Северус и Стратегия (джен)

После громкого скандала на последнем заседании Визенгамота и серии разоблачительных публикаций в «Ежедневном пророке» и «Вестнике магического права» (Бартемиус Крауч, ставший новым Главным Чародеем Визенгамота, проследил, чтобы материалы вышли быстро и с нужными акцентами), сеть Риддла дала трещину. Его «меченые» один за другим попадались аврорам, новые вербовки стали невозможны: в школе и вокруг неё теперь стояли щиты наблюдения, а каждый подозрительный разговор тут же оказывался в отчётах. Риддлу пришлось затаиться. Впервые за долгое время он был вынужден не наступать, а отступать — взять паузу и переждать бурю.

Но и в домах чистокровных началось брожение. Некоторые отцы — те, кто поначалу гордился «знаками избранности» на руках своих сыновей, — вдруг испугались по-настоящему. Метка не снималась! Они подняли старые семейные архивы, обратились к целителям-проклятийникам из Святого Мунго, к гоблинам, даже к старым ведьмам-друидкам, которые за деньги и молчание соглашались «посмотреть на ауру». И вывод оказался неприятным: Метка была вплетена в магическое ядро носителя. Её можно было только разрушить вместе с куском личности — или же ее мог снять тот, кто её наложил.

Это встревожило даже самых верных союзников Риддла. Малфои и Лестрейнджи, привыкшие держать всё под контролем, впервые почувствовали, что контроль ускользает. Сначала они обратились к нему вежливо.

— Всего лишь на время, Том, — говорили они. — Сними Метки с мальчиков. Пусть переждут. Потом всё можно будет вернуть.

Риддл слушал спокойно, с той самой вежливой, чуть холодной улыбкой, за которой всегда скрывалась жёсткость.

— Метка — не плащ, который надевают и снимают по погоде, — отвечал он. — Это выбор. А выбор имеет цену.

Когда стало ясно, что он не собирается идти им навстречу, тон разговоров изменился. В роскошных гостиных зашептались уже не о верности идее, а о том, что, возможно, молодой политик зашёл слишком далеко. Союзники впервые заговорили с ним не как с будущим лидером, а как с опасным шантажистом, который вышел из-под контроля.

В итоге Риддл был вынужден торговаться. Переговоры проходили тихо, в закрытых гостиных, под плотными чарами глушения и конфиденциальности. Он предложил компромисс: Метки будут сняты — аккуратно, без разрушения носителя. За плату. Ведь каждый из этих магов принял Метку добровольно, по собственной воле, а значит, услуга по её снятию — не искупление, а работа. Сразу же после этого будут принесены клятвы о взаимном ненападении — а после этого он покинет магическую Британию.

Сложные ритуалы снятия Меток изматывали меченых. Маги лежали на каменных плитах, стиснув зубы от боли, пока символ, выжженный в их магическом ядре, медленно угасал. Запах раскаленного серебра и крови ещё долго стоял в этих залах. Некоторые потом неделями не могли колдовать без дрожи в руках.

Закончив с этим, Риддл спокойно собрал свои вещи — несколько книг по древней магии, тонкие папки с заметками, пара личных артефактов... Он прошёлся по коридорам Министерства, где ещё недавно его встречали с почтительным любопытством, и теперь — с настороженным молчанием. Никто не пытался его остановить.

А потом он исчез.

Вдали от шума, в горах, Риддл долго решал, куда двигаться теперь. Южная Америка манила его простотой решений: там, среди джунглей и молодых магических государств, легко было бы выстроить личную диктатуру, посадить на трон марионеток, окружить себя культом и страхом. Там любят сильных. Там можно было бы снова играть в вождя, в спасителя, в того, кто «наводит порядок».

Но Риддл довольно быстро отмёл эту мысль. Власть, как он выяснил, требовала постоянного присутствия, интриг, компромиссов, разговоров с людьми, которых он презирал. Слишком много шума. Слишком много мелкой, скучной суеты. А ведь его настоящая цель никогда не была властью как таковой. Его целью была жизнь без конца. А для этого у него уже было всё необходимое!

Горные хребты, куда не доходят ни караваны, ни авроры, ни случайные любопытные. Ледяные пещеры, где магия ведёт себя иначе, вязнет в холоде и не отзывается на привычные поисковые чары. Хранилища, спрятанные в разломах скал, куда не пролезет ни человек, ни зверь. Его хоркруксы теперь были вмурованы в вершины гор, куда не ведут дороги, где даже память о тропах стирается быстрее, чем следы на снегу. Они были вплетены в древние печати и утоплены в ледяных озёрах, над которыми даже духи не задерживаются.

Иногда он думал и об океане. Если научиться жить под толщей воды, если подчинить себе холодную, давящую бездну, то Марианская впадина становится идеальным хранилищем. Там нет дна в человеческом понимании. Там давление ломает металл, а свет гаснет ещё на подступах. Там можно спрятать что угодно — и никто не найдёт, потому что искать там бессмысленно.

Он улыбался этим мыслям, взмывая в небо в своей анимагической форме. Великий китайский дракон! Длинный, крылатый, с чешуёй, переливавшейся тёмным нефритом в лунном свете. В небе он чувствовал себя так же свободно, как в воде. Воздушные потоки подхватывали его тело, и он скользил над горными пиками легко, почти лениво, касаясь облаков кончиками крыльев. Под ним клубились туманы, пели ветры, а вершины гор торчали, как зубцы древних корон. Он мог парить над перевалами, где люди задыхаются от разреженного воздуха, и нырять в ущелья, где даже эхо боится задержаться.

Иногда он спускался к ледяным озёрам, и плыл под поверхностью так же плавно, как летал. И в такие моменты, когда он парил над хребтами или скользил под толщей тёмной воды, ему вдруг становилось почти смешно при мысли о прошлых амбициях.

Зачем ему были нужны заседания, речи, верные и неверные союзники, запутанные интриги, компромиссы? Зачем ему были нужны толпы, символы, идеология, которую приходилось разжёвывать тем, кто не способен мыслить дальше своего стола в Визенгамоте? Политическая возня казалась теперь чем-то липким и мелким — грязью на чешуе, которую он давно смыл холодным ветром над горами.

Свобода была здесь. В высоте. В бездне. В тишине, где не нужно никому ничего доказывать.