Шопенист, или Овечья гора (гет)

Биргит рассказывали, что ее подкинули под двери приюта в корзинке, как Моисея.

Монахини засуетились, увидев ее. Им нередко приносили детей, и многих распределяли в другие места, увозили, завернув в застиранные пеленки или простыню.

Но Биргит удалось оставить. Имя ей дала сестра Бенедикта — добродушная дородная старушка в очках, выглядевшая так, как Биргит представляла себе жену пекаря или молочника.

О маленьких детях заботились молодые девушки, зовущиеся кандидатками. Многие сами выросли в приюте. Они были по-матерински ласковыми, с прохладными нежными руками, но часто безликими, и так же внезапно, как появлялись, исчезали. Кто-то покидал монастырь, кто-то понимал, что служение храму не для него, кто-то переходил на следующую ступень и становился послушницей. Ранние годы Биргит прошли в церкви, в отрыве от всего остального мира, под крестовыми сводами монастырских коридоров. Ей запомнилось, что когда их, детей, вели в детскую комнату через крытые галереи, снаружи всегда лил дождь, а от подола ведущей их послушницы или сестры пахло влажной шерстью и свечным воском.

Такое детство не было плохим. Большую часть времени, если не молились, они играли, а потом мальчиков в пять лет увозили в школу при мужском монастыре, и это сопровождалось ручьями слез по потерянным друзьям. Основным отличием от жизни других детей снаружи было то, что приютские ничего не знали о беспрестанном вращении колесиков внешнего мира. Они плохо понимали, что такое прошедшая война и как она затронула жизни людей, не знали, как ведут себя обычные мамы и папы, и, конечно, не знали, откуда и как появились здесь они сами.

Сестра Бенедикта рассказывала повзрослевшей Биргит, что ее родители, скорее всего, оба умерли вскоре после войны. Может быть, мать Биргит родила ее вне брака и хотела себе и дочери лучшего будущего, чем унижение от добропорядочных земляков. Может, она осталась вдовой, и нищета не подсказала ей ничего лучше, чем отнести ребенка туда, где его хотя бы накормят. А может, она умерла при родах, и родня, не пожелав разбираться с сиротой, отправила ее сюда. Это осталось тайной.

Из взрослых, уделявших ей время, Биргит могла выделить троих. Пастор Маркус Линдберг, проводивший с детьми беседы о Библии, умевший рассказать и сказку, и занятную историю, любивший посмеяться над всем вокруг. То пошутит с сестрой, занятой уборкой, что она своим усердием самого Христа наклонила бы над ванной и искупала, то придумает оригинальную фразу для благословения кривоватых клецек, то составит из свечей улыбающееся лицо. Пастор Линдберг передвигался полубегом и везде стремился успеть, а по делам ездил на черном “фольксвагене”.

Сестра Бенедикта была второй. Когда она думала, что за ней никто не наблюдает, она становилось очень тихой, но с детьми могла болтать без конца и умилялась лепету совсем маленьких. Она никогда ничего не ждала от своих подопечных, со всеми бывала одинаково добра, не говорила слишком много о вере в бога и прочих религиозных материях. Ей можно было рассказать о том, что наболело, без того, чтобы услышать в ответ мораль. С каждым годом сестра двигалась все медленнее и тяжелее, и Биргит, видя, как она сдает, с безотчетной верой в неизбежное больше всего боялась ее смерти.

Третьей стала сестра Аннетта, появившаяся в монастыре уже позже, когда Биргит исполнилось десять лет. Высокая, ловкая, она казалась неподвластной времени. Строгая, но справедливая — эта женщина чем-то притягивала Биргит. Если сестра Бенедикта заменила ей мать, а отец Линдберг — брата, то Аннетта стала вернувшейся из путешествия тетушкой — немного чужой, холодной, громогласной, но одновременно желающей племяннице самого лучшего. Она честно отвечала на вопросы, только голос ее был при этом таким, как будто она четко зачитывала правила поведения или штрафной журнал. Поэтому когда у Биргит появились вопросы, обычно обсуждавшиеся между девочками, она не решилась озвучить их, а пошла в монастырскую библиотеку и одолжила там медицинский атлас.

Отец Линдберг первым заметил, что Биргит стало скучно в детском церковном хоре. Она всегда любила петь — когда шила, убиралась или делала домашние задания, а пока послушница-хористка объясняла детям, как правильно исполнять ту или иную мелодию, Биргит отвлекалась и считала ворон. И ее голос отличался от голосов ее сверстниц. Он словно не подходил для детского хора, вибрировал и звучал поездным гудком на фоне шума вокзала. Линдберг, воскликнув: “Нельзя это больше терпеть!” посадил ее в свой черный “фольксваген-жук” и отвез в музыкальную школу.

С этого все началось. Хор школы выступал на городском концерте, Биргит запевала популярную песенку, выполняя нехитрую хореографию. Там ее заметил музыкальный менеджер Ругер Швальбе. В Европе Швальбе был всегда на шаг впереди других. Начиналась эпоха звездных детей. Знал ли он, что как раз в это время становится известной испанская юная певица Пепа Флорес, смотрел ли фильмы с Хоселито или просто хотел придумать что-нибудь вроде The Platters для детей? У Ругера Швальбе был музыкальный вкус, он коллекционировал пластинки с госпелом и чернокожим ритм-энд-блюзом, танцевал чечетку и свинг. Швальбе носил очки в черной оправе, клетчатый пиджак и расчесывал волосы на безукоризненный пробор. Он подумал, наверное, что восстающая из руин Германия уже готова к своему собственному негритянскому госпелу, пусть только он будет исполнен белыми подростками и на немецком языке.

Согласно его идее, девочка в такой группе должна была быть одна. Приковывать к себе основное внимание, быть сердцем группы, способствовать поднятию охватов, нравиться и взрослым, и детям. Поэтому требования к ней предъявлялись высокие. После того, как церковь, не слишком борясь за Биргит, подписала все бумаги, началось ее обучение — танцам, сценическим движениям, гибкости и дикции. Почти сразу она начала разучивать партии — фольклор, переложенный на современный манер, специально написанные под нее будущие шлягеры.

В команду к ней набрали двоих очкариков — Томаса и Андерса — две уменьшенные и менее модные версии самого Швальбе. Оба умели петь, Томас заправски импровизировал джаз на фортепиано, а Андерс владел гитарой. Хоть и одногодки Биргит, они были чуть ниже ее ростом и выглядели, как бесплатное к ней дополнение — картошка рядом с говяжьим стейком. В этом, наверное, и была суть отбора. А еще в том, что они оба были по-своему артистичными — гитарист Андерс таращил глаза при игре на гитаре, а ноги его жили отдельной жизнью, словно у Чака Берри. Он хорошо двигался и не стеснялся выглядеть немного глупо, что только придавало ему шарма. Томас был более тихим парнишкой: играя свой джаз, он все время морщил нос, а если улыбался, то выглядело это так, будто он набрал в рот воды.

Швальбе муштровал всех. Он любил приговаривать, что пришла пора огранить алмазы и сделать из них бриллианты. Они записали первую пластинку, их показали по телевидению. Автобус с ними, их вещами и техникой, их технической командой стал колесить по всей ФРГ, и внезапно за год Биргит увидела столько всего, сколько не видела за всю жизнь.

Зачастую это были однообразные виды — отели, придорожные кафе, летние сцены, крытые шатрами, задники, неуютные и захламленные гримерки. Но ей нравилось вообще все, была ли это сосиска с острым соусом и содовая, до этого ею не испробованные, или интервью с умно выглядящими лысеющими репортерами, где ей требовалось рассказать, что будет на следующей пластинке и когда пройдет новый концерт. В автобусе, между городами, частный педагог спешно объяснял участникам группы новую тему по немецкому или математике, а они так же спешно прорешивали уравнения и писали сочинения, стараясь не размазать чернила, когда автобус трясло.

Их одевали в одежду, уже выходившую из моды, но как раз так, как нужно, подчеркивающую их музыкальный стиль. Биргит шли вечерние платья пятидесятых с широкими многослойными подолами, ее волосы убирали наверх, а голову украшали бантами, повязками и затейливо завязанными платками. Мальчики носили в нагрудных карманах цветы. Позже, прочувствовав новую моду и увидев по телевизору “Питера, Пола и Мэри”, Швальбе решил “облегчить” их внешний вид — Биргит подстригли челку и зачесали волосы вниз, силуэты ее платьев потеряли объем, на лице появилось больше косметики. Томас и Андерс сменили бабочки на узкие галстуки, группа спела свой первый лирический сингл.

Кроме дизайнерских формальностей, воспоминаний об этих годах почти не осталось. Были сделаны звукозаписи с английским вариантом текста песен в расчете на иностранную аудиторию (расчеты не оправдались), и для этой цели белокурая англичанка в твидовом костюме ускоренно попыталась вместить в ребят те объемы английского, которые не усвоил бы за такой срок и Ибн Сина. С указкой и проигрывателем она упаковывала в их юные умы конструкции и времена, потому что Швальбе считал, что дети обязательно должны суметь дать интервью на английском, если их об этом попросят.

Этот эпизод побудил Биргит заинтересоваться языками, она брала в библиотеке пластинки с языковыми уроками и купила несколько словарей, зубрила испанский, французский, английский. Но знаний ей не хватало — вечно вспоминались какие-то случайные слова вместо тех, что нужно. То “яйца” вместо “новый”, то вместо “женщины” — “смерть”.

Кроме этого ей разве что вспоминалось, что ее постоянно оценивали и осматривали, как скаковую лошадь, и все — от Ругера Швальбе до обшивавших ее портних — знали лучше нее, что, где, как и когда ей есть. Швальбе был не в восторге от того, что уже в тринадцать лет она выглядела как маленькая женщина, и что спрятать под платьями можно было ее бедра, но не грудь. Он находил, что “преждевременная женственность” отнимает у группы очарование юности, тем более что мальчики расти не спешили и все еще болтались рядом с ней худосочными, затянутыми в костюмы школярами. Но что-то, наверное, ее женственность ему приносила, потому что он чаще начал брать Биргит с собой на вечерние мероприятия, показывал ее как товар, и учил элегантно отпивать коктейли, не запачкав губ.

Швальбе даже вывез группу в Испанию — уверяя, что во всех романских странах обожают поющих подростков — “вспомни недавний успех мальчишки Лоретти”. Но на самом деле он, видимо, больше хотел полежать на пляже в темных очках и шляпе, попивая мартини — и раз за разом повторял Биргит: “Давай, хватит разлеживаться, поднимайся и принеси своему продюсеру чего-нибудь со льдом”.

Ее участие в группе закончилось в один день.

В холле отеля, где проходил прием, он познакомил Биргит с группкой “приятелей” и попросил для них спеть. Он сам подыграл ей на рояле, пока Андерс с Томасом, наверное, шумно коротали вечер за настольными играми в номере отеля. Биргит запела. У нее был низкий, вибрирующий голос, рождающийся глубоко в груди. В ее платье было низкое декольте, и всем была видна ее опадающая после каждой музыкальной фразы грудная клетка, тонкая пленка пота на коже, блестящая под яркими лампами, кулон в форме бриллианта, подставляющий свету свои прозрачные грани.

После Швальбе нахваливал Биргит перед своими приятелями — неприметными черными пиджаками, из-под которых виднелись руки в часах и обручальных кольцах. Швальбе тянуче вещал, какая она молодая и уже подающая надежды, что ей можно написать сольные синглы и пустить в собственное плавание по чартам и телеэкранам. Можно провести полную смену образа — Биргит не знала, куда еще можно менять ее образ, но согласно кивала, потому что надеялась, что ей помогут устроиться в жизни. Ей наливали алкоголь — она так и не смогла полюбить вкус, но послушно пригубляла — ей было неловко при всех отказаться.

Швальбе тихо удалился, прошептав, что она найдет его в номере. Один из пиджаков пригласил Биргит к себе. Сначала она снова не могла отказать, послушно последовала за ним, хотя внутри ее как будто боролись две Биргит и одна из них кричала, что не нужно этого делать. И в номере, когда черный пиджак к ней потянулся, эта Биргит, наконец, победила. Она вскочила, опрокинула на пиджака бокал с вином, воскликнула единственное, что ей пришло в голову: “Нет, нет!” и выбежала наружу.

В гостиной их номера мальчишки дурачились и пели под гитару, не обратив на нее никакого внимания. Швальбе уже успел расположиться с комфортом — снял и повесил на спинку стула клетчатый пиджак, налил себе виски и затянулся сигарой. Этот контраст — его спокойных, горделиво развернутых плеч в белой рубашке, и того, на что он ее обрек, — заставил ее посмотреть на все, что ее окружало, по-другому.

— Я ухожу, — сказала ему она. — И только попытайся ставить мне палки в колеса.

* * *

Швальбе, конечно, попытался, но эти попытки были заранее обречены на провал. Человеку, у которого ничего нет, нечего и терять — так было и с Биргит. Она скорее умерла бы, чем осталась в группе, поэтому, внутренне ужасаясь своей дерзости, пригрозила, что прямо расскажет о том, что произошло, на следующем интервью. Хотя она и не знала, смогла ли бы на самом деле угрозу осуществить. Но она запомнила некоторые имена пиджаков в часах и кольцах, была готова их при случае назвать. Швальбе щепетильно относился к собственной репутации и, видимо, решил не рисковать.

После переговоров между церковью, им и Биргит был составлен договор. Биргит определяют в школу, жить она будет в гостевой семье, уроки музыки — она их потребовала — ей тоже оплатят. Ей даже перечислялась определенная сумма денег на повседневные расходы.

— А где все мои остальные деньги? — спросила она. — С выступлений, радио, продажи пластинок?

— Об этом, милая, уже поспрашивай в своей церкви.

Так она попала к Хольбайнам, пожилой паре из деревни Мардерграбен неподалеку от монастыря ее детства. В деревне не было вообще ничего, что могло ее заинтересовать — ей было сложно привыкнуть к тишине, к тому, что она не могла пойти в кино, когда ей вздумается, она даже скучала по Андерсу и Томасу. В утренней воскресной радиопередаче без энтузиазма сообщили о том, что группа временно уходит на покой для “переработки репертуара”. В этой фразе ей сразу послышался голос Швальбе.

Гостевые родители, старики Хольбайны, массовой культурой не интересовались и ничего не слышали из шумихи последних лет. Для них Биргит была просто Биргит, и она даже смогла поменять свою фамилию — Кройцер, которую давали абсолютно всем детям в приюте — на фамилию Хольбайн. Хольбайны потеряли в войне четырех сыновей, но сами о них особо не рассказывали, а Биргит побаивалась расспрашивать, чтобы не расстроить приемную мать. Так что она знала только их имена — Вернер, Рудольф, Конрад и Оскар. В родительской спальне на столике со свечой стояли четыре их фотографии. Рядом — детские мелочи — лошадки на полозьях, солдатики в форме наполеоновской армии. Туда же отец Хольбайн ставил букеты полевых цветов. А вот самодельные пистолеты — тоже принадлежавшие сыновьям — матушка Хольбайн просто не могла видеть, наткнулась на них однажды при разборе вещей на чердаке, громко воскликнула и тут же убрала их обратно в мешок.

Биргит ездила в школу на автобусе, а иногда ее подвозил гостевой отец. Хольбайны ухаживали по мере сил за курами, живущими на участке, за бродячими собаками и котами. Дома они оба — и мать, и отец — предлагали ей простые занятия — то, что сами умели и считали полезным. Мать учила ее вязать кружева, шарфы и носки, отец был художником-любителем, ходил на этюды и оборудовал в пристройке мастерскую. Кружева у Биргит выходили просто отвратительные — даже матушка Хольбайн не могла сдержать смеха, пропуская пальцы сквозь кривые-косые полукружья.

— Вернер, — звала она высоким тоненьким голосом, икая от смеха. — Ты посмотри на это.

Тот, не изменяя стоического выражения лица, отвечал:

— Ну, не так уж и плохо. Похоже на соты или на рану с личинками.

Зато рисовать Биргит пришлось по вкусу. Ей нравилось бродить с Хольбайном по полям, выбирая лучшее место для этюда, и нравилось, когда он серьезно объяснял ей, для чего нужен тот или иной инструмент и как можно развести краску. У себя в мастерской он пытался производить натуральный пигмент, знал, какие растения лучше подходят для желтого и коричневого, сдвинув свою фетровую шляпу на затылок, присаживался в траве на одно колено, показывая на тот или иной цветок.

В школе Биргит была хуже всех и не знала ничего. Самые простые материи — математические уравнения с двумя неизвестными, запятые в немецком языке, события древнего Рима и Греции — во всем этом у нее не было ни одной наработки. Это напоминало возвращение в то время, когда она пыталась учить иностранные языки. Имена древнегреческих героев и философов, древнеримских императоров, важные вехи их политики — все это она где-то слышала, но не ведала, в каком порядке они появились и как связаны.

Биргит начала много читать. Она читала в автобусе, на переменах, после домашней работы дома. В теплое время — читала в полях, а в холодное — у камина. Ее список книг так и оставался бесконечным, но она хотя бы немного пополнила свой интеллектуальный багаж и не чувствовала себя больше пришельцем с другой планеты, если окружающие упоминали Томаса Манна или Фауста.

Учительница вокала — в школе при местной консерватории — только всплеснула руками, услышав ее пение. “Это же надо так испортить голос, — это стало любимой ее присказкой на три года их работы. — Дорогая моя, дай мне открыть тебе тайну. Если у тебя низкий голос, это не значит, что нужно петь только низкие ноты, как трубящий от страха носорог”.

Она наказала Биргит ходить в оперу. И та услышала Аиду, Травиату, Кармен. Биргит удивляло в сюжетах, что женщины в них существуют только для того, чтобы мужчины могли почувствовать себя героями, пока ее внезапно не осенило, что в жизни происходит точно так же. И все же она полюбила этот жанр больше, чем могла себе представить. Не в словах, но в музыке она чувствовала что-то — может быть, уважение, которое композиторы все же питали к своим героиням. Им доставалось столько же средств выражения, сколько мужчинам, и это шаткое равенство было значительнее того, что существовало в реальном мире.

Позже ей стало ясно, почему учительница так возмущалась ее пением — потому что на самом деле она могла петь совсем по-другому — с иным качеством и глубиной, она могла петь настоящую музыку, позволявшую ей понять саму себя лучше, а не шлягеры Швальбе, за редким исключением состоящие из трех бодрых нот.

Не то чтобы она не любила современную музыку — на всех вечерах в деревенских клубах уже вовсю бушевали “Битлз”, юноши отращивали волосы вокруг лица — батюшка Хольбайн называл это соломенным веником — каждый первый щеголял модными джинсами, и Хольбайн, приехав к клубу забрать Биргит со встречи молодежи, то ли в восторге, то ли в ужасе рассказывал ей по пути домой, что еще никогда не видел такой пляски святого Витта под громогласные гнусавые голоса Джона и Пола, и никогда не имел чести лицезреть такое количество обтянутых джинсовой тканью задниц —

не то чтобы она не любила современную музыку, но каждый раз, когда где-то включалась запись их группы, ее начинало потряхивать. Она не хотела иметь ничего общего ни с черными пиджаками, ни со Швальбе. Эти мелодии, спетые ей самой, приводили ее в оцепенение, хотелось сбросить их с себя, как сшитые для нее на заказ шикарные платья, помыться и быть в тишине, пока навязчивые звуки не забудутся.

Парней она избегала, хотя находились те, кто пробовал за ней ухаживать, провожал ее от дома до клуба и обратно — в самом деле, как будто она сама не могла дойти. Она специально сдерживала себя, чтобы не питать к этим ребятам ничем не обоснованную неприязнь, но все равно лучше всего ощущала себя в одиночестве, с матушкой Хольбайн или с отцом — единственным мужчиной, которого она не воспринимала как угрозу.

В какой-то момент Биргит захотела заниматься оперой дальше. Она мечтала научиться петь так, как артистки, знакомые ей по записям и оперному театру. Учительница, оторвавшись от своих обычных саркастических замечаний, объяснила ей, что ее сильная сторона — спокойное и уверенное присутствие на сцене, драматический голос, который позволит занять всегда пустующую нишу среди меццо-сопрано. Если она захочет петь в опереттах, ей придется научиться новым приемам, но это все впереди.

Она выдержала экзамен в университете Кирхенталя. Город встретил свою новую студентку солнцем, зелеными виноградниками на склонах гор, сверкающим в лучах Рейном, россыпью домов из красного кирпича. Отец Хольбайн вытащил из багажника ее чемоданы и помог отнести в общежитие. Он крепко обнял свою приемную дочь, окутав привычным запахом мыла от фланелевой рубашки.

— Мы тебе всегда рады, — он улыбнулся ей, похлопал по плечу. — Приглашай нас на концерты.

* * *

Учиться Биргит было нелегко. С музыкальной теорией и сольфеджио она была знакома плохо, над любыми заданиями, включающими в себя не только мелодию, но и гармонию, билась из последних сил и все равно безуспешно. Часто она просто слышала ноту, но не могла назвать ее положение в созвучии. Аккордовые цепочки на первых порах приводили ее в ужас, а пожелтевшие учебники по сольфеджио ввергали в смертельную скуку.

Зато петь и разучивать классический репертуар ей нравилось, хотя от преподавательницы она редко получала что-то, кроме критики. Ее начали приглашать в студенческие проекты — сначала в хор, потом — исполнить сольную партию в хоровых номерах или кантатах. А однажды студенты-звукорежиссеры даже записали в университетской студии, как она поет отрывки из Хуго Вольфа.

В столовой к ней за столик подсел старшекурсник — высокий улыбчивый парень с мелодичным говором, немного сутулый, позой и крепким телосложением напоминающий смирного бычка, жующего траву на пастбище. Даже ничего о нем не зная, Биргит поняла, что он певец и что он тенор.

Парень представился Теодором, сел рядом и, взяв со стола салфетку, принялся беспокойно сжимать ее в мягких, похожих на непропеченные булки ладонях.

— Знаешь, что, — пробормотал он, украдкой посматривая на Биргит краем глаза. — Я тут случайно услышал твою запись — мне ребята со звукового включили. Это просто класс, даже и не скажешь, что ты первокурсница. Почти Криста Людвиг!

И он обезоруживающе улыбнулся.

* * *

С тех пор Теодор всегда был где-то рядом — записался в хор, где бывала Биргит, показывал неизвестные ей ранее закутки и закоулки на кампусе, познакомил со своими напыщенными от осознания собственной важности однокурсниками и начал приглашать на их вечеринки. Кто-то узнал ее — спросил, не является ли она Бертой Бронн — ее сценический псевдоним, — но она, зная, что сильно изменилась с подростковых времен, изобразила недоумение.

Биргит не могла угадать, что у Теодора на уме, не знала, чего именно он хочет. Может, пытается ухаживать за ней? — но чувств он открыто не проявлял. Может, его интересовал ее голос? — он часто заводил разговор о том, что тенор и меццо-сопрано будут хорошо звучать вместе. Или в этом и был своеобразный намек?

Более того, Биргит уже не знала, чего хочет она сама. Рядом с Теодором у нее не бежали мурашки по телу, не хотелось — упаси боже — чтобы он ее поцеловал. Но в нем не было и угрозы, наоборот — добродушный тюфяк с приятной улыбкой, с полетным высоким голосом — заслушаешься. Разве что он иногда становился к Биргит слишком близко, как бы нависал над ней, но в этом ей виделась скорее его неловкость, чем желание показать, кто главный.

Да, Биргит он не интересовал, но ей было приятно, что у нее появился друг, кто-то, кто проявляет к ней человеческое участие. И потом, в голову закрадывались мысли: может, такой человек ей и нужен — спокойный, неторопливый собрат по профессии. Ведь от каждой рано или поздно ожидалось, что она выберет себе мужа, разве нет? Быть все время одной — это странно.

Но этот вывод пришелся ей не по душе. Неделями она снова и снова возвращалась к нему и, наконец, осознала: теперь она сама хочет сделать себя героиней чужой истории. А делать это было совсем не обязательно, нужно было писать историю свою собственную. Пока эта странность бытия одной сходила Биргит с рук — она была еще достаточно молода. Пусть и дальше так будет.

К тому же, Теодор так себя и не проявил. Он все еще хотел — по-дружески? — гулять с ней, рассказывал, почему столовая на Линденштрассе лучше кафе на Турм-эке. Настоятельно советовал ей попробовать “именно тот” десерт, увлекал за собой в вышеупомянутую столовую, с мягкой настойчивостью увещевал сходить с ним вечером на концерт скрипки. Еще он вечно рассыпался в комплиментах голосу Биргит, и эти комплименты быстро ей наскучили — она их еще не заслужила, и одна серьезная немногословная похвала была бы ценнее, чем цветистое словоблудие в ответ на каждую спетую ноту.

Вечерами она замечала его под окнами общежития — читающим газету у входа или бесцельно прогуливающимся взад-вперед. Клара — флейтистка, живущая с Биргит в одной комнате, — даже начала делать ставки, сколько он еще простоит внизу. Если Теодор звонил с автомата на общий телефон на этаже, она брала трубку и, хихикая, уверяла его, что Биргит уже давно ушла спать. По этой легенде выходило, что Биргит только и делает, что спит.

Ей стало его жалко, и она попыталась вывести его на разговор. Они прогуливались в парке на кампусе. Солнце припекало, среди июньской зелени тут и там показывались облачка белой акации, поднимал водные фейерверки недавно отреставрированный фонтан. И тогда Биргит, сама желая от стеснения провалиться сквозь землю, спросила:

— Скажи честно, чего именно ты бы хотел в будущем? Ты приглашал меня в кафе и на концерты — это были такие свидания? Ты хочешь чего-то большего?

Теодор, моргнув, ответил:

— Биргит, серьезно, мы с тобой — коллеги. А еще, надеюсь, друзья. Я верю, мы и в будущем останемся такими же хорошими друзьями. А в остальном — бог рассудит.