В чертогах власти и в хижине бедняка (гет)

Воздух в хижине, где ютились пятнадцать прислужниц, выполнявших самую грязную и тяжёлую работу, висел плотным облаком смрада. Два надсмотрщика стояли у соломенной циновки, такой тощей, что спать на ней было едва ли комфортнее, чем на земляном полу. На этой подстилке лежала женщина — совсем юная, однако из-за чрезвычайной худобы казавшаяся старухой. Когда она только появилась здесь, полтора года назад, часто пела, срывая коробочки хлопка, и голос её звенел над хлопковой плантацией подобно жаворонку. Но об этом сейчас, наверное, только жаворонки и вспомнили бы.

— Умерла? — тот, что повыше ростом, посветил фонарём в лицо с широко раскрытыми и неестественно застывшими глазами, глядевшими куда-то вверх.

— Ты же видишь, — ответил его товарищ, тихо, словно боясь потревожить умершую.

Фонарь спустился ниже, к опавшему пустым мешком животу и бёдрам покойницы. Там копошился окровавленный комочек, чей оглушительный плач разрывал тишину.

— Вот ленивые суки! — проворчал высокий с видимым отвращением. — Даже не обтёрли щенка. И орёт, жрать хочет. Как звали эту? — фонарь качнулся в сторону тела.

— Яныбар, — помедлив, откликнулся второй.

— Кто ж ей сделал брюхо?

— Такой же сборщик хлопка, скорее всего.

— А может быть кто-то из наших? К примеру… ты? — круг света внезапно переместился на растерянное лицо.

Второй надсмотрщик отшатнулся, прикрываясь локтем.

— Что ты! Я бы никогда… И пальцем бы не…

— Ладно, — его товарищ отвёл фонарь в сторону, хохоча над своей шуткой. — Какая разница, кто её отодрал. Они же вроде животных. Работать до последнего, не отлынивая, вот всё, что от них требуется, — хлыст в другой руке щёлкнул по коже сапога. — Надо ему дать кличку. Полох и Дремс уже были… Ну, раз мать Яныбар, пусть называют Баром и дело с концом. Займись им, Чоловсь!

Из угла чуть не на карачках выползло существо, в котором не осталось ничего женского и мало что человеческого.

Надсмотрщики зашагали к выходу, туда, где можно было вдохнуть чистого воздуха, а не этой вонищи.

— Выживет, тоже пойдёт на плантацию, — разглагольствовал первый. — Или, если повезёт, возьмут в замок, прислуживать господам. Вдруг ублюдок в сорочке родился? Гы-гы-гы!

Второй, промолчав, оглянулся, точно жена Лота на Содом. В глазах, серых, с еле заметной голубизной, мелькнула тоска.