Провинциальное фэнтази (джен)

— А потом придёт волчок, он укусит за бочок. А потом придёт медведь и откусит ножки треть. А потом придёт лиса, она съест твои глаза, — напевал Синявский.

Его дочка Катя лежала на диване в штаб-квартире, накрытая огромной индийской шалью Гобляди, и наотрез не желала засыпать. Колыбельная пока не помогала — и не удивительно, Дэвид бы после такого тоже спать не решился бы. Что там, глаз бы не сомкнул, всматриваясь в темноту. И наверное, сходил бы на кухню за ножиком, чтобы отбиваться от этих людоедов.

Впрочем, конечно, могло быть и хуже. Нии-сама вот любил петь колыбельную про последствия восстания в Симабаре — и хорошо, что Дэвид был маленький и до конца не понимал, о чём там речь. А потом Дэвид попал к дяде и познакомился с немецкими колыбельными. Как там? «Спи на простыни из роз, спи в короне из шипов, спи и если даст Господь, ты проснёшься поутру» — невероятно оптимистично!

— А потом прискачет лось и оставит без волос, — с некоторым отчаянием в голосе выводил Синявский. У него уже заканчивались что звери, что несъеденные фрагменты, что вдохновение. — А потом придёт кабан, он тебе помнёт весь жбан...

Скоро отряд выходил в сторону Тайного Замка, а Дэвид оставался держать штаб.

С ним оставались дядя, Нэнси и блондинка Лу, ещё одна из научного крыла. Когда-то она была замужем за тёзкой, но из-за ПТСР тот стал невыносим и Лу с ним развелась, но Перекрёсток не бросила, хотя жила не в К., а почему-то в Крестовом, где кладбище, и на работу в Клиническую ездила на рейсовом автобусе.

А вот Фредерик внезапно потребовал вписать его в отряд — явился в форме гловеровца, со своим сапёрным щупом и рабочим чемоданчиком, и потребовал пустить его со всеми вместе. Дескать, он, конечно, падает в обморок от вида крови, но полежит и перестанет, а долг есть долг. И поскольку ребятки Гловера были такие же безумные, как он — Дэнни немедленно сказала «Да не вопрос, конечно» и Гобляди осталось только вписать его в отряд.

Наверное, и к лучшему — наверняка подходы к Замку были небезопасны и вполне возможно минированы тоже, так что сапёр, конечно, не помешает, а обмороки у него случались и в Гловерово время, и ничего, работал...

Фредерик, Сарочка, Патрик — все уходили в бой, а Дэвид вот оставался. Со стариками и Лу. Хотя боеспособен, уж точно не меньше обморочного.

— Кто-то должен держать штаб, Дэви, — сказала Гоблядь. — Заботиться о том, чтобы на базе всё оставалось в порядке, пока нас нет. Не Вальтеру же это доверить!

Не Вальтеру. Не Нэнси — у неё сердце, ей вредно волноваться. Не Лу — её не отпустили с работы, а потом ей надо будет сидеть с мальчишками у тёзки.

— И потом, уж извини, мой дорогой, но иногда хреновый вояка — хуже, чем никакого. Ты в горячих точках ни разу не бывал, верно?

Он не бывал. Вот после горячих точек было, выхаживал, но сам там не бывал ни разу, его как определили в собиратели, так он там и сидел.

— Опять же, — сказала Дэнни, — ты же на хорошем счету у Розенов, они тебя считают своим послушным хиви. Светиться тебе нельзя, что если наша затея провалится?

Рационально всё было правильно. Рационально он был со всем согласен, он сам же говорил примерно то же самое ещё вчера. Но что-то внутри шептало, что если все идут — он тоже должен идти и драться, и погибнуть, если они погибнут.

Он знал, что это такое, знал, как терапировать людей с такими проблемами, но себя-то не заболтаешь, не закроешь себе гештальт и установки не поменяешь.

К его изумлению, в городе оставался и отец Георгий. Да, он, конечно, был хром — но всё равно ведь оставался бывшим гловеровским лейтенантом и лучшим ближником в Перекрестке!

— Священнику нельзя убивать, — объяснил тот. — По-хорошему так даже скот резать или курицам шею сворачивать.

— Разве? Вроде же можно было? В книжках то и дело священники сражаются, типа там, отец Тук и прочие.

— Это в книжках, — рассмеялся отец Георгий. — В реальности всё совсем иначе. Хотя, может, в каком-нибудь Средневековье паписты и в самом деле позволяли себе лезть в драку, тут уж не знаю... не мне их, впрочем, судить. Тут главное — что мне нельзя.

— А хочется?

— Конечно. Хотя бы на рацию, координировать.

— Но это тоже нельзя?

— Конечно. Разве есть разница, своими руками или чужими? Я, выйдет, помогаю убийству. Да, плохих людей, чудовищ. Но опять же, не мне их судить и приговаривать.

— А кому?

— Суду, если поймают. Господу — если нет. А то так начнёшь выносить всем приговоры, да так и не остановишься. И привет, новый маньяк-убийца. Как там его звали, милиционера ангарского?

— А как же жнецы?

— Не знаю, — серьёзно ответил тот. — Меньшее зло, наверное, как и солдаты. Защищать-то людей необходимо, тут спору нет. Но что делать, когда защита одних — убийство других... этого я пока не знаю, не решил для себя. А ты как думаешь?

— Никак. Я знаю, что иногда кого-то надо убрать, но... — Дэвид развёл руками. — В горячке драки, наверное, смог бы убить кого-то, но не вот так вот спокойно и рассудительно. Может, и хорошо, что я с ними не пошел, если подумать.

— Не придётся нести тяжесть чужих и собственных решений, да, — согласился отец Георгий. — И можно будет успеть помочь, если вдруг что.

— А думаете, что-то случится?

— Честно говоря, уверен. Всегда случается. Как говорил наш Гловер, «чуть кошка за порог, так мыши на крупу». А наша кошка уходит не то, что за порог — не меньше, чем за ограду участка. Правда, идёт она как раз гонять мышей, но мало ли что...

— И что мы тут можем сделать?

— Молиться, надеяться и быть готовыми к авралу, — просто ответил тот. — Мыши не зря нас лишили связи, к чему-то они готовятся. Конечно, Предок всегда в приоритете, и на его защиту встанут самые сильные — но кто-то может отправиться сюда и поспешить нагадить, пока мы беззащитны. Я бы ещё вышел с ними на связь, у тебя ведь есть некий кредит доверия? Вдруг обмолвятся о чём-нибудь...

* * *

Он как раз собрался звонить Розенам, спрашивать, отчего давно не вызывали, как к нему явился внезапный гость. Бледный, с белёсыми пустыми глазами, с прилизанными светлыми волосами, с неожиданно яркими, полными губами он был похож на упыря из книг Энн Райс: красивого, но в то же время и отвратительного.

Дэвид-прежний, из Города, сравнил бы его с ёкаем.

— Кристиан-Теодор Крейцер, — представился он, протягивая для пожатия руку в белой перчатке.

Это имя Дэвид, конечно, знал — но не Давид Насанович, который пожал протянутую руку и резонно спросил, чем может быть полезен. Давид Насанович был просто психиатр из Биробиджана, уехавший в совсем глухую провинцию от долгов перед Триадами, и егермейстер для него — всего лишь ликёр.

— Я хотел бы просить вашего экспертного совета, Давид Насанович. У вас ведь на наблюдении состоит мой племянник, Изенька Розен?

Занятно, что в отличие от Дэвида и прочих нерусских агентов, говорил он с явным, хотя неопределённым, акцентом. Значит, люди Предка язык учили сами, не с помощью какой-нибудь машины, как они.

— Я связан врачебной тайной, — он развёл руками. — И законами Российской Федерации.

Этика Давиду, послушно выписывавшему тяжёлые транквилизаторы здоровому ребёнку явно была чужда, а вот страх наказания...

— Да, понимаю, понимаю, — покивал гость, аккуратно доставая плоский конверт и кладя его на край стола. — Но вы ведь должны понять, я очень волнуюсь за племянника!

Конверт Давиду, конечно, нравился. Но вот насколько он неэтичен? Даже в пороках — особенно в пороках — особенно вымышленных — надо знать меру...

— Могу я увидеть ваш паспорт? Сами понимаете, мне нужно удостовериться, что говорю я с родственником. Ваша фамилия...

— Я дядя со стороны жены, — ответил тот. — В паспорт, увы, сестёр не пишут.

И глазом не моргнул, наглец.

Но основной довод подтолкнул в сторону Давида.

— Что ж, что вы хотели узнать о мальчике?

— Мне кажется, дед с ним плохо обращается, и это может повредить моему племяннику, — фальшивая заботливость, столкнувшись с натурой егермейстера, породила откровенно пугающий эффект.

Не будь Давид настолько циничен, непременно решил бы спасать мальчишку от педофила.

Настолько ли Давид был циничен, впрочем? Пожалуй, он позвонит... ах, нет, позвонить он не может. Как удобно.

Но только ради такой мелочи лишать связи весь город?

Сомнительно.

— Мальчик находится в постоянном стрессе из-за несовпадения сценариев его конфабуляций и реальности, — осторожно начал Давид Насанович. — Высокие запросы его деда усиливали стресс, вот он и сбежал из дома...

— Сбежал? — искренне удивился егермейстер.

Ему не сообщили? Как странно.

— Да, Соломон Эдуардович уже подал в розыск. Ищут по направлению к Тынде.

Что, если подумать, странно. Что Изе делать в Тынде, даже если они считают, что Изя не через лес бежал, а сел на поезд? Почему не ищут в К. — а они не ищут? И почему при слове "Тында" егермейстер совсем немного, незаметно почти, напрягся?

— К Тынде, значит... спасибо, Давид Насанович, — егермейстер явно собрался уходить. — Вы очень мне помогли, — он снова подтолкнул к Давиду конверт.

— Не за что. Печально, что вас не известили о сбежавшем племяннике. Я очень надеюсь, что он скоро найдётся.

— Я... тоже. Надеюсь, — ответил егермейстер.

Странно, всё это было странно.

И нельзя ведь с работы звонить на базу... нельзя и невозможно, точнее, а на работе — разве что Лу ловить в патанатомии. Но официально он с ней (вернее, с врачом Людмилой Летовой из Благовещенска) не дружен и даже почти что не знаком. Да и что Лу знает про эту Тынду и её связь с Розенами и Крейцерами?

Раньше он думал, дед Розен просто не хочет светить истинное направление поисков и давно уже осведомлён, где Изя на самом деле. Оказывается, может и нет, может, он честно ищет внука где-то к востоку. Или всё же — дезинформация?

Но егермейстер точно отреагировал не удивленно. Это был... страх.

Сомнение и страх, да. И почему-то — довольство, радость.

Дэвид вздохнул.

Предстоял рабочий день — а вечером можно будет и в церковь зайти. Бывший гловеровец может хоть что-нибудь, да знать.

Бывший гловеровец не знал. Сам очень удивился, услышав такие новости.

— Я-то был уверен, что они знают, где Изя.

— Я тоже. Все мы, пожалуй, были уверены, — ответил Дэвид. — Не знаю, может, всё это чистый ложняк...

— Нет, что-то там быть должно. Тында... там раньше искали золото, — припомнил отец Георгий. — Но зачем ребенку золото?

— Может быть, там золотой запас какой хранится? Сокровища Розенкрейцеров?

— Их сокровища, мой друг, хранятся в швейцарских банках и в надёжных акциях. Нет, не так всё просто, не может всё быть так просто. Что-то тут дрянное, какая-нибудь дьявольщина.

— Зная их привычки — возможно даже буквально.

— Я и говорил не в переносном смысле. Надо будет сходить в библиотеку... а ты иди домой, если сейчас в городе егермейстер, стоит ограничить контакты с нами, не дай Боже, заметят. Слишком ты ценный сотрудник. И на всякий случай готовься, что случится какая-нибудь дрянь.