачиваюсь.

Вопреки сказанному, она протягивает руку и получает белый конверт.

Все происходит так быстро, что я гадаю, не привиделось ли мне.

Зато взгляд цепляется за рыжие волосы и зеленую куртку девчонки-курьера. Я приглядываюсь.

Да вы, блядь, издеваетесь!

Если бы можно было представить, что мысли в голове разложены по полкам, то сейчас все — все! — мои полки треснули, а мысли с грохотом рассыпались.

Подружка Олеси, которая жаждала со мной познакомиться, тоже подрабатывает курьером, и сейчас она принесла моей маменьке — приличной и честной женщине с безупречной репутацией — письмо из другого потока.

Тася — кажется, Олеся это имя называла — разворачивается, чтобы уйти. Маман думает, что я уже отлил и возвращаюсь к Вяземским. Она лучезарно улыбается, хватает меня за рукав и шепчет:

— Сонечка прекрасная девочка, да? Послушная, слегка наивная. Ты для нее будешь царь и Бог.

Маман устремляется в гостиную, бросив на ходу:

— Давай быстрее, нельзя, чтобы она почувствовала себя одинокой.

Я не хочу быть ни царем, ни Богом.

За спиной слышится маменькин голос — слишком бодрый, чтобы быть естественным.

Я делаю шаг к входной двери и бесшумно прикрываю ее за собой.

Бегу по ступенькам, пока Тасю увозит вниз лифт. У подъезда она что-то быстро печатает в телефоне. Рыжие волосы выбиваются из-под капюшона.

Я иду за ней, потому что вытрясти имя отправителя письма из этой соплячки куда проще, чем из маменьки.

Тася сует телефон в карман и шагает к остановке.

Холод я чувствую не сразу. Сначала только злость. На маман. На себя. На Вяземских, которым хочется за мой счет спасти дочку от ссылки в регионы.

Я запрыгиваю следом за Тасей в автобус, хорошо, что портмоне я ношу в кармане брюк, а не куртки. Остановки все не кончаются. Такое ощущение, что водитель тормозит через каждые пятьсот метров.

Наконец объявляют конечную.

Я иду пешком до метро, держась от Таси на некотором расстоянии. У меня был уже десяток возможностей догнать ее, но я медлю. Сам не знаю, почему.

Хотя вру. Знаю.

Машинально лезу в карман за проездным, у входа по привычке поднимаю глаза — и замираю.

Потому что понимаю, что меня не должно здесь быть.

Табло бесстрастно транслирует:

«ДНЕВНОЙ ПОТОК. Осталось 00:17:13»

А мне отсюда до дома — больше часа.

На мгновение меня пробирает мерзкое чувство. Страх. Спину неприятно покалывает.

Но, спустившись в метро, я сажусь не на тот поезд, который отвез бы меня домой, а в тот, куда заходит Тася.

В вагоне хотя бы тепло, но все равно неуютно.

Вот сейчас. Вот прямо сейчас кто-нибудь окликнет. Схватит за рукав. Попросит документы. Спросит, что это гражданин дневного потока делает за пределами своей квартиры.

Я украдкой оглядываюсь.

Никто не бросается на меня с криками.

Никто вообще на меня не смотрит. Кроме какой-то девицы с длинными худыми ногами.

Кто-то поправляет наушник в ухе. Кто-то держит пакет. В основном люди тупят в телефонах. Пограничник на очередной станции лениво глядит поверх моей головы и тут же отводит глаза.

До меня вдруг доходит истина, до смешного простая.

У меня же на лбу не написано, что я из дневного.

Я просто парень в толпе, одетый слегка не по погоде.

Всю жизнь мне казалось, будто любой фонарный столб умеет различать, кто из какого времени. Стоит тебе остаться не там, где положено, — и лампы тут же начнут мигать красным, пол задрожит, сирена завоет, а из-под земли вылезут, как грибы после дождя, пограничники.

Но по факту — если не светиться и не устраивать дебоши, всем на тебя насрать.

На Белорусской Тася выходит. Я — следом.

Она пересекает привокзальную площадь, огибает здание на реставрации, ныряет в наспех сколоченный из досок временный переход, который тут уже лет пять, и заворачивает во двор. Там, под козырьком закрытого киоска, стоит… Олеся.

А вот и причина, по которой я не взял Тасю за задницу еще там, на Кутузовской. Как чуял, к кому она меня приведет.

Ну берегись, сучка, сейчас ты у меня поплатишься.

Какое-то время они шепчутся, Олеся копается в своей сумке, которую я видел уже дважды, Тася нетерпеливо приплясывает на месте.

Расходятся в разные стороны минут через десять. Я уже успел околеть, поэтому радостно иду за Олесей. Все-таки на ходу легче согреться.

Метро она решительно проходит и направляется к автобусу. Автобус — битком, но мне это только на руку, главное, не проворонить, когда она будет выходить.

Едем долго, я успеваю проклясть все на свете. Надо было у Вяземских идти в сортир и не оглядываться. А то развесил уши — и теперь болтаюсь на поручне в какой-то жопе, да еще и отлить хочется, теперь уже по-настоящему.

Интересно, время здесь все еще московское?

Проходит целая вечность, прежде чем Олеся начинает пробираться к выходу. Мне легче, я большой, и пассажиры не желают знакомиться с моими локтями и ботинками.

Оказавшись на остановке, начинаю ценить тепло человеческих тел, которые автобус уносит дальше по маршруту.

Бегущая строка на крохотном информационном табло сообщает, что до конца вечернего потока осталось без нескольких минут пять часов.

Все. Официально я тот самый «заяц», которых ловлю.

Странное чувство. Неприятное и отчасти бодрящее.

Вокруг — старые двадцатиэтажки. Раньше так строили, чтобы эффективно использовать место. На окраинах города других домов и не найдешь.

Чем дальше от центра, тем меньше экранов, обещающих избранным незабываемые впечатления. Дома становятся выше, дворы темнее, асфальт — хуже, а люди — злее.

Наконец Олеся сворачивает к подъезду, где у самого крыльца лежит собака. Большая, грязноватая, с рваным ухом. Она тут же вскакивает на лапы и с надеждой смотрит на Олесю.

Та садится перед ней на корточки, достает из сумки бумажный пакет и вываливает содержимое на землю.

Я выхожу из-за угла.

Собака тут же поднимает голову и тихо, предупреждающе рычит.

Олеся оборачивается и поднимается на ноги.

— Какого черта ты меня преследуешь?

У меня нет ответа на этот вопрос. Хочу, чтобы ей все же влепили штраф? Чтобы она извинилась? Чтобы перестала шастать по чужим потокам?

Хочу узнать, кто написал письмо моей матери? Но для этого достаточно было припугнуть Тасю, а не тащиться за Олесей через весь город.

Пока я пытаюсь найти удачный ответ в той свалке мыслей, что образовалась после обрушения полок в моей башке, язык решает все самовольно, и я с издевкой бросаю Олесе в лицо:

— Влюбился.

— Пустишь погреться?

Мне так холодно, что уже пофиг на гордость.

— А то так кушать хочется, что переночевать негде? — язвит Олеся.

Наверное, я весь синий, потому что она, осмотрев меня с ног до головы, машет, мол, иди за мной.

Домофон ободранный, но рабочий, подъезд просторный, с кучей почтовых ящиков.

Квартира маленькая. Без всех этих вазочек, рамочек, свечечек и прочей хуйни, которая должна кричать гостям: у нас тут благополучие.

В прихожей Олеся ставит сумку на стул и снимает куртку. Под курткой — тонкая трикотажная водолазка, под водолазкой — груди, сбившиеся в лифчике. Сразу видно, все свое, родное, без ваты и поролона. Так и хочется подставить ладони.

— Чего уставился?

— Сиськи увидел. Тебе разве не говорили, что у мужиков мозг отключается, когда они сиськи видят?

— Говорили. Но я не верила, — саркастически хмыкает Олеся. — Ботинки снимай.

Она идет на кухню и включает чайник.

Когда я, помыв руки, захожу, на столе уже стоят две разномастные чашки. Маменька грохнулась бы в обморок от такого зрелища.

— Чай в пакетиках, — предупреждает Олеся.

— То есть я сразу умру? — изображаю карикатурный ужас на лице.

— Ну, я не знаю, может, у вас там непереносимость всего дешевого, — издевательски чирикает она.

— Что, курьеры не могут позволить себе листовой? — поддеваю я.

Олеся молчит какое-то время.

— С чего ты взял, что я курьер?

— Догадался, — ехидно отвечаю я. — Что, другой работы нет?

— Ты говоришь таким тоном, будто я в эскортницы подалась.

— А что, не так?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их поймать на кончике языка.

Олеся медленно ставит кружку на стол.

— Повтори, — говорит она тихо.

Я уже понимаю, что перегнул. Но отступать поздно, да и не хочется почему-то.

— Я сказал: «А что, не так?»

— То есть ты думаешь, если я таскаю посылки между потоками, значит, обязательно сосу кому-то по пути?

— Я не это имел в виду.

— Это, Данко. Именно это.

Олеся наливает в кружку кипяток, а сама пристально меня разглядывает.

Потом тихо признается:

— Тут сложно устроиться на работу, если только ты не какой-то ценный специалист.

— Неправда. Количество рабочих мест во всех потоках примерно одинаковое, ну, за исключением правительственных структур и ночных клубов. На каждое нанимают четырех сотрудников, по одному из потока.

— Количество мест, может, и одинаковое, а вот количество претендентов на них сильно разнится, — вздыхает Олеся.

Я беру горячую кружку двумя руками и делаю глоток. Вкуса почти не чувствую.

— Как это?

Она смотрит на меня почти с жалостью.

— Ты как вообще в прошлый раз в ночном потоке оказался?

— Родители подарили прогулку на днюху.

— М-м, — многозначительно мычит Олеся.

— Что?

— Ничего. Значит, ты был только в центре. А если останешься на ночь здесь, увидишь кое-что забавное.

Это очень двусмысленно прозвучало. Кажется, мы оба это поняли.

— Погоди… — медленно произнес я. — А сейчас ведь не ночь. Сейчас вечер. Как ты попала в квартиру до начала своего потока?

Мне вдруг начинает казаться, что сам я попал не в квартиру, а в дешевый детектив. Еще секунда — и у меня изо рта пойдет пена, потому что в чае был яд.

— Очень просто, — пожимает плечами Олеся, как будто я задал вопрос с очевидным ответом. — Она не моя.

А детектив-то оказывается не таким уж дешевым.

Я сижу не в своем потоке, в квартире, хозяева которой даже не подозревают об этом.

— У соседей вечерний поток, мы с ними обменялись дубликатами ключей, чтобы не торчать улице, если пришел не в свое время. — Она замолкает, а потом с ноткой жалости в голосе спрашивает: — Вы что, правда у себя так не делаете?

Я смотрю на нее и понимаю, что отвечать «нет» как-то даже унизительно. Хотя какого дьявола это унизительно, если законно?

— Нет, — все же говорю я.

Олеся коротко усмехается. Не зло. Скорее так, будто сочувствует человеку, который до двадцати одного года честно верил в Деда Мороза, а потом вдруг увидел, как подарки под елку кладет дед в семейниках.

— Ну, на свет-то вы хотя бы обычным способом появляетесь? Или из стеклянной банки, сразу готовые и с модной прической?

— Обычным, — огрызаюсь я. — Показать, как все происходит?

Я поднимаюсь на ноги и нависаю над ней, чувствуя одновременно раздражение и прилив возбуждения.

В коридоре хлопает дверь.

Олеся даже ухом не ведет.

— Спокойно, — говорит она. — Это не за тобой.

В коридоре стоит женщина лет сорока в бежевом пальто, с пакетом из супермаркета.

— О, ты уже тут, — говорит она Олесе. Потом замечает меня и равнодушно спрашивает: — А это кто?

— Ошибка природы, — сухо отвечает Олеся. — Из зоопарка сбежал, пришлось спасать.

Женщина смотрит на меня внимательнее. Не с испугом. Не с возмущением. Просто прикидывает, большие ли проблемы я могу создать.

— Симпатичная ошибка, — замечает она и говорит Олесе: — Я до утра у Андрея. Не жрите мой сыр, ладно?

— Вы понимаете, что регулярно нарушаете закон? — я повышаю голос, потому что обе они ведут себя, будто так и надо.

Соседка переводит на меня взгляд. Потом на Олесю. Потом опять на меня.

— Господи, он что, настоящий? — хихикает она. — Ты где такого откопала?

— Сам прибился, — отвечает Олеся.

Соседка продолжает веселиться:

— Хватит прикармливать бродячих животных, Залесская, — а сама машет рукой и выходит.

Я падаю обратно на стул и залпом допиваю чай.

— Пиздец какой-то, — не выдерживаю через пару минут. — И что, в вечерних потоках все так живут, что ли?

— А что плохого? Мы же не наглеем. Ну, большинство из нас не наглеет, — усмехается Олеся, прислоняясь спиной к стене. — Просто не бежим домой сломя голову. После работы успеваем еще в магазин зайти. Трахаемся когда захотим, — она кивает на изнанку двери, за которой недавно исчезла ее соседка.

— И когда по долгу службы приходится, — язвительно вставляю я.

— Да что ты заладил, — морщится Олеся, стягивая резинку с волос и взбивая их пальцами. — До сих пор обижаешься, что я тебя кинула в тот раз?

Я громко и возмущенно фыркаю, чтобы до нее дошло, насколько абсурдно это предположение.

— Ну хочешь, я тебя сейчас поцелую, — легко, с насмешкой предлагает она.

Но я-то не идиот, чтобы гордо отказываться. К тому же, желание все же получить свое — то, ради чего я поплатился уверенностью в собственной профессиональной безупречности — до сих пор зудит где-то в груди. Пусть думает, что для меня это такая же шуточка, как для нее.

— Хочу, — нагло заявляю я, склонив голову набок.

В ее глазах на мгновение мелькает удивление, потом настороженность.

Я продолжаю сидеть, широко расставив ноги, и потому занимаю целую треть кухни.

Жду, спасует или нет.

Олеся закатывает глаза, делает шаг ко мне, рукой опирается на плечо, перекидывает через меня ногу и собирается сесть верхом. Ее сиськи на целых полсекунды прижимаются к моему лицу, я вскидываю руки и стискиваю ее, но Олеся опускается ниже, и я как придурок тоже тянусь вниз, чтобы уткнуться носом туда, где мне уже понравилось.

Но она не дает. Берет мое лицо в ладони, я успеваю подумать, что сейчас она опять выкинет какой-нибудь фокус, но вижу ее губы, слышу, как она насмешливо шепчет: «Что, страшно?» — и сам подаюсь вперед.

У нас получается неловко, жадно и торопливо.

Ладони у Олеси теплые, пахнет от нее влажным воздухом, который она принесла с улицы на волосах.

Она то позволяет мне вести, то вдруг сама прихватывает меня за нижнюю губу, коротко, зло, будто напоминает: не расслабляйся, я тебе не подарок.

Я чувствую, как она пальцами зарывается в волосы на моем затылке, и от этого мне становится совсем плохо — в хорошем смысле, в самом отвратительно хорошем. Обнимаю ее еще крепче. Дышать тяжело.

Я поднимаюсь со стула вместе с ней. Олеся ахает от неожиданности, я бьюсь бедром о край стола. Чашки жалобно звякают.

— Блядь, — выдыхает она мне в губы.

Мы оба приходим в себя. Я почти не чувствую ее тяжести.

— Всё, мир? — спрашивает Олеся как ни в чем не бывало. Я замечаю веснушки у нее на носу, хотя у жителей ночного потока их не бывает. — Или продолжишь громить кухню?

Я ставлю ее на пол. Расправляю плечи. Делаю вид, что крепкий стояк — это часть образа.

Олеся подходит к окну, подтягивается на руках и садится на подоконник.

Я не знаю, о чем сейчас надо говорить. Поэтому продолжаю уже начатый разговор, а сам сую руки в карманы, чтобы не тянулись к ней.

— Почему ты сказала, что количество человек на одно рабочее место разное в дневном и ночном потоках?

— Потому что в ночном потоке общее количество людей в разы больше, — не глядя на меня, отвечает она. — Потому что все меньше людей готовы прыгать выше головы ради места в дневном. Раньше девчонки моего возраста мечтали поскорее выскочить замуж, залететь и хотя бы на семь лет оказаться там, у вас. А сейчас никто не видит в этом смысла. Все равно снова окажешься здесь, только уже с лишним ртом. Работы тут не прибавляется, жизнь все дороже. Мы потихоньку возвращаемся к тому, что было до Временного распределения. Только теперь «мрак» — это не метафора при ответе на вопрос «как дела», а реальность.

На улице уже стемнело. Олеся кивком просит меня подойти.

Я охотно выполняю просьбу.

— Видишь, как мало окон горит? — она кивает на высоченный дом по ту сторону дороги. — Вечерний поток на работе, а ночной — отсыпается перед сменой. Только дневной и утренний на ногах, а их тут процентов десять от силы.

Я волей-неволей признаю ее правоту.

Мне и в голову никогда не приходило, что по свету в окнах можно определить, кто в какие часы существует.

— Система давно себя изжила. В тот самый день, когда приняли закон о лишних детях, население мегаполисов начало стремительно убывать.

Олесе явно не по душе официальное название закона «Об эффективном освоении территорий».

Ее слова в голове не укладываются, но, возможно, это потому, что там уже торчат, как средний палец, слова деда:

Давно уже нет никакого перенаселения, просто очень уж всем понравилась эта система.

Сразу следом за ними я вспоминаю негодование отца, которому досталась утомительная задача прикрыть курьерскую сеть. Я своего отца знаю; он стену лбом прошибет, если за нею будет стоять его начальник с очередными звездочками на погоны.

— То есть ты вроде как за идею сражаешься? Думаешь, чем больше писем передашь, тем быстрее устои пошатнутся? — говорю я таким тоном, чтобы она сразу поняла, насколько это тупо.

Олеся смотрит на меня как на щенка, который описался посреди гостиной, хотя его так долго приучали терпеть до прогулки.

— Иногда письма — это всего лишь письма, Данко. Единственный способ связи для кого-то, у кого смелости не хватает пойти против закона. Я работаю курьером, потому что там неплохо платят, а еще потому что там есть одно правило: после семи лет безупречной службы без единого косяка можно попросить Часовщика об услуге. Говорят, он может почти все. А мне до семи лет всего два месяца осталось.

— Это еще кто такой? — я беру ее за плечо, чувствую, какое оно хрупкое. Олеся поднимает на меня упрямый взгляд.

— Основатель нашей сети.

— И о чем ты хочешь его попросить? Попасть в дневной поток?

В голове успевает сложиться картинка, как мы встречаемся с ней где-нибудь на набережной средь бела дня, но она тут же рвется в клочья:

— В дневной поток я и сама пролезу, чего мне там постоянно делать-то, — самоуверенно отзывается Олеся. Мне немного обидно за свой поток, который я всю жизнь считал самым лучшим. И за себя. — Нет, туда мне не надо. — Она вздыхает и вкрадчиво произносит: — Я хочу, чтобы Часовщик узнал, что случилось с моей матерью.

Из законопослушного гражданина, призванного охранять границы между потоками, я превращаюсь в опасного преступника всего за шесть с половиной недель.

Наверное, этот путь должен быть гораздо более длинным, запутанным, полным сомнений, но я качусь по наклонной быстро, не сворачивая и без всяких колебаний.

Началось все, когда я «явился» домой.

Маман произнесла это слово с таким выражением, будто репетировала всю ночь и все утро.

Она сидела у окна в шелковом халате с чашечкой кофе.

На столе — телефон и пепельница с одной-единственной сигаретой, сломанной пополам. Маменька не курит. Значит, хотела начать и передумала. Либо это просто реквизит, без которого драма была бы не такой драматичной.

— Добрый день, — сказал я.

— Ты сам-то веришь в то, что он добрый? Где ты был? — прошипела маменька. — Я чуть с ума не сошла! Пошел пописать и исчез, даже куртку не надел! Мне пришлось краснеть перед Вяземскими, придумывая идиотские отговорки! Отец в шесть утра приехал со смены, заметил, что тебя нет! И что я должна была ему ответить? Что я потеряла тебя по дороге от Вяземских?

— И что ты ответила?

— Что ты остался у них, — поджав губы, прошептала маман.

Я поразился ее изобретательности. И мою жопу прикрыла, и себя не забыла похвалить, вот мол, как удачно все прошло, мы его сразу в постель к Сонечке уложили.

— Красиво.

— Ты мне ответишь, где шлялся? — маменька начала выходить из себя.

— А ты мне ответишь, от кого было письмо?

Она осеклась. Не побледнела, не покраснела и не стала орать. Это уже было ответом.

— Какое письмо?

— Мам.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь. То письмо, которое тебе принесли из другого потока.

Маман мгновенно поменялась в лице.

Схватила меня за руку повыше локтя и утащила в ванную. Там включила воду и прошептала:

— Ты с ума сошел! Немедленно прекрати выдумывать!

— От мужчины? Кто он?

— Я сказала, не смей менять тему! Я спрашивала про тебя. Я твоя мать, и я имею право знать, где и с кем ты трахался!

Вода лилась шумным потоком.

Мы оба замолчали.

Ни я, ни она не хотели приближать момент, когда придется сделать признание.

— Данко, я понимаю, ты злишься из-за Сонечки, но пойми, я всего лишь пытаюсь устроить твое будущее, пока ты не успел втрескаться в кого-то, с кем не сможешь быть вместе.

Я оценил, что она не стала говорить «в кого-то неподходящего».

— А ты, значит, успела до того, как вышла за папу? — хмыкнул я. — Может, мне ему рассказать о твоих записочках?

— Ты что, меня шантажируешь? — в ужасе вскрикнула она. — Да что с тобой там сделали?!

«Там» — это в ночном потоке. Если ориентироваться по компасу маман, этой ночью я побывал чуть ли не в притоне.

Я машинально провел ладонью по небритой щеке.

— Ничего со мной там не сделали. Ну так что, мы договорились? Каждый остается при своем?

Маменька упрямо фыркнула, потом все же сдалась.

— В следующий раз, если соберешься пропадать на всю ночь, будь добр заранее придумать правдоподобную ложь.

Я усмехнулся.

— Зачем придумывать новую? Я буду пользоваться твоей.

— То есть… ты собираешься продолжать? — Она-то думала, сейчас воткнет в меня шпильку, и я как послушный сын буду бубнить «прости-мам-больше-не-повторится».

— А у тебя это письмо первое, что ли? — грубовато ответил я вопросом на вопрос и свалил к себе в комнату.

Написать или позвонить Олесе я не мог. У нее-то была нелегальная симка, а вот моя, официальная, как и у всех законопослушных граждан, отслеживалась.

Оставалось ждать, когда она снова объявится в дневном потоке.

Ночь была длинной, Олеся многое успела мне рассказать.

Ее мать пропала без вести, когда ей было тринадцать. Опеку оформила Тасина семья, так что ни в какие государственные учреждения Олеся не попала. Осталась в своей квартире, начала разбирать вещи матери и обнаружила там письмо, где та писала: «Если со мной что-то случится, значит, я влезла куда не следовало. Помни, Леся, я не сбежала и не бросила тебя. Правила нарушай осторожно. Люблю тебя, мама».

Особенно мне понравилось напутствие про правила. Очень так… с материнской заботой написано.

Я рассказал Олесе про мужика, который так хотел увидеться с сыном, что специально схлопотал взыскание.

Олеся обозвала его идиотом.

В курьеры она подалась следом за старшей сестрой Таси, у которой вдруг завелись деньги и обширные знания о соседних потоках.

Ее привели в салон по ремонту часов — крохотное помещение, где за небольшим столиком сидел старик. Он объяснил суть работы, спросил, чего Олеся хочет больше всего на свете и пообещал, что при условии хорошей службы исполнит это ее желание.

Она заявила, что давно не верит в Дедов Морозов, однако старик ничуть не смутился и ехидно спросил:

«А в деньги ты веришь? А в возможность безнаказанно находиться на улице вне своего потока?»

Это Олесе было близко, и она согласилась. Но слова Часовщика о заветном желании никак не шли у нее из головы, и чем дальше, тем крепче становилась ее вера в то, что он ей поможет.

— Слушай, а когда ты спишь? — спросил я, когда время подбиралось к полуночи.

— Это вопрос или намек? — хихикнула она, быстро сполоснула наши чашки и схватила со стола ключи.

Мы вышли из квартиры и подошли к соседней двери.

— Вопрос.

— Да когда придется. Когда работы нет и неожиданных гостей. Ты согрелся? — быстро спросила Олеся, когда надо дверью загорелся зеленый индикатор.

У меня была секунда, чтобы выдать правильный ответ.

Правильным, если что, был ответ «да». Правильным было поблагодарить, развернуться, уйти и вспоминать встречу с ней как забавное приключение, какое должно случиться в жизни каждого молодого парня, прежде чем он станет приличным женатым мужчиной.

— Нет. Все еще рук не чувствую, — невозмутимо соврал я.

Не знаю, как Олеся это сделала всего за одну ночь, но, когда я шел по улице ранним утром, мне казалось, что город ненастоящий.

Раньше все было просто. Дед ворчит, потому что старый. Маман нервничает, потому что это маман. Отец служит, потому что так надо. Я ловлю тех, кто нарушает правила, потому что на них держится порядок. Закон есть закон. А все остальное аккуратно укладывается в отведенные часы, если ты не дебил.

Оказалось, что дебил здесь как раз я.

Я тащился по улицам не в свои часы с невыносимо бодрым, каким-то праздничным ощущением собственной испорченности.

Знал, что не попаду домой еще несколько часов. Подошел к будке, где в окошке торчало лицо злой, невыспавшейся тетки — такие, наверное, бывают только ранним утром, — взял хот-дог и сожрал его, стоя на остановке.

Я почувствовал совершенно необъяснимый прилив счастья. Как будто вместо сосиски именно в мой хот-дог положили мою любимую лососевую икру.

На следующий день маменька за завтраком щебетала о том, как мне понравилась Сонечка.

Я уминал омлет с бутербродами и кивал в нужных местах. Я совсем потерял чувство времени — вместе с рамками дозволенного — и чуть было не начал ломиться в закрытую дверь, чтобы побыстрее оказаться на службе. Маман бросила на меня предостерегающий взгляд.

С того дня она, скрепя сердце, врала, что я остаюсь на ночь у Вяземских, а отцу и в голову не приходило переспросить у отца Лариона, бываю ли я там.

Очень быстро я выяснил, что друг друга пограничники не проверяют. Мои наземные коллеги, завидев меня, всегда бросали взгляд на нашивку, кивали и шли дальше. Олесю, когда она была со мной, тоже не трогали.

Так происходит и сегодня.

У меня выходной, но я все равно одет по всей форме, потому что собираюсь провести день с ней.

Маман с утра особенно раздражительная, а отец — нервный. Скорее всего, комплекс мероприятий по ликвидации подпольной курьерской сети не приносит ощутимых результатов.

Я сочувствую ему, конечно, но не от всего сердца.

Дед уже поел и уткнулся в телевизор.

Я благодарю за завтрак и выхожу в коридор.

Маменька тут же материализуется за спиной и шепчет:

— Ты опять? Данко, прошу тебя, одумайся.

— Мам, я просто прогуляюсь, не сидеть же в четырех стенах за компанию с дедом, — спокойно отвечаю я, прислушиваясь к ее словам примерно так же внимательно, как к радио.

— Ну пойми же ты, я уберечь тебя хочу, — она хватает меня плечо, и я замираю. — Лучше сразу все это отсекать, чтобы потом не…

— Чтобы потом не быть как ты? — напрямик спрашиваю я, и маман вздрагивает, как будто я дал ей пощечину. — Чтобы не ждать записочек от чужого мужика?

— Да! — шепотом кричит она. — Да, Данко, именно так! Чтобы некого было помнить!

На одну очень долгую секунду мне становится жаль ее. Похоже, она в самом деле тоскует по этому своему… другу.

Если верить деду, она выходила за папу с истериками. Если верить ей самой — очень быстро одумалась.

— Ты что, не понимаешь, что закон запрещает отношения и, тем более, браки между представителями разных потоков? Или уверен, что быстро наиграешься? Хорошо, если так, а если нет? — маменька переводит дух и пытается взять себя в руки. — Не ходи туда сегодня, я тебя прошу. У меня сердце не на месте…

Я отмахиваюсь.

Я не хочу сейчас думать о том, что будет потом. Для пограничника наверняка сделают исключение. Ведь я по долгу службы имею право находиться в других потоках, значит, и с женщиной теоретически мог бы там познакомиться.

Я вижу Олесю у метро, она стоит возле ларька и изучает товары на витрине. Подхожу и просто обнимаю ее сзади. Притягиваю к себе и целую в шею.

Распущенные волосы щекочут мне нос.

— Хочешь что-нибудь?

Олеся чуть запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. Солнце бьет в стекло ларька, и приходится щуриться, чтобы узнать, что тут продают.

— Слушай, по-моему, они утром ценники меняют, — фыркает она. — Тут все в полтора раза дороже, чем у нас.

— Если не выберешь сама, я возьму на свой вкус, — предупреждаю я, и Олеся тычет пальцем в квадратную булку.

Кусает сама и подносит ее к моим губам. Выпечка горячая и неожиданно вкусная.

Раньше я представил бы, как маменька грохнется в обморок, если узнает, что я купил еду у метро и тащу ее в рот, — но сейчас я уже ни в чем не уверен. Не удивлюсь, даже если выяснится, что она в юности пила кофе «три в одном».

— Тебе еще куда-то надо сегодня?

— Одна посылка осталась, тут недалеко, кстати. — Олеся выглядит довольной. — Столько бабла отвалили… Наверное, отправитель понятия не имеет, сколько на самом деле это стоит, — усмехается она.

Мы огибаем вестибюль метро, не заходя внутрь, и идем через небольшой парк.

Я почти привык к тому, что когда мы вместе, кто-то один из нас точно идет против правил. А иногда — мы делаем это вместе.

— Ты сейчас думаешь, что я тобою пользуюсь, да? — неожиданно спрашивает Олеся, когда мы выходим из парка и попадаем сразу во двор нужного дома.

Она останавливается, разворачивается ко мне, и я тоже замираю.

— Я думаю, что трахну тебя прямо в лифте, если время не начнет идти быстрее, — честно отвечаю я.

— Я серьезно, — тихо говорит она.

— А ты пользуешься, Лесь?

— Нет, — она растерянно мотает готовой.

— Ну и все…

Я не успеваю договорить.

Народу в абсолютно пустом дворе вдруг становится слишком много, хотя на самом деле, кроме нас, — всего трое. Из-под арки выходит коренастый мужик. Секьюрити жилого комплекса вдруг оставляет свой пост. А папашка с коляской, который до этого брел, уткнувшись в телефон, вдруг притормаживает прямо около нас с Олесей.

У «секьюрити» оживает рация.

«Молодой отец» лениво отодвигает полу куртки и демонстрирует нашивку пограничника с изображением сосновой ветки. Парковая охрана.

— Документы предъявите.

— В чем дело?

Меня он не трогает, а Олесю хватает за локоть и рычит:

— Документы.

— Лапы убрал от нее! Она со мной.

Коренастый и «секьюрити» тем временем отнимают у Олеси сумку и вытряхивают ее содержимое на лавку.

— Она со мной, я сказал, — наезжаю на «папашу». — Сопровождаю к месту оформления протокола, — добавляю, когда становится ясно, что они вот-вот увидят синий кружочек на Лесиных документах.

— Уже можно расслабиться, Данко Вячеславович, — он коротко хлопает меня по плечу и якобы дружески скалится. — Спасибо вам за содействие. Отлично сработано.

— Что?

Я подозреваю, что этот гондон меня с кем-то путает, но проходит всего мгновение, и до меня доходит, что он назвал меня по имени.

Блядь.

Блядь-блядь, не может быть.

Я трясу головой, как будто без слов могу объяснить Олесе, что меня подставили. Сам пока не понимаю, зачем.

— Леся, — говорю я быстро. — Это неправда. Я здесь ни при чем.

Она не плачет. В ее глазах нет ярости или ненависти. В них пустота и боль.

А потом она начинает тихо смеяться. Говорит всего несколько слов:

— Теперь понятно, зачем ты приходил.

Лапы «секьюрити» шарят в ее вещах.

— Документы где? — цедит он, и я вспоминаю, что Олеся носит их во внутреннем кармане куртки.

Значит, еще есть шанс.

— Я приходил, потому что скучал по тебе, — на выдохе шепчу я и надеюсь только, что она смогла прочесть по губам.

— Данко Вячеславович, просто подыграйте нам, черт возьми, — нежно поет мне на ухо «папаша». — Иначе выговором не отделаетесь…

Я круто разворачиваюсь и со всей дури въезжаю ему локтем в челюсть.

Бросаюсь на коренастого и «секьюрити», прекрасно понимая, что всех троих не одолею.

Но я машу кулаками, чтобы дать Олесе возможность сбежать.

Она быстро смекает, что к чему.

Наспех собирает барахло, швыряет его в сумку, хватает ее — и бежит без оглядки.

Прежде чем получить увесистый удар дубинкой, я успеваю увидеть, как луч солнца встречается со старым жетоном метро на ее сумке. Затем Олеся исчезает за углом, луч прыгает прямо на меня, ослепляет, бьет по затылку — и мир тонет во тьме.

— Не прислоняться, Островский. Встань по стойке смирно.

— Здесь-то почему нельзя? — Я нехотя отлепляюсь от стены. — У меня, кстати, руки связаны.

Конвоир — молодой, румяный, с прыщом у подбородка, — выводит меня в коридор. Пластиковая стяжка впивается в запястья, правое плечо тянет, башка до сих пор трещит.

Мы проходим мимо двух одинаковых дверей без ручек, мимо комнаты дежурного, где кто-то чавкает бутербродом, мимо закутка с мониторами.

Конвоира мой вопрос ставит в тупик. В инструкциях ответа на него явно нет, и он выдвигает свою версию:

— Ну, типа, чтобы не расслаблялся. Когда нет опоры, сложнее вякать…

— Чтобы ты не думал, что кто-то тебя поддержит, — слышу я знакомый голос, от которого сейчас мурашки бегут по коже. Звучит это как поправка учителя после неточного ответа ученика. — В компании все смелые, а одиночки сидят тихо.

Отец сидит в маленькой комнате, куда меня заводят. Стол. Два стула. Графин с водой, из которого никто никогда не пьет. Черный шар камеры в углу.

— Стяжку снимите, — говорит он конвоиру.

Тот мнется, но подчиняется. Я растираю запястья.

Отец смотрит на меня снизу вверх.

— Сядь.

За его спиной маячит дежурный, отец велит ему оставить нас.

У него лицо человека, который наконец получил на руки отчет, которого долго ждал, и отчет этот ему сильно не понравился.

— Ты все испортил, — спокойно говорит отец.

Я через силу смеюсь.

— Это упрек или похвала?

— Хватит паясничать. Будь ты рядовым пограничником, уже ехал бы к месту заключения. Я же все за тебя сделал. Отвел от тебя подозрение, наплел руководству, что ты действуешь по моему приказу… Хотя вижу, что ошибся. Не стоило. Теперь выгляжу идиотом. Ты хоть понимаешь, что этой своей интрижкой навсегда закрыл себе путь наверх? Это пятно! Систематическое пребывание в чужом потоке при отсутствии служебной необходимости, пособничество курьеру, близкий контакт с представителем другого потока. Мне продолжить список обвинений, которые тебе зачитают?

Отец отводит взгляд на секунду, будто ему противно на меня смотреть.

— Тебя спалили в первые же дни, — говорит он.

Я уже понял, спасибо.

— Кто?

— Да я, блядь! Я, Данко. Ты не гений конспирации. Ты — мой сын. Здоровенный, заметный, в форме. В выходные таскаешься в один и тот же паршивый район, где тебе делать нечего, светишься на маршрутах, где сроду не бывал. Ты не ночуешь дома, а твоя мать начинает врать так топорно, что даже мне становится неловко за ее актерские способности… Сколько, по-твоему, это должно было продолжаться?

— То есть ты сам меня и сдал?

— Нет, — фыркает отец. — Я решил взять дело в свои руки. Чтобы не о чем было докладывать.

Он говорит это безо всякого стыда.

Как будто речь идет не о сыне, а о сотруднике, который начал подворовывать расходники со склада.

— Я думал, ты перебесишься, — продолжает отец. — Погуляешь пару недель с этой девчонкой, натрахаешься с ней, наиграешься и успокоишься. Подобные недоразумения со всеми случаются по молодости.

Угу, мама со своим недоразумением до сих пор переписывается.

— Но все это затянулось, — отец морщится. — Ты стал пользоваться служебным положением, чтобы ее прикрыть. Начал путать личное с должностным. Решил, что обвел систему вокруг пальца, когда забрался к ней в койку.

— Ты меня подставил. Чтобы Леся думала, будто я с вами заодно.

— Я собирался оказать тебе услугу, — вкрадчиво поправляет он. — Раз уж ты сам не мог избавиться от своей… зависимости. Она возненавидела бы тебя, а ты бы быстро понял, чего стоит ваша так называемая любовь. Но ты… — отец выдерживает театральную паузу, — все испортил.

Он поднимается на ноги, все же наливает себе воды и делает пару глотков.

— Курьеры никогда не хранят ничего дома. В точке А получают заказ и сразу везут в точку Б. Мы должны были взять эту девку с письмом, но вмешался ты, идиот. Она курьер со стажем, а это значит, что очень скоро у нее появится выход на Часовщика.

Теперь понятно, почему они не попытались взять Олесю за незаконное посещение чужих потоков. Слишком мелко, да и не входит в главную задачу отца.

Он подходит ближе. Опирается ладонью о стол, наклоняется ко мне. От него пахнет кофе, табаком и его любимым парфюмом.

— Ты слишком молод, Данко, чтобы понимать одну простую вещь, — говорит он. — Есть женщины, рядом с которыми мужчина тупеет. Эта девчонка — именно такая. Преступница. Человек без правил и без будущего. А ты увидел смазливую мордашку, титьки, раздвинутые ножки — вот и оступился. Но у тебя еще есть шанс взяться за голову.

Я криво улыбаюсь, но молчу.

— Ты снова с ней сблизишься, — произносит отец так буднично, будто предлагает мне вернуться на смену после больничного. — Спокойно. Без фокусов. Эта твоя дурость на предыдущем задержании станет для нее доказательством, что ты с ней заодно. Она расслабится и примет тебя. И на этот раз ты ничего не испортишь. Нам всего-то нужен один адрес, но чтобы вовремя, а не когда посылка уже доставлена.

Я не сразу нахожу цензурные слова.

— Ты серьезно?

— Согласен? — воодушевленно уточняет отец. — Тогда отделаешься легко. Я постараюсь, чтобы без суда и без дисциплинарной комиссии. Но форму ты снимешь. На какое-то время — точно. Василиса перестанет пить валерианку и займется организацией свадьбы. Так что для друзей можно будет назвать твое временное отсутствие отпуском в связи со свадебным путешествием.

— А если нет?

— Тогда пойдешь под суд на общих основаниях.

— Ты этого не сделаешь. Мама тебе не простит…

— У мамы грехов за душой лет на десять, — чеканит слова отец. — Пусть скажет спасибо, что я закрываю глаза на то, что она активно пользуется услугами фирмы, которую я должен уничтожить.

Я уже не знаю, удивлен я его осведомленностью или напуган двуличностью.

Он все знает, но ничего не делает.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз повел себя как взрослый человек, а не как кобель на поводке, — деловито сообщает отец, как бы закругляя разговор. — Даже если ты сейчас согласишься на мое предложение, а сам попытаешься ее предупредить… — он цокает языком, как будто мне пять, и я нашкодил. — Даже если ты откажешься, чудом избежишь серьезного наказания и снова сунешься к ней… — Снова цокает. — Помни, Данко, как только ты к ней приблизишься, мы ее возьмем. Зачем тратить ресурс моих людей, если у меня есть ты, такой тупой и такой голодный. Василисе раньше надо было заняться поисками жены для тебя. С пустыми яйцами легче думается головой.

Отец направляется к двери и торжественно возвещает:

— Резюмирую для тех, кто думает членом: сотрудничество со мной — твой единственный шанс в последний раз увидеть эту девку.

Он уже на пороге, когда я окликаю его:

— Пап.

Он останавливается, не оборачиваясь.

— Что?

— Ты маму любишь?

Лица его я не вижу.

— Идиотский вопрос, — говорит отец после паузы.

И выходит.

Я запрокидываю голову и позволяю себе закрыть глаза.

Олеся

— Уверена? Ты же вроде про мать хотела узнать. У меня записано.

— Я передумала.

Часовщик почти не изменился за те годы, что мы не виделись. Так же хромает, так же смотрит исподлобья, как будто видит насквозь.

Правда, в прошлый раз мы встречались в малюсенькой будке, а сейчас — в огромной квартире.

Дверь мне открыла красивая женщина лет тридцати семи. Стройная, ухоженная, с модной стрижкой и тонким золотым браслетом на запястье. Даже в халате она выглядела так, будто через пять минут у нее прием гостей. Но лицо потерянное. Глаза красные, губы дрожат, и кажется, будто она едва держится, чтобы не расплакаться.

Я сделала вид, что не замечаю, и сказала как можно спокойнее:

— Здравствуйте. Я из больницы, укольчик Степану Вячеславовичу нужно сделать.

Семь лет моей службы истекли позавчера, и я сразу позвонила по номеру, который Часовщик дал мне, когда я только-только вляпалась в эту историю.

Безликий голос на том конце пробубнил указания, куда прийти и кем прикинуться.

Женщина моргнула, как будто смысл слов дошел до нее с опозданием.

— Опять медсестру сменили, — пробормотала она себе под нос, но тут же выжала из себя вежливую улыбку: — Проходите.

Провела меня по длинному коридору, мимо зеркала в массивной раме и комода, на котором стояла ваза с белыми цветами и миска для ключей. Я успела увидеть, что в гостиной работает телевизор; там как раз шла реклама ночной прогулки.

— Сюда, — сказала она, открывая дверь в дальнюю комнату, и объявила: — Папа, к вам доктор!

И вот я стою в полутемной комнате. Шторы задернуты не до конца, в щель между ними проникает бледный дневной свет. У окна — кресло с высокой спинкой, а в кресле старик.

Смотрит на меня как на музейный экспонат.

— Передумала, — со вздохом повторяет он за мной. — Значит, выросла, мамкина сиська больше не нужна. Теперь нужен мужской хер.

— Вам-то какое дело? Я же не прошу два желания. Я прошу заменить одно на другое.

— И что делать дальше будете, если я его вытащу?

Вопрос ставит меня в тупик. Ему-то какая разница?

— Вы сможете?

— Я много что могу, да только ты мне скажи, зачем тебе это? Он из дневного потока, ты из ночного. Он в камере побывал и больше туда не захочет. Может, все-таки мамку будем искать?.. Или тебе могу подсобить на дно залечь.

— Не надо. Я больше не буду ничего никому передавать. Обычную работу найду.

— Ох ты, — веселится старик, — какая шустрая. Где ж ты ее найдешь-то?

— В дневном потоке, — пожимаю плечами.

Старик смотрит на меня с прищуром.

— Испугалась, что ль, что чуть за жопу не взяли?

— Ничего я не испугалась, — огрызаюсь.

Пару минут мы играем в гляделки.

— Ты знаешь, кто у него отец?

— Догадываюсь.

— Даже если ты будешь безгрешна как младенец, он найдет, за что тебя закрыть. Камеры поднимет, соберет статистику, сколько раз за эти семь лет ты шастала по улицам не в своем потоке, — кряхтит Часовщик, поднимаясь из кресла.

— Это если я снова появлюсь рядом с его сыном.

— А ты, значит, не собираешься появляться?

Качаю головой.

— Тогда зачем просишь за него? Ты-то от него уже получила все, что тебе было нужно.

Вздрагиваю. Похоже, Часовщик в самом деле видит людей насквозь. Ну, либо имеет доступ ко всем медицинским картам в мире. Почему нет? Они же электронные.

— Понравился, — честно отвечаю я и часто моргаю, чтобы высушить навернувшиеся на глаза слезы.

Я бы хотела увидеть Данко еще раз. Попрощаться по-человечески.

— Сильно понравился? — издевательски переспрашивает старик.

— Сильно.

— А что больше нравится? Он или этот город?

Часовщик

— Папа, мне что, на коленях умолять? Вытащите его оттуда. Вы же можете.

С Васькой, хоть в это и сложно поверить, отношения у меня сложились почти дружеские. И пусть мы постоянно цапаемся, без нее эта квартира давно превратилась бы в помесь казармы и мавзолея.

— А Славка что же? Язык отсох?

— Ваш сын считает, что Данко должен на своей шкуре почувствовать, как поступают с нарушителями закона. Он хочет, чтобы Данко подчинился. У него принципы! Меня он не слушает. Я уже и так, и эдак… Милый, говорю, это же наш мальчик. Он оступился, но это ведь поправимо. Всего-то нужно пару кнопочек нажать. А Слава уперся рогом. Меня дурой обозвал, сказал, я во всем виновата. Как подменили его!

— Подменили, Вася… — нараспев говорю я. — Подменили. Прочитанные письма надо сжигать, Вась.

Она замирает с нелепо открытым ртом.

— Что?

— Сумку ему собери.

Василиса сначала даже не понимает. Стоит в дверях, держится за косяк, будто только он не дает ей сползти на пол.

— Кому? — спрашивает она шепотом.

— Сыну своему. Уезжает сегодня.

Она моргает часто-часто, потом трясет головой.

— Нет. Нет, что вы, папа. Я его никуда не отпущу.

— Вырос он, Вася, ему теперь не твоя сиська нужна. А здесь Славка его со свету сживет.

— Он не посмеет… оттает… отойдет… не посмеет… родного сына, — повторяет она уже совсем жалко.

— Так если бы он ему родным был, Вася-я.

Она за секунду становится белой как простыня.

— Что вы такое говорите? — одними губами спрашивает она.

— А то и говорю. Ты думаешь, чего он Данко так легко в эту мясорубку кинул? Славка, паразит, никогда ничего не делает, не просчитав все варианты. В ситуации с этой соплячкой он повсюду в плюсе. Коли не удалось прослыть великим ликвидатором подпольной курьерской сети, так хоть тебе отомстит… Ты чего дура такая, а? Ты зачем письма эти хранишь? «Как там наш мальчик?» — цитирую строчку из последнего послания. — Да какой он ему, блядь, мальчик? Ты что, не сказала, сколько вашему парню лет и что он уже вымахал под два метра? Тьфу!

— Папа…

— Анжелика-то моя, покойница, сразу тогда смекнула, чего ты так шустро прекратила скандалы родителям закатывать и под венец засобиралась.

Она делает пару нетвердых шагов, падает на стул и прячет лицо в ладонях.

— Это неправда.

— Правда, Василиса. И ты это знаешь лучше меня. Мне-то все равно, если хочешь знать. Я Данко родным внуком считаю. Он молодец, выскочил из этого капкана, в который и ты, и Славка когда-то так радостно залезли.

Она зажимает рот ладонью. Жалко ее мне в этот момент ровно настолько, насколько жалко человека, который двадцать лет сидел на пороховой бочке и удивился, когда она все-таки рванула.

— Да не реви ты.

Но Василиса уже плачет. Без всхлипов, без истерики — просто слезы катятся по лицу.

— Не реви, говорю. Ты же молодая еще, нового родишь. Теперь уже от Славки.

Она подскакивает на ноги, глаза сверкают:

— Не смейте! — судорожно вздыхает и требует: — Я увидеться хочу, прежде чем Данко…

— Сумку ему собери. Денег сколько не жалко. И собирайся. Сама сыну отнесешь.

Василиса бросает испуганный взгляд на часы, но не возражает, хотя они показывают без двадцати шесть.

Она исчезает за дверью, а я тянусь к телефону. Старому, с наборным диском. Никому и в голову не приходит отслеживать такую рухлядь. Славка до сих пор считает, что это муляж.

Слюнявлю палец по привычке и начинаю набирать номер.

В определенных кругах считается, что я могу все. Или почти все.

Думаю, некоторые соплячки, которые идут в курьеры, представляют меня плодом грешной связи лепрекона и джинна.

Кто-то даже интересуется, на кой хрен я этим занимаюсь? Мне ж скоро помирать.

А потому что жалко их, блядь. Потому что помню, как раньше было. Хуево было, не спорю, но душевно. Все тонули в одном и том же говне. А сейчас? Сейчас даже посрать там, где хочется, не сядешь. Даже для сранья место надо выпросить.

Я уже не верю, что мир вдруг станет другим. Не верю, что систему, которая так нравится ее создателям, можно разрушить. Но я еще верю, что из-под ее жирного тела можно кого-то вытащить.

Иногда человеку только шанс и нужен — кривой, грязный, последний.

И я его ему даю.

— Здравствуй, командир, — говорю в трубку. — А как же, пока не помер. Как помру — звонить больше не буду, обещаю. А пока выручай старика! Да как обычно!.. На мальчика и на девочку. Да хрен бы я знал, сколько им лет! Ему двадцать один пусть будет, а ей… ну, двадцать. Только чтоб имена красивые да необычные. Ивана да Марью я тебе в жопу засуну. Сегодня? А что так долго? — Мы хором кряхтим-смеемся. — Дама от меня подъедет, фотокарточки привезет, готовые корки заберет… А как же, красивая дама, других не держим!

Василиса вновь появляется в дверях, уже в этом своем женском обмундировании, с сумочкой и при бриллиантах. Выжидательно смотрит на меня, каблучком притопывает. Нервничает.

— …А вот ты сам у нее и спросишь, замужем она или нет!

Кладу трубку, вынимаю из книженции фотографию, которую девчонка притащила, да ту, что сам взял из папки, где Васька все наши документы хранит, — и отдаю ей.

Адрес не записываю, говорю запоминать.

Василиса берет квадратные снимки и критически изучает, поджав губехи.

— Но это же… разве это не… та медсестра, что вчера приходила? Как такое может быть? — растерянно бормочет она.

— Ну, насмотрелась? Оценка завершена? Что скажешь? — поддразниваю я.

— Мог бы и получше найти, — из вредности фыркает Васька, но я-то вижу, что лукавит.

— Иди давай, — ворчу на нее, а сам снова снимаю трубку и набираю новый номер.

Данко

Маменька обнимает меня и держит так долго, что начинает болеть поясница.

— Какой же ты дурак, — шепчет на ухо. — Весь в меня.

— Как тебе удалось убедить отца?

— Никак. Он знать ничего не знает. Степан Вячеславович похлопотал.

— Дед? — ушам своим не верю. Хотя он мог сделать это чисто назло отцу и всему миру. Связи у него ого-го.

Маман то плачет, то улыбается, то часто-часто кивает.

— Это не навсегда. Пока все не уляжется. А потом вернешься и…

— И что потом? — усмехаюсь я.

— Посмотрим, — упрямо говорит она.

— А если мне там понравится?

— Типун тебе на язык, что там может понравиться? — на пару мгновений маменька снова становится собой. Той маменькой, которая способна лбом стену прошибить и прийти к компромиссу, в котором не будет ни единого плюса для оппонента.

— Говорят, там можно выходить из дома, когда захочется.

— Как будто здесь ты так не делал, — укоряет маман напоследок, с видимым усилием заставляет себя отпустить меня и отступает. Прижимает пальцы к губам. То ли собирается заплакать, то ли послать воздушный поцелуй.

И покорно наблюдает, как я иду прочь.

Я оборачиваюсь лишь раз, чтобы махнуть ей.

Пробираюсь сквозь толпу, крепко сжимая в руке документы и сумку.

На платформе сначала вижу огромную собаку, ту самую, с рваным ухом — и только потом замечаю Олесю.

— Ты почему такой страшный? — шепчет она вместо приветствия.

Морда у меня разноцветная, это да.

— Чтобы никакие девчонки не захотели познакомиться, — ухмыляюсь я.

Олеся вдруг врезается в меня всем телом и утыкается лицом в грудь.

Я обнимаю ее свободной рукой и прижимаюсь к холодной щеке.

Пес шумно вздыхает у наших ног, как будто просит заканчивать с телячьими нежностями и вести его в теплый вагон.

— Точно хочешь на верхнюю полку? — спрашиваю у Леси, когда мы заходим внутрь.

— Угу. Не хочу, чтобы туда взгромоздился ты и рухнул всеми своими ста десятью килограммами прямо на меня.

Она встает в дверях купе и наблюдает, как я запихиваю сумку в отсек под сиденьем.

— Во мне сто четыре.

— Поверь мне, результат будет тот же, что от ста десяти, — хихикает Леся.

Я выпрямляюсь, стараясь ни обо что не удариться.

Беру ее за руку и тяну на себя.

— Для человека, которого лишили всех чинов и сослали в Сибирь, ты выглядишь слишком радостным, — смеется она.

— Не догадываешься, почему?

Леся озорно щурится, в коридоре начинается какая-то движуха. Проводники гоняют провожающих.

Пес, которого Олеся зовет почему-то Барсик, еле-еле умещается под столиком и тяжело вздыхает.

— Интересно, а те, кто здесь работает, они откуда? — Я высовываю голову из купе, как будто ответ на мой вопрос можно найти в коридоре вагона.

Олеся тоже выглядывает, потом возвращается и усаживается у окна. Поезд медленно движется вдоль платформы.

— Не знаю. Наверное, где-то между. Все время в пути. Туда-сюда.

Я закрываю дверь, но уже через пару минут она открывается снова:

— Билеты и удостоверения личности, пожалуйста.

В проходе стоит проводница: темно-синий жилет, белая рубашка, аккуратный пучок на затылке. Приятное лицо. И голос тоже приятный. Теплый.

Я достаю билеты и документы, которые на скорую руку справил дед. Протягиваю ей.

Олеся все еще смотрит в окно, словно пытается запомнить каждый дом в городе, куда мы больше никогда не вернемся.

Проводница берет бумаги, сначала сверяет с удостоверением мой билет. Там другое имя и не моя фамилия, но фотка родная, не подкопаешься.

Потом смотрит Лесины документы.

И замирает.

Я тоже. Дед не мог напортачить. Или мог? А если он заодно с отцом? А если все это часть плана? Часть, которой отказался стать я?..

Проводница пристально разглядывает фотографию.

Потом смотрит на Лесю, которая все еще сидит вполоборота, подперев подбородок ладонью.

Поезд набирает ход.

Проводница снова смотрит на фото, и мне кажется, что она глазам своим не верит.

Я весь как сжатая до предела пружина, готов драться с парнями отца, которые вот-вот полезут из всех щелей.

Прислушиваюсь к тишине в коридоре.

Проводница делает шаг вперед.

Тянет к Лесе руку, как будто боится, что ей померещилось, и она сейчас исчезнет, как изображение на сломанном медиа-экране.

Я собираюсь помешать ей, но в эту самую секунду Олеся вздрагивает и оборачивается.

А проводница с несмелой надеждой зовет ее по имени, которое не могла прочитать в наших фальшивых документах:

— Лесенька?