Северус и Стратегия (джен)

Поезд дёрнулся и медленно пополз. За окном потянулись кирпичные платформы — красные, одинаковые, словно вырезанные по одному лекалу. Вагон был полон голосов, запаха угля и новых чемоданов.

Северус молча сидел рядом с Лили и снова и снова прокручивал в голове сцены на платформе: богато одетые, уверенные в себе мальчики в сопровождении таких же уверенных и состоятельных родителей непринуждённо переговаривались между собой, изредка бросая насмешливые взгляды на его дешёвую мантию. Они даже не пытались быть вежливыми. Для них он был фоном — чем-то несущественным, смешным в своей бедности и неловкости. И его отчаянно сверлила одна мысль: только бы эти мальчишки не отняли у меня Лили. Только бы она научилась ценить по-настоящему важное.

Он так зациклился на этом страхе, так остро переживал возможность потери, глядя на этих мальчишек, что с ним произошло то, чего он никак не ожидал, — стихийный выброс, как в детстве: облако ментальной энергии на секунду окутало Лили и тут же исчезло.

Окутанная на миг этим невидимым облаком, Лили почувствовала слабый, почти электрический разряд, а затем возникло странное ощущение: прежние взгляды перестали казаться само собой разумеющимися. Её внимание как будто перестроилось: то, что раньше казалось значимым, вдруг отошло на второй план, а на первый вышло по-настоящему важное. Например, когда она подумала о Хогвартсе, вместо восторга и легкого страха возникла ясная мысль: новая школа — это система. Такая же, как и начальная школа. Правила, учителя, иерархии, репутации… «Не понимаю, почему я раньше не видела всё это так ясно».

Тут она осознала, что Северус, сидя напротив неё, уже несколько минут подряд говорил что-то про факультеты. Он рассказывал, что древний артефакт, Шляпа древнего волшебника Годрика Гриффиндора, распределяет учеников по факультетам на всё время обучения, и от этого распределения многое зависит. Он пытался убедить её, что самый лучший факультет — Слизерин. Она посмотрела на него внимательно. Он был умён, очень небогат и чрезмерно эмоционален. Его легко было задеть, стоило лишь нажать на очевидные кнопки: дешёвая одежда, плохая причёска. Да. Это делало его абсолютно предсказуемым и уязвимым.

— А ты куда хочешь? — спросил он, с надеждой в глазах.

Она ответила не сразу. Поезд покачнулся. За окном раскрылся пейзаж.

— Туда… где я получу наилучший результат.

— Ну да, но куда?

— Гриффиндор, похоже, очень шумный, — сказала она наконец спокойно. — Слизерин, кажется, более организованный.

Северус моргнул. Это был не тот ответ, которого он ожидал.

Лили снова повернулась к окну. Впервые в жизни она чувствовала, что её не просто несёт течением, но что она может выбрать направление сама.

— Я хочу в Слизерин — сказал Северус.

— Почему?

Он пожал плечами и ответил так, будто вопрос был очевидным: там училась его мать, и вообще, именно в Слизерине можно добиться настоящего успеха. Лили кивнула, принимая ответ к сведению, и после короткой паузы уточнила:

— Но твоя мама живёт в бедном районе и замужем за немагом. Ты считаешь это успехом?

Северус замолчал. Он явно не ожидал такого поворота разговора и не нашёлся с ответом.

Тут в купе заглянули двое мальчиков, и Лили тут же принялась за сбор информации.

— О, привет, — сказала она спокойно. — Я Лили, это Северус. Мы как раз говорим о факультетах. Вы бы какой порекомендовали?

Невысокий черноволосый мальчик — его, как оказалось, звали Джеймс — тут же оживился.

— Гриффиндор, конечно, — заявил он с воодушевлением. — Настоящая храбрость, приключения. И директор Дамблдор там учился.

— А ещё кто? — без нажима спросила Лили.

— Годрик Гриффиндор, — с гордостью ответил мальчик. — И мой отец.

Он улыбнулся так, будто это должно было что-то объяснить само по себе. Лили посмотрела на него с интересом.

— Твой отец — волшебник?

— Конечно, — ответил он. — Один из лучших. Все так говорят. Настоящий гриффиндорец.

— А почему так говорят? — спросила Лили. — Из-за его работы?

Мальчик моргнул.

— Ну… его уважают.

Лили подумала: "Ну, это просто слова. Ничего конкретного он так и не объяснил", — и спросила:

— А что вы думаете о Слизерине?

Северус дёрнулся было ответить, но она легко наступила ему на ногу под столом и показала «молчи», на мгновение приложив палец к губам. Он тут же замолк.

Мальчики переглянулись.

— Слизерин? — протянул мальчик повыше по имени Сириус. — Ну… там много тёмных магов.

— И они этим гордятся, — добавил Джеймс. — Там вообще всё про происхождение: кто ты, из какой семьи.

Он окинул Лили быстрым взглядом.

— Тебе там, наверное, будет непросто, — сказал он осторожно. — Ты же… ну… магглорождённая. Это сразу видно.

— В Слизерине такое не любят, — пожал плечами Сириус. Он замялся, потом добавил, словно хотел быть честным до конца: — Я бы не советовал. Там нужно либо быть своей, либо очень быстро научиться защищаться. Если бросят семейное заклятие, ни один целитель не поможет.

Лили кивнула. Вот и ещё один фрагмент. Она подумала, что на этом этапе она собрала достаточно информации и будет полезно спросить кого-нибудь ещё.

— Спасибо, ребята, — сказала она. — Мы пойдём прогуляемся по вагонам. Я хочу поговорить со всеми перед тем, как принять такое важное решение. Пойдём, Северус. Джеймс, Сириус, увидимся в школе.

И, взяв Северуса за руку, она решительно двинулась к выходу.

Северус позволил себе едва заметную улыбку. Она ушла с ним. Не с ними. Значит, не выбрала их. Он шёл рядом, ощущая её руку в своей, и внутри разливалось тихое, почти торжествующее тепло. Они остались позади — со своими мантиями, фамилиями и уверенными улыбками. А Лили шла с ним. Этого было достаточно.

Лили хотелось поговорить с кем-нибудь, кто уже учился в школе, а не с такими же первокурсниками, как они и она решила пройтись по вагонам. Северус шёл за ней.

Им навстречу вышел высокий парень в очках.

— Я староста, Гектор Визерби, — сказал он спокойно и приветливо. — Вы потерялись, малыши?

Лили представилась сама и представила Северуса, и тут же спросила Гектора про факультеты. Гектор оказался из Хаффлпаффа. Он говорил о дружбе и умении работать вместе, о том, что на Хаффлпаффе ценят надёжность и способность поддерживать команду. Он добавил, что многие министры и руководители ДМП выходили именно из Хаффлпаффа, потому что умели работать с людьми и хорошо организовывать общее дело.

"Министры! Руководители!" — отметила Лили.

Про Слизерин он сказал, что это аристократический клуб, место, где всё строится на связях, происхождении и древности Рода, и что тем, кто не чистокровен, там приходится особенно тяжело.

Про Гриффиндор Гектор, поморщившись, объяснил, что там, чтобы преуспеть, нужно быть очень компанейским, громким и задиристым: постоянное соперничество, борьба характеров, иногда всё перерастает в откровенную агрессию. Образуются группы, почти банды. Или можно быть в команде по квиддичу — это тоже ценится. Многие авроры учились на Гриффиндоре, аврорат ценит тех, кто умеет драться.

Разговаривая, староста довёл их до купе, где сидели несколько старшекурсниц.

— Леди, — сказал он с улыбкой, — вот тут первокурсники, которые переживают из-за распределения. Мне пора идти дальше, но я уверен, что вы сможете им помочь.

Девочки оказались с разных факультетов: Хаффлпафф, Слизерин и Рейвенкло. Про Гриффиндор они отозвались почти одинаково и без особых эмоций: факультет идеологии, вечного противостояния «тёмных» и «светлых», с постоянным делением на группы и внутренними конфликтами. Если не вписался — тебя либо переделывают, либо выдавливают.

Про Слизерин они говорили осторожнее. Если у тебя нет сильного рода и поддержки семьи, там будет тяжело. Это место, где чистокровные ищут будущих супругов и союзников, а остальные редко чувствуют себя по-настоящему комфортно. Слизеринка Мелисанда Хоппер уточнила почти деловым тоном, словно перечисляя известные правила:

— Для девочек там иногда бывает проще. Если решат, что ты не просто магглорождённая, а «новая кровь», то есть твоя магия появилась не из-за сквибов в роду, а сама по себе, как чистый дар, это быстро заметят. В таких случаях появляются возможности. Наследники древних родов часто рассматривают это как удачный вариант, особенно если в семье давно не было обновления крови.

Лили передёрнуло. Северус мысленно ощетинился.

Хаффлпафф они описали иначе. Там ты всегда часть группы, факультет стоит за своими, а декан добрая и отзывчивая, к ней можно прийти за помощью без опасений.

— А гриффиндорский декан? — спросила Лили.

— МакГонагалл? Ей всё равно, — пожала плечами одна из девочек.

— А декан Слизерина?

— Его интересует только родословная.

— А Рейвенкло? — спросила Лили.

Наконец заговорила до этого молчавшая рейвенкловка по имени Линда Хорн. Она расказала, что на факультете много учебных групп, и все слишком заняты учёбой и исследованиями, чтобы вмешиваться в чужие дела. Есть исследовательская группа по зельям, которая смотрит на остальных свысока, есть продвинутая группа по чарам, есть даже хор. Никто не мешает: каждый занимается своим. Давления нет. Декан помогает, если к нему обратиться. Но тем, кто не особенно любит учиться или кому важно постоянно быть частью коллектива, там бывает холодно.

Она добавила, что выпускники Рейвенкло часто работают в Отделе тайн, в Мунго, становятся признанными Мастерами. Например, Бартемиус Крауч, глава Отдела международного магического сотрудничества, Главный Целитель Сметвик и известный зельевар Дамокл Белби окончили именно Рейвенкло. Но как правило, им приходится много читать, постоянно работать с информацией и надолго уходить в свои проекты.

Лили мысленно разложила всё по местам. Гриффиндор — шум и идеология, а дальше часто работа в аврорате или следственных службах. Слизерин — связи и политика, где важно быть из влиятельной семьи. Хаффлпафф — поддержка и команда, кузница министров и законников. Рейвенкло — знания, самостоятельная работа и свобода от чужих ожиданий: врачи, дипломаты, учёные.

Когда они снова вышли в коридор, Северус шёл рядом молча.

— О чём ты думаешь? — спросил он наконец.

— Думаю о том, — ответила Лили, — что Хогвартс — это не школа, а четыре маленьких мира, каждый со своими правилами. Я выберу тот, где меньше всего шума и где у меня больше перспектив.

Северус подумал: он хочет туда, где будет она.

— Ты ведь не выберешь Гриффиндор? — спросил он на всякий случай.

— Нет, точно нет, — со смехом сказала Лили. — Какой из меня полицейский?

И Северус окончательно успокоился.

Поезд грохотал, неся их к школе. Решение почти сложилось.

* * *

Староста Рейвенкло, Уильям МакДугал, с интересом смотрел на сосредоточенную умненькую девочку. Их декан, Флитвик, был полугоблином, и вопросы волшебного происхождения его не интересовали вовсе. Его ученики были яркими и талантливыми, становились невыразимцами, целителями, учёными. Пока Слагхорн прилагал немалые усилия, выстраивая свой клуб, Флитвик создавал собственную сеть связей почти незаметно. Его рекомендации ценились не только в Министерстве и Мунго, но и в Гринготтсе, где всегда были нужны талантливые молодые люди для работы разрушителями проклятий, а это почти гарантировало серьёзную карьеру в будущем. Он помогал тем, кто обращался за поддержкой, спокойно и без лишнего шума — по-гоблински.

МакДугал не стал выкладывать всё это в деталях, но осторожно разъяснил Лили несколько важных моментов.

— Спасибо, сэр, — серьёзно сказала она в ответ.

Северус, в свою очередь, стал расспрашивать про группу зельеваров. Тут у МакДугала загорелись глаза, и следующие полчаса Лили слушала разговоры о златоглазках и флоббер-червях. Наконец староста хлопнул Северуса по плечу:

— Тебе точно у нас понравится. Надеюсь, ты будешь с нами, — сказал он и пошёл дальше патрулировать поезд.

— Я выбираю Рейвенкло, — сказала Лили Северусу.

— Я тоже, — с счастливой улыбкой ответил он.

* * *

Лили почувствовала, как Шляпа коснулась её разума, и вежливо сказала:

«Уважаемая Шляпа, я хочу учиться. Я не хочу сражаться, не хочу быть частью стаи и я не аристократка».

— Отличная логика. Рейвенкло, — сказала Шляпа.

-

Северус почувствовал прикосновение Шляпы к своему сознанию.

— Тебе подошёл бы Гриффиндор, — произнесла она, — я вижу настоящий огонь и упорство. Такие, как ты, умеют сражаться!

— Нет! — отшатнулся мальчик. — Я хочу учиться!

— Резонно. Рейвенкло! — объявила Шляпа.

После ужина декан Флитвик собрал первокурсников в башне Рейвенкло. Их оказалось всего шестеро. В Рейвенкло редко набирались большие потоки: тех, кто тянулся не к борьбе, статусу или тёплой поддержке, а к интеллектуальной нагрузке, было немного.

Башня встречала их мягким светом зачарованных ламп: стеклянные шары под потолком лениво переливались, меняя оттенок от тёплого янтарного к холодному голубому. В воздухе стоял едва уловимый запах старой бумаги, воска и чего-то ещё — сухого и прохладного, как пыль с древних фолиантов.

За окнами шуршал ночной ветер, и откуда-то из глубины башни доносился негромкий шелест страниц — библиотека Рейвенкло жила своей собственной, почти разумной жизнью. У Рейвенкло была собственная библиотека — меньше школьной, но куда более специализированная, с подборкой редких трактатов и экспериментальных записей. Там до самого потолка тянулись узкие полки, между ними парили зачарованные таблички с названиями разделов, а на столах мерцали мягкие огоньки чар. Потом Лили и Северусу рассказали, что если зайти туда без ясного запроса, книги словно прятались: корешки тускнели, названия расплывались, а нужные разделы упрямо не находились. Зато стоило сформулировать вопрос или цель — пусть даже мысленно, — как полки отзывались: один том выдвигался чуть вперёд, другой мягко скользил в руку, а между стеллажами появлялась короткая дорожка света, указывающая путь к нужному разделу.

Неподалёку от библиотеки располагались факультетские лаборатории зелий и чар. В лаборатории зелий за матовыми стеклянными дверями тихо побулькивали колбы, мерно тикали счётчики времени для настоев, а воздух был насыщен сложным, терпким запахом трав и металлов. При виде этой роскоши Северус заметно оживился: его взгляд стал цепким, сосредоточенным, словно он уже мысленно выстраивал маршруты между полками с ингредиентами и столами для опытов.

Лаборатория чар больше напоминала мастерскую, чем класс. Вдоль стен тянулись столы, испещрённые тонкими защитными рунами; над ними медленно вращались прозрачные сферы с закреплёнными внутри заклинаниями — мягко светящиеся узоры пульсировали, то сжимаясь, то распускаясь, словно дышали. В углах тихо потрескивали стабилизаторы магического поля, удерживая чары в заданных границах, а воздух был наполнен сухим, чистым запахом озона и нагретого камня. На полках стояли кристаллы-стабилизаторы чар, каждый со своей подписью и пометками об устойчивости, а рядом лежали стопки пергаментов с расчётами: линии заклинаний были выведены так аккуратно, будто это были чертежи сложных механизмов.

Доступ к этим помещениям получали только студенты факультета.

Флитвик повторял то, что объяснял первокурсникам каждый год, — спокойно, чётко, без лишней торжественности. Он рассказал, как устроены занятия по чарам, трансфигурации и зельеварению, как формируются учебные группы, где находятся аудитории и кто из старших отвечает за каждое направление.

— Если в какой-то момент вам будет неясно, что делать дальше, какую стратегию выбрать или где искать нужные сведения, — добавил Флитвик, — обращайтесь к старостам или ко мне. В Рейвенкло не принято действовать наугад. Сначала мы анализируем ситуацию, потом определяем, что именно нужно сделать, и только потом берёмся за дело.

Лили подняла руку и спросила декана, как лучше выбрать основное направление учёбы. Декан Флитвик посмотрел на неё с одобрением, словно услышал именно тот вопрос, ради которого и собирают первокурсников каждый год.

— Хороший вопрос, мисс Эванс. Не спешите с выбором. Пройдитесь по всем группам, посмотрите, как там работают, подумайте, какие задачи вам действительно интересны, понаблюдайте, и только потом решайте. Многие не торопятся с выбором до второго курса.

На следующее утро староста Рейвенкло, Уильям МакДугал, с которым Лили и Северус познакомились в поезде, раздал первокурсникам расписания и карты замка. Карты были живые: коридоры на них чуть шевелились, лестницы медленно меняли направление, а некоторые двери время от времени подмигивали тонкими золотыми контурами — словно намекали, что сегодня они могут оказаться не там, где были вчера.

МакДугал протянул каждому ещё и тонкий пергамент с собственным расписанием, аккуратно подписанным ровным почерком.

— Если понадобится поговорить или что-то уточнить, ищите меня в любое окно между занятиями.

Он говорил спокойно, без нажима, с уверенностью человека, привыкшего всё продумывать наперёд.

— Дальше всё зависит от вас. Но мой совет: сначала понаблюдайте. Не спешите общаться с другими факультетами, особенно с Гриффиндором: они шумные, импульсивные и любят решать всё дракой — а для вас это будет просто напрасная трата сил. А, вот еще что: вас шестеро. Договоритесь заранее, кто с кем сидит на занятиях. Так будет меньше лишней беготни.

Лили понравился этот подход: наблюдать, не отвлекаться на лишнее, выбирать осознанно. В Рейвенкло, похоже, всё начиналось именно с этого.

Северус и Лили, разумеется, сели вместе.

— Мы соседи и давно дружим, — спокойно сказала Лили.

Северус с гордостью кивнул.

* * *

Гриффиндорцы не заставили себя ждать. Ещё до ужина двое мальчишек из поезда бесцеремонно оттеснили Северуса и уселись рядом с Лили.

— Просто интересно, что такая девчонка забыла за таким скучным столом, — с улыбкой сказал Джеймс. — Пересаживайся к нам.

— Это стол моего факультета, — спокойно ответила Лили. — Мне тут нравится.

— Да брось, — усмехнулся Сириус.

— Пожалуйста, встань. Это место занято, — ровно сказала Лили. — Здесь сидит мой сосед.

— Уже нет, — фыркнул Сириус и толкнул Северуса плечом.

— Мистер МакДугал, — негромко позвала Лили.

Уильям, некоторое время наблюдавший эту сцену, спокойно подошёл, без лишних слов схватил обоих мальчишек за запястья и подвёл к старосте Гриффиндора.

— Эй, Макфи, — сказал он с лёгкой усмешкой, — у тебя в этом году первокурсники какие-то голодные: по чужим столам шастают.

Кормак Макфи, высокий, широкоплечий, с типично шотландским упрямым выражением лица, обернулся.

— О, Билл, привет! Как лето прошло? — улыбнулся он, потом хмыкнул и окинул взглядом провинившихся. — Сейчас я с этими бойкими разберусь. У меня тут, знаешь ли, целый курятник — слежу за цыплятами, как дракклова наседка.

— Я мог бы дать им по морде, — сказал Северус про Сириуса и Джеймса.

— И сразу создал бы проблемы всем вокруг, — спокойно ответила Лили. — Ты же слышал и декана, и старосту, Сев: наблюдать, не ввязываться в драки с гриффиндорцами, спрашивать совета и выстраивать стратегию. Они же не сказали: «Лезь в драку и доказывай, что умеешь бить гриффиндорцев по морде».

Тут Северус вспомнил, как Шляпа предлагала ему Гриффиндор («я вижу много огня!» — сказала она), и у него вспыхнули щёки. Лили деликатно сделала вид, что не заметила этого.

* * *

Макфи обернулся к Джеймсу и Сириусу.

— Блэк, — сказал он жёстко, — если хочешь, чтобы в Гриффиндоре тебя терпели, веди себя нормально. Вашу тёмную шайку-лейку тут не жалуют, запомни.

Потом перевёл взгляд на Поттера:

— А ты, Поттер, что, совсем берега попутал? Подраться хочется — иди к слизеринцам цепляйся. Рейвенкло оставь в покое.

Как вскоре выяснилось, старосты Гриффиндора и Рейвенкло приходились друг другу двоюродными братьями, и Кормак быстро вбил всем в голову простое правило: рейвенкловцев лучше не трогать.

Зато стычки со слизеринцами на Гриффиндоре считались чем-то почти привычным, вроде шумной игры после ужина. Кто-то толкнёт "змееныша" в коридоре, кто-то заденет плечом на лестнице, а потом дело доходит до палочек, или просто до кулаков. Чаще всего доставалось тем, за кем не стояло ни громкого имени, ни кошелька: мальчишкам в поношенных мантиях, за которых некому было вступиться. Слагхорн делал вид, что не замечает их синяков и разбитых губ, и эти ребята быстро превращались в удобные мишени для тех, кому хотелось «проверить силу» или просто выплеснуть злость. Когда Лили и Северус это поняли, у обоих внутри что-то неприятно сжалось.

* * *

Северус без колебаний записался в группу зельеварения для младших курсов. Зелья были для него не просто предметом, а языком, на котором он думал. Лили решила пока пойти с ним за компанию — хотя бы затем, чтобы им было по пути после занятий. Потом разберётся.

Аудитория для младших оказалась тесной и тёплой, пахло сушёными травами, копчёными корнями и чем-то сладковато-горьким, напоминающим карамель с дымком. На длинных столах стояли пузатые медные котлы, в которых поблёскивала ещё не прогретая вода. По стенам тянулись полки с банками: в мутных растворах плавали серебристые личинки, мягко светились законсервированные лепестки лунного мака, а где-то в глубине мерцали крошечные огоньки — живые искры, пойманные в стекло.

В группе было шумно. Почти у каждого нашлись идеи, предположения, спорные теории — например, о том, что будет, если добавить порошок рога единорога до нагрева, а не после. Северус сразу оживился: он говорил быстро, иногда перебивая других, доказывал, спорил, чертил на пергаменте схемы температурных кривых и настаивал, что последовательность добавления ингредиентов важнее, чем сами пропорции. Его глаза горели знакомым Лили напряжённым блеском — так он выглядел, когда находил задачу, достойную усилий.

Лили слушала, запоминала, сравнивала. Ей было интересно наблюдать за юными зельеварами: кто задаёт тон, кто подхватывает идеи, кто спорит ради спора, а кто — чтобы разобраться в задаче. Она отметила, как быстро в этом маленьком сообществе выстраивается неформальная иерархия: несколько уверенных голосов, вокруг которых постепенно группируются остальные.

Позже, когда занятия уже вошли в ритм, им разрешили пользоваться лабораториями Рейвенкло для самостоятельной работы. Там всё было иначе. Просторные залы с высокими потолками, аккуратно подписанные ящики с ингредиентами, каталоги, где можно было найти любое редкое растение или формулу экстракции. В одном из шкафов Лили обнаружила набор тончайших стеклянных пипеток с гравировкой старых мастеров, а в другом — свитки с комментариями к классическим рецептам, где поля были исписаны пометками нескольких поколений учеников.

Они быстро прижились в этих лабораториях. Северус — за котлом, экспериментируя с режимами нагрева и составами катализаторов. Лили — за столом, разбирая схемы, сопоставляя источники, отмечая, какие методики дают воспроизводимый результат, а какие зависят от личной «магической руки» мастера. Им обоим было хорошо: каждый нашёл своё место в этом тихом, насыщенном магией пространстве, где работа ощущалась не как обязанность, а как естественное продолжение любопытства.

Сириус долго чувствовал себя чужим на Гриффиндоре. Его там приняли настороженно с самого начала: бросали косые взгляды, называли «змеёнышем» или просто громко шипели в спину — намек был всем понятен. Он не нравился сыновьям авроров: слишком сильный род и слишком хорошо выученные дуэльные связки, которые не преподают в школьной программе.

Он дрался почти каждый день — как правило, со слизеринцами. Доказывал, что у него хватает ярости, прямоты и безрассудства, чтобы стоять в одном ряду с "настоящими" гриффиндорцами. Иногда это были обычные стычки в коридорах — толчки, заклинания, от которых жгло кожу, вспышки искр под потолком. Иногда — короткие дуэли за пустыми классами, где портреты закрывали рамы и делали вид, что не видят происходящего.

Однажды всё зашло слишком далеко. Сириус сцепился со слизеринцем Теофилусом Ноттом. Нотт с ухмылкой бросал ядовитые реплики про предательство крови и про то, что таким, как Сириус, лучше бы держаться подальше от достойных родов. Эти слова цепляли Сириуса, как крючья, и вкакой-то момент он перестал слышать шум школы, эхо шагов, даже собственное дыхание; в голове осталось только одно — желание стереть с лица земли этого худосочного белобрысого Нотта. И он бросил семейное проклятие.

Заклинание сорвалось с языка легко, как будто он произносил его тысячу раз. Воздух на мгновение потемнел, словно через коридор прошла тень, и по коже Нотта пробежали чёрные, тонкие, как прожилки, узоры. Он рухнул на каменный пол, стиснув зубы от боли.

Теофилуса унесли в Больничное крыло, потом мгновенно отправили в Мунго, где целители сразу распознали древнюю, темную магию Блэков. Они долго промывали ауру Нотта нейтрализующими настоями, жгли в жаровнях сухие травы, чтобы вытянуть проклятие из тканей, и в воздухе стоял запах горькой полыни и серебряного пепла. "Слава Мерлину, этот мальчишка еще не умеет бить действительно сильно," — сказал Целитель Сметвик заплаканной леди Нотт.

Через день Блэкам пришло письмо. Сириусу тоже пришла копия письма, прямо в школу. Плотный пергамент, печать нотариальной конторы рода Нотт, сухой, безэмоциональный тон. Семейный юрист уведомлял, что проклятие, от которого пострадал наследник Нотт, опознано как одно из старых родовых заклинаний Блэков, что состояние пострадавшего стабилизировано, и прилагал счёт за услуги Святого Мунго. Сумма была внушительной, с аккуратной припиской внизу: «к оплате в течение семи дней».

Затем Глава рода Ноттов связался с Орионом Блэком напрямую, по старому каналу семейной связи, который использовали только в действительно серьёзных случаях. Зеркало в кабинете Ориона помутнело, по стеклу пробежала рябь защитных рун, и в отражении проступило сухое, холодное лицо лорда Нотта. Их семьи были союзниками. Старый, выверенный союз, скреплённый браками, общими голосами в Визенгамоте и десятилетиями взаимных услуг. А теперь наследник Ноттов был ранен Сириусом — Блэком — и родовая магия одного дома ударила по крови другого.

Лорд Нотт говорил спокойно, почти вежливо. Он хотел объяснений. Не публичных извинений, не шумного разбирательства в школе, а ясного ответа внутри замкнутого круга: как вышло, что наследник Блэков использовал родовое проклятие против союзного дома. Какие меры Орион намерен принять. И как Блэки собираются компенсировать нанесённый урон, помимо уже оплаченного счёта Святого Мунго.

Орион слушал, не перебивая. В тишине кабинета тихо потрескивали охранные чары, на полке лениво перелистывалась зачарованная книга родовых обязательств. Для него это был не разговор о детской вспышке ярости. Это был разговор о балансе между домами. О том, чтобы один не сделал шаг, который другой сочтёт вызовом. В конце концов они сошлись на формуле, которая устраивала обе стороны: формальное извинение между домами, внутреннее взыскание в семье Блэков и негласное обязательство, что подобные вещи больше не повторятся. Союз был важнее гордости.

Однако не прошло и двух месяцев, как Сириус вляпался в гораздо более серьёзную историю. Он сцепился с наследником Паркинсонов — тем самым, чья бабка, леди Ирма Паркинсон, прославилась когда-то коллекцией изящных и крайне неприятных проклятий. Дело началось с обычной перепалки, но закончилось вспышкой магии: по стенам поползли тени защитных чар, воздух на миг потяжелел, будто перед грозой, а на каменном полу проступили тёмные разводы от сбитого заклинания.

Подоспевшему Слагхорну удалось замять инцидент, но за пределами Хогвартса всё было куда сложнее. Паркинсоны не состояли в союзе с Блэками, так что у леди Паркинсон, которая никогда не прощала подобные вещи, были развязаны руки.

Вальбурга разбиралась с этим делом две недели, сидела в своём кабинете до поздней ночи, перебирая старые связи, поднимая пыльные договоры, вспоминая, кому и за что когда-то была должна семья Блэков. Переговоры с леди Ирмой напоминали дуэль без палочек: вежливые улыбки, идеально выверенные фразы и скрытая под ними жёсткая борьба за условия. Одним из требований леди Ирмы было убрать буйного наследника Блэк из Хогвартса. В противном случае, как она дала понять, её внук, в отличие от Сириуса, промахиваться не станет.

И через две недели Сириус оказался в Дурмстранге — суровой северной школе с ледяными ветрами за окнами, тяжёлой дисциплиной и репутацией места, где горячие головы либо быстро остывают, либо ломаются. Сириус бесился от злости, но сделать ничего не мог.

* * *

Дурмстранг стоял среди холодных озёр и тёмных хвойных лесов; летом по утрам от воды тянуло туманом, а ветер между каменных башен, казалось, свистел боевые песни викингов. Здесь уделяли особое внимание защите от Тёмных искусств — и, если уж говорить начистоту, неплохо разбирались и в самих Тёмных искусствах. Уроки напоминали не столько занятия, сколько суровую выучку: щиты отрабатывали до автоматизма, заклинания отражали в движении. Обязательные магические поединки проходили на открытых площадках, где зимой мороз щипал щёки и дыхание вырывалось белыми облачками.

Сириуса там приняли на удивление быстро. Его дерзость, природная быстрота реакции и любовь к драке пришлись ко двору.

— Настоящий викинг, — сказал однажды один из шведских мальчишек, хлопнув его по плечу после тренировочного поединка.

Девушки — светловолосые, с холодными серыми и зелёными глазами — поглядывали на него с явным интересом. Тёмные волосы и яркие синие глаза выделяли его на фоне северных парней, а слухи о том, что он — наследник могущественного британского дома, которого отослали на Север за излишнюю горячность в бою, добавляли его образу доли легенды.

О Хогвартсе в Дурмстранге отзывались снисходительно.

— Диванная школа, — усмехались старшие ученики. — Для тех, кто хочет колдовать, сидя на диване, а не становиться воинами.

Сириус фыркал, но внутри ловил себя на том, что суровая, холодная прямота Дурмстранга ему нравится. Здесь не любили обходных путей, не ценили красивых речей и уважали тех, кто держит удар — и магический, и обычный.

Первое время он часто писал Джеймсу — длинные, горячие письма, полные возмущения и бравады, — потом всё реже.

Джеймсу первое время было откровенно скучно без Сириуса. Как ни крути, он вырос в аристократической семье, и пусть его отец тяготел к «светлой» стороне магического общества, плебейские привычки Гриффиндора всё равно резали ему глаз. В гостиной факультета вечно кто-то орал, спорил, швырялся подушками, запускал друг в друга безобидные, но шумные чары — искры с треском разлетались под потолком, ковры вспухали волнами от неудачных заклинаний, а портреты на стенах бурчали, требуя тишины.

После того как Сириуса перевели в Дурмстранг, он поначалу держался в стороне: сидел у камина, лениво вертел в пальцах палочку, наблюдал, как его будущие однокурсники меряются удалью, силой заклинаний и громкостью смеха. Всё это выглядело чересчур прямолинейно, почти грубо. В доме Поттеров умели шуметь не меньше, но даже веселье там имело свои негласные рамки.

Однако Гриффиндор брал не изяществом, а напором, и постепенно Джеймс втянулся: стал участвовать в шумных перепалках, смеяться над откровенно грубыми шутками, не отшатываться от игрушек-перделок и навозных бомб и толкать плечом слизеринцев в поношенных мантиях.

Он быстро усвоил местные правила: не быть занудой, держать удар — и магический, и словесный, не стесняться громкого смеха и не жаловаться на синяки. Аристократический лоск обтесался о грубый камень факультетской жизни, и довольно скоро Джеймс уже ничем не выделялся среди «своих» — разве что ухмылкой, в которой всё ещё проскальзывала привычка быть первым.

Он несколько раз пытался произвести впечатление на Лили — то ловил её после занятий, то «случайно» оказывался рядом в библиотеке, то предлагал показать короткий путь через галерею движущихся лестниц. Но Лили всё время куда-то спешила: то в лабораторию зелий, то в библиотеку, то на консультацию к Флитвику. Она вежливо кивала ему, коротко отвечала и тут же снова уходила. В конце концов Джеймс решил зайти с другой стороны и, упросив Флитвика, записался в рейвенкловскую группу по зельям.

Он появился в лаборатории с привычной лёгкой улыбкой, уверенный, что обаяние и немного шума откроют ему любые двери. В помещении было душно, пахло сушёной полынью и чем-то перечным; над столами тихо покачивались колбы с полупрозрачными настоями, а защитные чары на каменных плитах едва заметно мерцали, удерживая пар от зелий внутри рабочих зон.

— Ну что, гении, спасайте беднягу-гриффиндорца, — весело бросил Джеймс, оглядываясь по сторонам. — А то я как задену сдуру локтем что-то не то — и всё взорвётся к Мордреду.

Один из старшекурсников, суховатого сложения, с тенью недосыпа под глазами, уточнил, не отрываясь от расчётов:

— Ты по делу или потрепаться пришёл? Хорн, через семь минут надо проверить температуру на третьем котле.

Другая девушка подвинула ему поднос с мерными ложками и ровно сказала:

— Если хочешь помочь, начни с калибровки стекла. Вот инструкция. Не перепутай шкалы.

Третий, погружённый в собственные записи, даже не поднял головы:

— Пожалуйста, потише. У нас тут нестабильный состав, он реагирует на вибрации.

Там была и Лили: склонившись над котлом, она аккуратно помешивала густеющий настой серебряной палочкой. Лили мельком взглянула на Джеймса, кивнула ему и сказала, не отрываясь от процесса:

— О, привет. Если хочешь остаться, надень защитную маску и перчатки. Здесь бывают едкие парЫ.

Красавица Пандора Стэмп, девушка Ксено Лавгуда, оторвалась от своего котла и с любопытством посмотрела на Джеймса. Её длинные светлые волосы были собраны кое-как, в них застряли блёстки от случайно лопнувшего пузырька, а в глазах светилось странноватое, рассеянное внимание.

— Ты здесь не ради зелий, — сказала она вдруг задумчиво. — Ты пришёл, потому что рядом с кем-то в этой комнате твои мысли бегут быстрее, чем ты сам. Так бывает, когда путают интерес с направлением.

И опять стало тихо: слышалось только бульканье колб да мягкое поскрипывание мерцающих защитных чар. Джеймс открыл рот, потом закрыл — и понял, что сказать ему нечего. Он растерянно оглянулся. Никто не смеялся, не подхватывал его тон и не обращал внимания на попытки подружиться. Его обаянию, обычно работавшему безотказно, здесь просто не за что было зацепиться.

Вдруг по лаборатории прокатилась тихая волна возбуждения. Кто-то резко вдохнул, кто-то отложил перо, и все, как по команде, повернулись к дальнему столу. Над маленьким флаконом, который один из рейвенкловцев держал на весу, медленно поднималось бледное зеленое облачко. Оно было едва заметным, почти прозрачным, но двигалось неправильно: не рассеивалось, как пар, а сворачивалось в тонкие спирали, будто раздумывало, куда течь дальше. В воздухе тут же появился горьковато-металлический привкус, защекотало в носу, и защитные руны на краях стола отозвались слабым серебристым мерцанием, фиксируя выброс. Мальчик с флаконом побледнел, но руки держал ровно: при таких реакциях главное — не дёрнуться.

— Есть! Пошло! — восхищённо сказал суховатый старшекурсник, и вновь воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая только мерным бульканьем котлов и едва слышным шорохом пергамента, на который поспешно заносили показания.

Джеймс фыркнул, на мгновение представив, как швыряет во флакон с облачком что-нибудь совершенно неподходящее — например, грязный носок из гриффиндорской спальни — просто чтобы посмотреть на лица этих рейвенкловских зануд. Мысль была соблазнительной, почти автоматической. Но тут же в памяти всплыл Кормак Макфи с его добродушной угрозой «пустить его на колбасу вместо кабана», если он ещё раз полезет раздражать рейвенкловцев.

Постояв ещё минуту под тихое бульканье зелий и шелест пергамента, он понял, что в этой комнате его привычный набор приёмов не работает. Здесь ценили не шутки, не громкость и не эффектные жесты, а точность, концентрацию и умение работать. Он неловко почесал затылок, пробормотал что-то вроде «ладно, не буду отвлекать» и вышел, оставив за спиной ровный, почти медитативный ритм работы Воронов.

* * *

В гриффиндорской гостиной было жарко — от камина, от сотни голосов, от постоянного движения. Кто-то громко спорил о квиддиче, размахивая руками так, что с полок сыпалась пыль. Кто-то запускал друг в друга хлопушки, и под потолком то и дело расцветали оглушительные вспышки красных и золотых искр. Старый гобелен с изображением какого-то заслуженного волшебника ворчал, требуя прекратить «это безобразие», но его давно перестали слушать.

Первокурсники мерились, у кого громче хлопнет очередная игрушечная бомба; старшекурсники азартно обсуждали, кому из слизеринцев влетит на следующей неделе. В воздухе висел запах дыма и подгоревших сладостей — последствие неудачного эксперимента с самонагревающимся сахаром и сливочным пивом. Камин время от времени выплёвывал искры, которые тут же гасли, разбиваясь о защитные чары, едва заметно дрожащие под потолком.

Джеймс на секунду застыл на пороге. Его тут же заметили, обрадовались, хлопнули по плечу, сунули в руку кружку с чем-то горячим и пахнущим корицей и хмелем. Кто-то крикнул:

— О, Поттер, ты вовремя! Тут такое творится — закачаешься!

Он машинально улыбнулся и сделал глоток. В этом шуме было что-то привычное и даже уютное — грубоватое, прямолинейное, без полутонов. Здесь не спрашивали, зачем ты пришёл и по делу ли ты тут. Здесь ценили присутствие, громкость и готовность ввязаться в любую движуху.

И всё же на мгновение ему вспомнилась рейвенкловская лаборатория: ровный свет чар над столами, тихое бульканье котлов, сосредоточенные лица. Мысль мелькнула и тут же растворилась в общем гуле. В Гриффиндоре долго думать не было принято — здесь предпочитали действовать сразу.

Время в Рейвенкло шло для Лили и Северуса на удивление ровно. Они быстро вошли в ритм факультета: утренние занятия, тихие часы в библиотеке, вечера в лабораториях, где за булькали настои и мерцали защитные чары и руны. Их никто не дёргал, не провоцировал и не пытался «проверить на прочность» — разве что зелья иногда упрямо не хотели принимать нужный оттенок.

Лили колебалась, выбирая, чем заняться после школы. Целительство манило её ясной практической пользой: быстрые чары для остановки крови, сложные восстанавливающие плетения, тонкая работа с аурой. Но и Мастерство в чарах тянуло не меньше — схемы заклинаний, многослойные структуры, тонкая настройка магических потоков, от которых зависело, станут ли чары устойчивыми или рассыплются при первом же сбое. Иногда она задерживалась у окон лаборатории чар, наблюдая, как узоры заклинаний медленно разворачиваются в воздухе, и думала, что, возможно, именно там её место.

Северус же не сомневался. Его тянуло к зельям так же естественно, как растение тянется к солнцу. Он проводил в лаборатории больше времени, чем в гостиной факультета, доводя рецепты до состояния почти математической точности. Его котлы булькали ровно, без лишних всплесков; пары поднимались узкими, аккуратными струйками; цвет настоев ложился именно в ту грань между оттенками, которую описывали старые трактаты, но редко удавалось поймать на практике. Оценки у него были безупречные.

На пятом курсе Слагхорн, заметив талант Северуса, однажды предложил оформить их "совместную работу" в статью для «Практических заметок по зельеварению». Северус написал практически всё сам: выверил формулы, описал ход экспериментов, привёл таблицы устойчивости настоев при разных температурах и фазах Луны. А Слагхорн внёс пару правок, смягчил формулировки и с удовольствием поставил своё имя рядом. Северус сомневался, ему было неприятно делить авторство, но Флитвик, к которому он пришёл за советом, только поправил очки и сказал спокойно:

— Сейчас имя Горация открывает тебе дверь в мир публикаций. Ты платишь за это тем, что ставишь его имя рядом со своим. Честный обмен. Потом тебя будут публиковать и читать и без чужих фамилий.

Северус кивнул. Он понял логику сделки. А Лили, листая свежий номер журнала с именем друга, ясно увидела: они постепенно становятся частью той самой системы, которую когда-то она разглядела еще в поезде.

* * *

Джеймс к тому времени стал негласным лидером Гриффиндора: из богатой семьи, лучший загонщик в квиддичной команде, уверенный в себе, привыкший, что вокруг него собираются люди. Он первым бросался в авантюры и громко смеялся над собственными шутками. В гостиной Гриффиндора он часто сидел, закинув ноги на подлокотник кресла, будто башня факультета принадлежала ему по праву.

Его лучшим другом стал Ремус Люпин, а третьим в их компании оказался Питер Петтигрю. Компания сложилась странная, но по-своему устойчивая.

Питер держался рядом — маленький, юркий, всегда чуть на полшага позади. Он умел угадывать, в какую сторону дует ветер, вовремя кивать, вовремя поддакивать и так же вовремя исчезать, если дело пахло неприятностями. Он таскал для компании новости, выуженные в коридорах, знал, кто с кем поссорился, кто кому что должен и где сегодня лучше не показываться.

Ремус был самым тихим в их троице. Он носил на себе печать тайны, которую нельзя было выдать ни словом, ни взглядом. В полнолуние он исчезал из башни под предлогом болезни, а в остальное время старался быть незаметным: сидел в библиотеке, штудировал толстые тома по Защите от Тёмных искусств и древним проклятиям, аккуратно записывал заклинания, которые помогали оборотням укрепить щиты, изолирующие их от окружающих. Иногда, когда он возвращался после очередной «простуды», от него тянуло едва уловимым запахом лекарственных настоев и серебряной пыли — следами зелий, которыми целители старались смягчить последствия превращений.

Джеймс довольно быстро догадался о тайне Ремуса. Он сопоставил исчезновения в полнолуние, усталый, измотанный вид наутро, странные запахи зелий на мантии и то, что Ремус слишком хорошо знал расписание фаз Луны. Но вместо того чтобы отстраниться, Джеймс воспринял дружбу с оборотнем как ещё одно доказательство собственной храбрости — почти как знак отличия.

После этого он, разумеется, полез в книги. Перелопатил всё, что сумел найти об оборотнях — от сухих медицинских справочников до старых трактатов по взаимодействию магических существ. Выяснилось, что в звериной форме оборотни не воспринимают анимагов как добычу: запах магии у тех другой, «чужой» для хищного инстинкта. Эта деталь Джеймса особенно обрадовала, и он решил учиться анимагии.

Он подошёл к Макгонагалл с той самой напористой, чуть самоуверенной интонацией, которая почти всегда срабатывала. Та долго смотрела на него поверх очков, выслушала доводы, заодно отчитала за какую-то недавнюю провинность (Джеймс тут же проникновенно пообещал, что «больше никогда»), — и всё же согласилась начать обучение анимагии — с оговорками, строгими правилами и бесконечными инструктажами по технике безопасности.

Его отец оплатил частные занятия и редкие ингредиенты для сложных ритуалов, а Джеймс настоял, чтобы на уроки ходили и его друзья. В результате по вечерам в одном из заброшенных кабинетов над старым каменным полом тихо светились рунические круги, воздух густел от чар стабилизации формы, а на подоконниках тлели серебристые травы, помогающие удерживать человеческое сознание в звериной оболочке. Трое подростков, запертые вечерами в пустом классе под защитными чарами, учились удерживать форму зверя так же упорно, как другие заучивали формулы заклинаний.

Ремус учился медленно, осторожно, словно боялся собственных успехов. Но когда у него впервые получилось удержать форму большого пса, очень похожего на волка, что-то внутри него словно встало на место. Теперь рядом был зверь, которому можно было доверять. Он стал увереннее, движения стали ровнее, а глаза — спокойнее, как у сторожевого пса, знающего свою территорию. Питер обернулся крысой — юркой, серой, умеющей прятаться в самых узких щелях. В этом облике он чувствовал себя особенно уверенно: маленький размер и незаметность идеально подходили его характеру. Сначала он ужасно стеснялся своей формы, прятался в складках мантий и под лавками, но постепенно привык — в конце концов, в таком виде удобно было пролезать туда, куда людям путь закрыт. Джеймс оказался оленем — высоким, сильным, с широкими рогами, по которым иногда пробегали слабые искры остаточной магии. В этом облике он чувствовал себя хозяином лесных троп, быстрым и недосягаемым.

Каждый месяц в ночь полнолуния Джеймс, Ремус и Питер уходили в Запретный лес.

Там на ветвях древних деревьев мерцали яркие светлячки размером с кулак, способные ослепить внезапной вспышкой жёлтого света; у корней тихо переговаривались лесные духи, а воздух был полон холодного запаха мха и сырой земли. Их звериные тени скользили по тропам: олень прокладывал путь, волк держался рядом, а крыса — у него на плече.

Но однажды всё пошло наперекосяк. Олень задел рогами ветку, и перепуганный огромный светляк ударил вспышкой прямо в глаза Ремусу. Мир на миг превратился в белое пятно, запахи смешались, ориентиры исчезли. Оборотень дёрнулся, потерял направление — и, действуя на чистом инстинкте, стряхнул со своей шеи лишнее существо и проглотил его. Всё произошло за секунду. Через пару минут Ремус замер, тяжело дыша, и с ужасом понял, что натворил. Его накрыл нервный срыв, мир поплыл перед глазами...

У матери Питера случился сердечный приступ, когда ей сообщили, что произошло с её сыном, а для Карлуса Поттера это стало последней каплей. Он слишком долго закрывал глаза на проделки сына, слишком часто платил за порванные мантии и «мальчишеские» дуэли. Теперь же речь шла не о синяках, а о крови и последствиях, которые не исправишь золотом. Решение было принято быстро и без лишних объяснений: Джеймса отправили в Дурмстранг — подальше от Хогвартса, к суровой дисциплине и к Сириусу, где, как надеялся Поттер-старший, северный холод остудит горячую голову сына. Тем более что Вальбурга постоянно рассказывала Дорее об успехах Сириуса в Дурмстранге.

* * *

К удивлению Джеймса, Сириус, выглядевший теперь как юный северный бог с заплетёнными в косы тёмными волосами, вовсе не спешил проводить время со старым другом.

За время учёбы в Дурмстранге он стал одним из лучших берсерков школы: тренировался на боевых площадках до изнеможения, умел входить в боевой транс и выходить из него по команде наставников, ездил верхом на огромном белом медведе по кличке Старри и считался опасным соперником даже среди старшекурсников. К тому же Сириус был помолвлен с самой красивой девушкой школы — светловолосой Сигне, — и на сентиментальные воспоминания о Хогвартсе у него просто не оставалось времени.

Во время одной из их нечастых встреч Джеймс с привычной бравадой обмолвился о ночных вылазках в лес и «играх» с оборотнем. Сириус сразу посерьёзнел и сказал, что ему нужно немедленно показаться целителю.

— Да ну тебя, всё в порядке, — отмахнулся Джеймс и, как ни в чём не бывало, предложил попробовать спарринг.

Сириус не стал спорить. Он мгновенно выбил у Джеймса палочку и, не давая тому опомниться, схватил его за плечо и потащил в лазарет. В Дурмстранге навыки самозащиты вбивали до автоматизма: любое упоминание о контакте с оборотнем считалось поводом для немедленной проверки.

Целитель осмотрел Джеймса под тусклым светом диагностических чар и нахмурился: на коже проступали тонкие, уже зажившие царапины с характерным серебристым ореолом — следы волчьих когтей. Через несколько минут в лазарете появился Карлус Поттер: он аппарировал прямо во двор школы, едва получил вызов. Осмотрев сына, он холодно сказал, что Джеймсу ещё повезло. Однако рекомендованный профилактический курс антиликантропных зелий придётся пропить полностью и без разговоров.

Вернувшись домой, Карлус немедленно связался с семейным юристом и начал обдумывать следующие шаги — уже не как разгневанный отец, а как глава рода, привыкший просчитывать последствия на несколько ходов вперёд. Он прекрасно понимал, что подать в суд на школу в нынешних обстоятельствах невозможно. Дамблдор возглавлял Визенгамот — ирония ситуации была слишком горькой: именно Поттеры когда-то голосовали за его кандидатуру. Теперь тот самый человек, которому Карлус помог прийти к власти, становился непреодолимой преградой для любых официальных разбирательств с Хогвартсом.

Поэтому вместо громких исков и пустых жестов Карлус выбрал другой путь. Он начал осторожно прощупывать почву среди старых союзников, тех, кто привык решать вопросы не на заседаниях, а в узком кругу за закрытыми дверями. В ход пошли обеды в клубах чистокровных родов, случайные встречи в коридорах Министерства, обмен письмами, запечатанными личными печатями, которые не пересылали совами, а доставляли через эльфов. Он аккуратно поднимал одну и ту же тему: не пора ли пересмотреть расстановку сил в Визенгамоте. Не в лоб, не громко — скорее, как будто между прочим. Кто-то вспоминал старые обиды на Дамблдора, кому-то не нравилась его привычка тянуть время и «держать всех в воспитательном режиме», кто-то видел в нём слишком самостоятельную фигуру, давно вышедшую из-под контроля старых родов... Постепенно вокруг Поттера начала вырисовываться тихая сеть недовольных. Не оппозиция в открытую, а скорее клуб тех, кто был готов, при случае, поддержать нужное движение голосов. Сначала — расшатать позиции Дамблдора, потом — вывести его из кресла главы Визенгамота — и только после этого, как понимал Карлус, можно будет говорить о формальных претензиях к школе и её методам.

Тем временем в Хогвартсе чувствовалось смутное, неприятное напряжение. Оно не проявлялось открыто — уроки все так же шли по расписанию, портреты все так же ворчали, а совы по утрам разносили почту, — но в коридорах стало больше шёпота. Лили ловила обрывки разговоров от знакомых с Хаффлпаффа: там поговаривали, что Слизерин начал «вербовку». Не официальную, конечно, а тихую, когда к тебе подсаживаются в Большом зале, спрашивают о семье, о знакомых, о том, кто кем станет после выпуска, и как бы между прочим упоминают, что «есть люди, которые умеют помогать своим».

Говорили, что за этим стоит новая фигура в политике — Том Риддл, стремительно набиравший влияние. Его имя всплывало то в разговорах старшекурсников, то в полушёпоте среди выпускников: кто-то видел его в Министерстве, кто-то — на закрытых приёмах, куда школьников, разумеется, не пускали.

* * *

Между тем, в доме Сигнуса Блэка разразился внезапный скандал. Его дочь Беллатрикс, студентку шестого курса, поймали на том, что она писала письмо с признаниями в любви тому самому Тому Риддлу. Друэлла Блэк восприняла это как личное оскорбление и угрозу одновременно. В доме хлопали двери, в коридорах срывались охранные чары, а родовые портреты возмущённо переговаривались, подливая масла в огонь.

Решение было принято быстро: как и Сириуса, Беллатрикс отправили в Дурмстранг, подальше от Лондона, от Хогвартса и от сомнительных контактов.

* * *

Гостиная дома Блэков в тот вечер была заполнена так, как не бывало уже много лет. Тяжёлые бархатные шторы плотно задёрнули, чтобы ни один луч с улицы не нарушил приватности разговора; над камином лениво колыхалось родовое древо, шепча имена живых и мёртвых. В воздухе стоял густой запах старого дерева, воска и защитных чар.

Сигнус сидел у камина, выпрямив спину, сложив руки на набалдашнике трости. Друэлла, холодная и собранная, устроилась в кресле напротив, рядом с Кассиопеей. Орион и Вальбурга заняли диван под портретом Финеаса Найджелуса. Присутствовали все Блэки и те, кто носил уже другие фамилии, но оставался Блэком по крови: Дорея Поттер стояла у камина, Каллидора Лонгботтом сидела прямо, словно на заседании Визенгамота, а Чарис Крауч, мягкая и внешне почти безмятежная, перебирала в пальцах тонкий серебряный браслет, семейный оберег от подслушивающих чар.

Говорили о школе.

О том, что в Хогвартсе под руководством Дамблдора не уследили за Сириусом: декан Макгонагалл позволяла мальчишке драться и нарываться на проблемы — и в конце концов он нарвался. О том, что декан Слагхорн не уследил за Беллатрикс — и та умудрилась где-то столкнуться с Риддлом, и не просто столкнуться, а вступить с ним в переписку. Имя Дамблдора звучало всё чаще — с нарастающим холодом.

— В школе полный беспорядок, — сухо сказала Вальбурга.

— Там Мордредов хаос, — добавил Сигнус. — То мальчишка чуть не развязывает родовую войну, то девчонка знакомится с человеком, которого мы не контролируем, и проводит с ним достаточно времени, чтобы успеть влюбиться. Это не школа, а проходной двор.

Регулус, до этого молчавший, вдруг вскинул голову. В его голосе прозвучала непривычная для него резкость:

— Влюбиться? Белла? Но Риддл — полукровка.

В комнате повисла тишина. Даже портреты, казалось, замерли. Регулус заговорил быстро, словно боялся, что его перебьют:

— Я проверил. По старым спискам. По архивам. Его мать — из чистой линии, но отец — маггл. Он скрывает это.

Несколько секунд никто не отвечал. Потом Каллидора медленно подняла взгляд:

— Я не удивлена, — тихо сказала она. — Слишком много амбиций. Слишком мало корней.

— И слишком много шума, — добавила Кассиопея. — Полукровки любят шум.

Вальбурга усмехнулась — коротко, зло:

— Об этом потом. Факт остаётся фактом: Дамблдор позволяет кому попало шататься по школе и влиять на детей. За ними никто не следит, а деканы — Слагхорн и Макгонагалл — драккл знает чем занимаются.

Блэки согласно кивали. Решение не оформляли словами «свергнуть» или «убрать». В доме Блэков подобные вещи формулировали иначе. Заговорили о Визенгамоте, о союзниках, о тех, кто устал от старика с великими идеями и сомнительным контролем над школой.

Дорея слушала молча. Когда разговор перешёл к практическим шагам, она лишь слегка кивнула, словно делая внутреннюю пометку. Уже уходя, она задержалась у двери, бросила взгляд на родовое древо — и, оказавшись на улице, сразу же достала из сумки тонкий зеркальный медальон.

Карлус Поттер узнал о решении Блэков в тот же вечер.

Красавица Беллатрикс Блэк, как и её кузен Сириус, вписалась в северную школу так, будто была для неё создана. В боевых залах она двигалась, как живая молния: длинные чёрные волосы взлетали при каждом развороте, глаза сверкали азартом, а защитные и ударные чары ложились резко и чисто, словно по нотам. За ней быстро закрепилось прозвище «Валькирия» — за то, как она выходила на поединки, не оглядываясь и не щадя ни себя, ни соперников.

Как-то после особенно жёсткой тренировки с наставником боя, шведским графом — ярлом — Ульфссоном, когда у неё дрожали руки от усталости, а защитный купол над площадкой ещё медленно гас, Беллатрикс задержалась у края зала. Ульфссон ушёл первым, как всегда — без комментариев, без похвалы. Она поймала взгляд другого наставника — старого норвежца по имени Хакон, с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта морских течений. Он складывал тренировочные щиты в стойки, и на его рукавах ещё тлели остатки защитных чар.

— Скажите, — бросила Беллатрикс почти небрежно, — граф Ульфссон всегда такой… молчаливый?

Хакон хмыкнул, не поднимая головы.

— Молчаливый? — переспросил он. — После Разлома молчаливыми становятся все, кто выжил.

— Какого Разлома?

Хакон поставил последний щит и только тогда посмотрел на неё — внимательно, словно прикидывая, стоит ли ей это знать.

— Ты с Юга. Там об этом не рассказывают. А зря. Ну да слушай.

Его напевный рассказ звучал, как сага.

Когда йотуны — великаны из камня, инея и древней магии — пришли к Хьяльмарфьорду, был Ульфссон ещё слишком молод, чтобы быть ярлом. Было ему пятнадцать, но стал он ярлом после гибели отца, и не было у него времени на траур.

К Разлому, где скалы, как клыки древнего зверя, пришли йотуны. Шаги их отзывались в земле гулом, и от того гула трескались скалы. Мало было воинов у ярла, но стал его отряд у Разлома, где ледяная трещина уходила в глубину.

— Здесь мы держим оборону, — сказал ярл. — Дальше — дома и люди.

И вышел вперёд йотун, поднял руку, тяжёлую, как обломок скалы. И шагнул ярл навстречу, подняв щит. Мир на миг потемнел от удара великана, но крепок был щит у ярла. И ударил Ульфссон в ответ яростно — прямо в узлы древней магии, что скрепляет тела йотунов. И рухнул великан на колено.И двинулись остальные йотуны, и ветер завыл, будто подхватив их зов. И сорвал Ульфссон с груди знак своего рода — волчий зуб в серебре, и разжал рану на боку и окунул зуб в тёплую кровь — потемнело серебро от силы рода — и вбил он зуб в лёд у самой кромки Разлома, напоив его магией до краёв. И вздулся лёд, и древняя линия печати вспыхнула под ногами йотунов. И закрылся Разлом, как рана под швом. И последний йотун рвался, но шагнул к нему ярл и вонзил кинжал в грудь — туда, где древняя магия скрепляет тела великанов.

И с тех пор у Разлома не слышали шагов йотунов.

— Да. Тогда Север выстоял, — тихо закончил Хакон. — А ярл после той ночи стал говорить меньше.

Беллатрикс долго смотрела в сторону коридора, куда ушёл Ульфссон.

* * *

В тот вечер в зале магического боя рядом с Ульфссоном всё время оказывалась Астрид Эйриксдоттир, дочь одного из северных лордов. Высокая, светловолосая, с холодной грацией, она слишком долго задерживала на нём взгляд даже в бою, и Ульфссон остановил их спарринг жестом.

— Щит запаздывает, — сказал он спокойно. — Ты смотришь на лицо противника. Смотри на линию удара.

— Извините, наставник, — мягко, очаровательно улыбнулась Астрид — и Беллатрикс вдруг захотелось стереть с её лица эту улыбку.

Наконец они остались в зале вдвоём. Спарринг был тяжёлым — без зрителей, без условностей. Беллатрикс шла в атаку быстро, яростно, почти с вызовом. Ульфссон отвечал сдержанно и точно. Её щит дал трещину, Беллатрикс пошатнулась, но устояла.

— Ещё раз, — сказала она, не отводя взгляда.

— Хватит, — ответил он.

Она шагнула ближе.

— Вы боитесь?

— Я боюсь не удара, — сказал он тихо. — Я боюсь, что ты идёшь рискованной дорогой.

Беллатрикс подошла ещё ближе. Между ними оставался один шаг.

— Я не прошу вас защищать меня.

— Чего же ты просишь?

— Я прошу... Не отступать.

Ярл медленно опустил палочку и посмотрел ей в глаза.

— Тогда не отступай и ты.

И в этой короткой фразе было больше, чем в любых клятвах.

* * *

В тот вечер Беллатрикс вернулась в свою комнату поздно. Сняла перчатки, бросила их на спинку стула. На столе лежали два письма — она сразу узнала почерки. Первое — узкий, аккуратный конверт, красивый почерк. От Риддла. Второе — с печатью дома Блэков, торопливо написанное, от Регулуса.

Беллатрикс взяла первое. Ровные, гладкие фразы, осторожные намеки. Ничего не сказано прямо, но тон выверен так, что письмо читалось как личное, почти интимное обращение, предназначенное только ей. Беллатрикс дочитала и отложила письмо, не испытывая ни прежнего любопытства, ни привычного азарта.

Она взяла второе. Регулус писал коротко и резко. Он писал, что проверил родословные и узнал правду о происхождении Риддла. Что ему неприятно осознавать, что тот, кто так много говорит о чистоте крови, сам её не имеет. Беллатрикс прочитала письмо дважды. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах мелькнула холодная тень.

Она медленно сложила оба письма и убрала их в ящик стола.

Через неделю Беллатрикс стала графиней, женой ярла Ульфссона.

«Ежедневный пророк» сообщил об этом сухой строкой в колонке международных новостей: «Наследница дома Блэк, Беллатрикс, заключила брак с ярлом Хьяльмаром Ульфссоном фон Ульфхольмом. По сообщениям с Севера, союз рассматривается как укрепление оборонных договорённостей между рядом северных родов».

Дамблдор прочитал это дважды, затем аккуратно сложил газету и отложил в сторону. Пальцы на мгновение задержались на краю стола. Беллатрикс Блэк была узлом родовых связей, и теперь этот узел тянулся на Север — туда, где Дамблдор не имел привычных рычагов влияния.

— Неприятно, — сказал он тихо, скорее самому себе, чем Фоуксу. — Когда талант уходит туда, где его невозможно направлять.

В тот же день он отправил несколько писем — вежливых, осторожных, с вопросами о «характере новых связей» и «намерениях северных коллег». Ответы, которые пришли позже, были такими же вежливыми — и пустыми. Север не объяснялся.

Риддл тоже прочитал о браке Беллатрикс в газете, когда сидел в приемной Министра. На его лице ничего не отразилось, но в глубине глаз мелькнула тень. Беллатрикс была фигурой, которую он уже мысленно поставил на доску — и вдруг фигура спрыгнула с доски.

Зато новостям обрадовались Блэки. Друэлла и Сигнус отправились в Швецию — знакомиться с зятем. С ними поехал и Регулус.