Провинциальное фэнтази (джен)

Доктор Давид Насанович был неплохой, в сущности, человек. И бандана, сиреневая, с серебристым узором-паутинкой, у него была крутецкая. И картинки на стенах, которые Изя мог бы разглядывать часами, пытаясь отследить все причудливо переплетающиеся лесенки и стены в волшебных замках и вычислить все спрятанные рожицы и звериные морды в якобы бессмысленных орнаментах.

Мог бы — если бы его пускали в город, в больницу, где у доктора был кабинет. Но дед предпочитал оплачивать выезд доктора на дом, сюда, в Песчаное, где у деда было настоящее поместье и даже бесправные арендаторы. Потому что в городе Изе становилось хуже и он опять начинал вспоминать маму.

Мамы у Изи не было. Только папа и экономка Катерина Матвеевна, которую папа зачем-то соблазнил, хотя она немногим младше деда. И Шурки не было, и маминой банды, и дяди Семёна с кормящей рукой — никого, кроме деда, экономки и бабушкиной могилы на кладбище при разрушенном храме. Даже школы больше не было — из Юного Гения его забрали год назад на экстернат по состоянию здоровья.

— Это очень одинокая жизнь, поэтому я придумал себе интересную маму и детство в городе, — заученно повторил он перед зеркалом. — На самом деле в городе я почти всё время сидел дома и болел, пока мой папа с дурацким именем Карл проигрывал семейные деньги в казино.

Если много раз повторить неправду, она станет правдой. Так говорил другой, несуществующий папа, муж несуществующей мамы. Он тоже как доктор Давид Насанович, был психологом, но не принимал больных, а учил в школе русскому и литературе.

В школе. Папа работал в школе. Это мама непонятно где и на кого училась и руководила какими-то бандитами, а у папы была нормальная человеческая работа. И ученики, которые могли бы его помнить!..

— Я смотрю, сегодня ты в хорошем настроении!

И как по волшебству, оно куда-то делось.

— Здрасьте, доктор, — очень вежливо сказал он.

Доктор не виноват, что спустил Изю с небес на землю и напомнил, что выбраться в город у него никаких шансов нет. Доктор просто как дождь или болото — явление природы.

— Что-то случилось? — Давид Насанович уселся в кресло, упер локти в подлокотники, положил подбородок на кулаки. Притворился сочувствующим, чтобы вызвать на откровенность.

Не на того напал.

— Ничего.

— Это хорошо. Ничего — это ведь и ничего плохого, верно? — доктор широко улыбнулся. — Как себя чувствуешь?

— Сонно.

Якобы из-за таблеточек. На самом деле Изя давно их не пил: научился преловко прятать их за щеку и потом выкидывать в сортире. Но доктору, конечно, знать об этом было незачем.

— Это бывает, — посочувствовал Давид Насанович. — Ну что, расскажешь про твою маму?

— Зачем? Вы же в неё не верите.

— Но ты-то веришь. А мой пациент — ты, а не я сам. Мне важно знать, что волнует моего пациента. И потом, возможно, однажды ты вспомнишь настоящего отца, спрятанного за этими историями, как знать.

Настоящего — это бесполезного Карла Соломоновича, проигравшего все деньги и утопившегося, а не нормального и адекватного папу Семёна, конечно.

— Я не хочу его вспоминать, он мне не нравится, — буркнул Изя.

— Мне тоже, мне тоже! — покивал доктор. — Но если он реален, то придётся иметь с ним дело.

— Если.

Не то, чтобы Изя по-настоящему верил в то, что говорил. Ему прописали таблетки, которые не прописывают нормальным людям, и все подряд говорили, что мамы не существует. Но признавать свою неправоту и прощаться со всеми вроде бы ложными воспоминаниями ужасно не хотелось. И потом, он читал достаточно, чтобы знать, что если тебя пичкают таблеточками и говорят, что кого-то не существует — этот кто-то точно реален.

А те, кто пичкает, хотят твоё наследство, но это к делу, пожалуй, не относилось.

— Итак, мы остановились на том, что у тебя была невеста, так?

— Это я её звал невестой, а так она была дочка одного доктора и тёти Маши. Её звали Шура, она была маленькая, рыжая и тупочка.

— Тупочка?

— Так её тётя Маша звала.

— Она была... не очень хорошей матерью, да?

— Не то слово. Но она научила меня шить и вышивать, так что плохой она тоже не была.

Доктор уже собирался уходить, когда Изе пришла в голову замечательная мысль.

— А вы ведь до нас на машине ездите, да? — спросил он.

— Увы, — Давид Насанович развёл руками. — От станции до вас километров десять, не меньше, проще сразу из города ехать.

— А у вас карта есть?

— Карта?

— Ну да. У всех водителей ведь есть карта с дурацким названием. Такая, зелёная.

Мамин шестёрка, Щербатый, был водила и гонял фуры на самую Камчатку. Или Чукотку? Изя уже не очень помнил. Это было давно и в общем неправда.

— Топографическая, да? Конечно, есть. Хочешь посмотреть? — улыбнулся доктор.

— А можно?

Так было проще, чем пробираться в дедов кабинет и искать там атлас. Желательно не анатомический. Правда, читать он умел пока что только физические карты, и значки ему особо ничего не говорили. Только будили воспоминания о том, как мама устроила семейный поход и они с тётей Машей долго спорили, куда сворачивать у водопада... его он, кстати, на карте нашёл легко.

— А как по карте понять, сколько от нас до города? — поинтересовался Изя.

Вид он постарался сделать самый невинный и умеренно-любознательный.

— Масштабная линейка, — указал доктор на рисунок в правом верхнем углу. — Как на обычной карте, только масштаб, конечно, поменьше. Не сотни километров зараз, а три-пять максимум.

По дороге выходило километров сорок.

Напрямую через лес — всего двадцать пять.

— Спасибо, Давид Насанович, было очень интересно, — поблагодарил Изя.

— Не за что. Если тебе так интересно, можешь оставить карту себе, — ответил доктор. — Хоть так погуляешь, если из дома не выпускают.

Показалось, или в глазах у него мелькнуло что-то такое лукавое, этакая заговорщицкая хитринка?..

* * *

Изя несся вперед, почти не разбирая дороги. Сердце бешено стучало в висках, дышать ровно не выходило, как он ни старался. Он бежал сквозь кусты, собирая листья и паутину, поперёк буреломов, распугивая зудящие кучи мошкары.

Недостаточно, всё ещё недостаточно далеко.

Надо забежать хотя бы на пару километров в глубь леса.

Тогда дед не сможет сразу его найти. Он пойдёт в милицию оформлять заявку, чтобы милиционеры и добровольцы искали Изю. Это ещё часа три, не меньше. Человек проходит за час пять километров. Пятью пять — двадцать пять. Значит, за пять часов Изя сможет дойти до города, если будет идти прямо.

А чтобы идти прямо, надо выйти к ручью, вот он, начинается в квадратике рядом с надписью "бер. ель", который совсем недалеко, в ельнике, куда они с Катериной Матвеевной ходили за грибами.

Силы бежать заканчивались. Силы, но не решимость.

Надо было добежать до ельника и до ручья, чтобы дед не смог найти. Не смог остановить.

На наручных часах было одиннадцать вечера, а Изя всё ещё не дошёл до города.

Неужто неправильно посчитал? И на карту не глянешь — темно. Он взял с собой фонарик, конечно, он ведь не дурак, но чтобы достать фонарик, надо было положить куда-то карту и снять рюкзак. А класть её было некуда — земля вся была мокрая.

Хорошо, хоть "Никерс" он нёс в кармане, смог поесть. Плохо, что теперь ужасно хотелось пить. А пить нельзя, пока идешь — так учила мама. И вообще нельзя пить воду некипяченой — это им объясняли на Природоведении.

Ручей совсем не журчал, только тихо-тихо невнятно мурлыкал, как сонная кошка. От него пахло водой и дышало прохладой, а из лесу ему навстречу ползла удушливая, вязкая жара. Чёрное небо и чёрные кроны деревьев сливались воедино, и изредка раздавался пронзительный, страшный крик. Изя надеялся, что это просто птица.

«Всегда есть вещи, которые нужно сделать, — говорила мама. — Хочешь, не хочешь, можешь, не можешь — а нужно.»

Вот и до города добраться было — нужно.

Только страшно, потому что уже ночь, и небо совсем почернело, и толком ничего не видно впереди. В книжках герои то и дело видели что-нибудь «в свете звёзд», но вон они, звезды — белое крошево усеяло всё небо — а свету от них никакого. И луны почему-то не было. Наверное, новолуние.

Надо было прежде, чем бежать, изучить календарь — отрывной, который у Катерины Матвеевны на кухне, с фазами луны и всем таким.

Надо было всё хорошенько обдумать.

Но думать было некогда.

Ручей уткнулся в лесное озерцо и закончился. Значит, Изя шёл правильно, это озеро было на карте. Теперь надо было идти по левому берегу и выйти в «редколесье». Но лес не спешил редеть — наоборот, становился всё гуще, всё темнее, всё запутаннее. Одновременно каждый миг разный и одинаковый, лес обступал со всех сторон, заставляя потерять чувство времени.

Хорошо, что были часы. Хорошо, что на циферблате светились зеленью цифры.

Цифры были реальностью, якорем, помощью в этом странном, чуждом мире.

Постепенно лес полностью изменился. Исчезли кусты и низкие гибкие деревья, на смену им пришли высокие исполинские ели, серая паутина и обманчиво-мягкий ковёр иголок под ногами. И тишина: ни птиц, ни зверей, ни жуков — только ветер и скрип ветвей. Никак не «редколесье», совсем никак.

Куда же его занесло?..

Мама говорила, иногда люди теряются на ровном месте, сами не замечают, как ходят кругами. У мамы был разряд по туризму, она знала, о чём говорит.

Но Изе нельзя было теряться, он должен был выйти в город!

Настоящий Розен никогда не позволит ничему встать между собой и долгом. Даже боли. Даже смерти.

Тем более какому-то лесу.

В какой-то момент Изя понял, почему именно ему так страшно. Ни тени, ни шорохи, ни абстрактное знание, что где-то, в тенях и шорохах, может скрываться злое или голодное существо его не пугали.

Нет, вглядываясь в тени, вслушиваясь в шорохи, он испытывал не страх — надежду. Пусть это будет голодный зверь, но это будет что-то живое. Что-то реальное, простое, понятное.

«Как я сам».

Что-то, что не этот молчаливый, равнодушный лес.

Где-то бесконечно далеко остался дед с его гордостью Розенов, Катерина Матвеевна со своей стряпнёй, доктор Давид Насанович и выдуманная мама.

А здесь... здесь были только деревья, жухлая листва под ногами, земля, усыпанная иголками. Ничего и никого, кроме него — и леса, огромного, равнодушного леса, который был здесь задолго до Изи и останется на долгие тысячи лет. Лес не желал ни добра, ни зла, ему вообще не было дела до человеческого детёныша, копошащегося где-то у его корней.

«Ему всё равно, — подумал Изя и не решился произнести эти слова вслух. — Если я умру, он не обрадуется и не огорчится. Если я выживу, он не заметит.»

Да, именно это равнодушие и пугало по-настоящему.

В книгах враги всегда простые и понятные. Они гадят, подличают, пытаются убить — но с ними можно сразиться и победить. А как победишь лес? Изя нервно хихикнул, вообразив рыцаря, бегущего с боевым кличем рубить ёлки мечом и воевать с паутиной. Хорош герой!...

«Наверное, так мечется мышь, которую съела змея. Она может пищать, царапаться, кусаться, цепляться за жизнь как угодно — она всё равно уже в брюхе и её всё равно уже переваривают. Что же чувствует мышь, когда это понимает?..»

Ничего, конечно, она не чувствует. И не понимает, мыши думать не умеют. Но он не мышь, он может и думать, и действовать. Может искать выход. Где-то, где-нибудь, ельник заканчивается и начинается... что-то.

Редколесье.

Надо только понять, где.

Постепенно сердце перестало скакать как бешеное, дыхание выровнялось, изнутри мягкой, тёплой волной поднялся покой. Он не один: никто не бывает один. Сияющие звёзды и крохотные песчинки, гигантские киты с кальмарами и мельчайшие бактерии — он и мама — лес и небо — всё вместе существовало и дышало в какой-то своей правильной гармонии, для которой у Изи не было слов, одни чувства.

Изя запрокинул голову и понял, что видит небо. Темное, казавшееся зловещим прежде, сейчас оно было поразительно близко. Не нависало тяжело и угрожающе, нет, — оно просто существовало, и это было понятно и правильно.

Он протянул руку вверх, словно желая коснуться низкого неба. Изнутри рвался смех — самый весёлый, самый радостный смех в его жизни. Но почему-то он сел на краю поляны, запрокинул голову, и понял, что плачет.

Потому что ельник закончился и началось то самое редколесье, за которым — дорога, берёзовая роща и наконец-то город.

Надо только встать и пойти, нельзя спать на холодной земле.

Мама говорила, нельзя.