Овечья гора (гет)

Проблема большинства романсов в том, что они о любви. А если не о любви, то любовь там все равно где-то запрятана, стоит заглянуть поглубже — в колебании волн, в путешествии по воде солнечного луча, в искрах полуночного цыганского костра. И арии, и народные песни от них не отставали. Да что там, даже вокализы, где вообще не было слов. Коль хочешь отстраниться от темы любви — пой религиозные оратории да духовные концерты, но и там, глядишь, нет-нет и проглянет предательская человечность.

В начале апреля Биргит впервые села за руль, не испытывая страха. Шульман поездил с ней по малолюдным районам, поездил и Ференц — правда, его комментарии уверенности ей не придавали. Он все отпускал глупые шутки, когда она раз за разом глохла, и внезапно начал разглагольствовать о том, что ездить на летней резине уже немодно, несовременно и опасно, и что Хайнцу следовало бы еще раньше поменять ее на шипованную или хотя бы установить цепи на колеса. “Это не то, на чем стоит экономить деньги, — произнес Ференц театрально и поднял руку на манер греческой статуи: — Чую, запахло прусским скрягой”.

Прусский скряга тем временем, ни сном ни духом не ведая, что натворил он из прошлого, в первые дни после возвращения только и делал, что спал, закутавшись в одеяло, как мумия в бинты, и забившись в угол кровати.

Их дом превратился в проходной двор. Совсем малознакомых не пускали, но одних Ференца, и Клары, и Шульманов было достаточно для того, чтобы Хайнц начал запираться внутри спальни при звуках любого шума. Они все делали, что могли, возили его куда-то и привозили обратно. У Биргит не было возможности это отслеживать, и она им доверяла. Миха Шульман, узнав о том, что Хайнц жив, почти набросился на него с объятиями, долго прижимал к своей груди, вцепился руками в спину и почти начал трясти, пока ему не напомнили быть осторожнее.

— Я не бумажный, не порвусь, — буркнул Хайнц в ответ на это.

По ночам с ним что-то происходило. Теперь уже Биргит ушла из супружеской постели, переселилась в боковую каморку. Сначала она ничего не замечала, потому что за день уставала до безумия и спала как убитая — но вдруг проснулась оттого, что Хайнц издавал в соседней комнате надсадные звуки — что-то между криком и хрипами. Она прибежала к нему в ужасе, решив, что он задыхается. Но он лежал в постели — вполне живой, — смотря остекленевшими глазами в потолок, и его кожа в свете луны блестела от пота.

— Я сейчас умру, — прошептал он. — Биргит, я сейчас умру.

Его словно дернуло в сидячее положение. Он принялся стягивать с себя футболку, говоря, что ему жарко, а сразу после его вырвало на пол желудочным соком. Биргит хотела принести ему воды, но он вцепился в ее руку мертвой хваткой, попросил не оставлять одного и пролежал так минут десять — прижимаясь к ее ладони лбом. Было слышно, как он медленно и глубоко дышит, пытаясь прийти в себя.

Немного успокоившись, он отбросил ее руку, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Когда Биргит, убрав за ним, вернулась с водой и полотенцем, подумав, что ему захочется немного освежиться, то заметила, что плечи его вздрагивают. Она позвала его, и он приподнялся — опухший от слез, с ресницами, слепленными влагой, с темной полосой шрама над правым виском.

— Не плачь, — попросила она, чувствуя себя очень глупой. — Хочешь, останусь с тобой?

— Нет, лучше уйди.

Она заплакала сама, лежа в своей каморке и накрывшись с головой одеялом. Если раньше ей казалось, что у нее в груди находилась краюшка хлеба, из которой постепенно выедали хлебный мякиш, то теперь этот остаток еще и высох, и его начали крошить в кулаке. Это было самое сдержанное сравнение, которое приходило ей в голову, потому что остальные включали в себя ножи, проворачивающиеся в животе, и иглы, протыкающие сердце. А без сравнений, говоря попросту, ей больше всего хотелось выть. И она выла бы, если бы не боялась побеспокоить Хайнца. А ее самый страшный грех, который она себе не могла простить, заключался в том, что она на него злилась. Нет, не за то, каким он стал. Но за то, что бросил ее раньше — поставил себя в такую ситуацию, позволил избить — и теперь она осталась одна, совсем одна. Она не знала, сумеет ли это ему простить.

С тех пор такие пробуждения происходили с разными вариациями каждую ночь. Хайнц кричал от страха, бился в одеяле, как пойманная птица, а днем — и так слабый — без конца клевал носом. После встреч с Шульманом он возвращался замученным, все повторял, что он теперь дурак и с этим ничего не сделаешь. Фортепиано, наконец, починили после налета на квартиру, и Хайнц усаживался за него, наигрывал отрывки мелодий с закрытыми глазами. Хотя ходил он все еще осторожно, но, сидя перед инструментом, был более уверен, точно его тело само принимало знакомую позу. В его спине и руках даже появлялась какая-то сила — казалось, он сейчас сделает одно отработанное, выверенное движение, и его ладонь возьмет то самое мужественное форте.

Пока выверенности в нем было мало, и играл он в основном какофонию. Открыл ноты, попытался почитать с листа — Биргит услышала одни сплошные диссонансы. Она заглянула в ноты — в упражнения по чтению партитур в разных ключах.

— Ты играешь сопрано на терцию ниже, чем надо. И про знаки позабыл.

— Все правильно — дискантовый ключ играется на терцию ниже, чем написано.

— Да, но ты играешь не терцию. Ты играешь терцию и еще раз терцию, всего — квинту.

Он подумал, перестроился и снова промахнулся — заиграл на секунду ниже необходимого, будто прибавил к сопрановому теноровый ключ.

— Все еще низко. А еще это до минор, а у тебя все в мажоре.

Тут он вскочил со стула, трясясь всем телом.

— Биргит, — почти прокричал он. — Не дури мне голову и замолчи хоть на секунду. Ты не видишь, что я этого не понимаю?

С этими словами он захлопнул крышку фортепиано, смахивая стоящие на пюпитре ноты, ударил по верхней крышке, потом еще и еще, прошел к стене и ударил по ней тоже. От его резкого движения и крика Биргит отшатнулась, а он, обернувшись, заметил это, застыл на месте. Его лицо начало медленно меняться — из покрасневшего и раздраженного в спокойное, привычно отстраненное.

— Ты боишься меня.

— Да, — призналась Биргит еле слышно.

Он сдвинул брови, медленно разжал кулаки и сел на стул.

— Слушай, — сказал он. — Я не могу так больше. Я хочу развестись. Признаю себя виновным. Какие бывают причины? Супружеская неверность? Вот это и скажу.

Биргит просто смотрела на него, потеряв дар речи.

— Зачем это?

— Чтобы освободить меня. И тебя.

— И что будешь делать?

— Уеду отсюда.

— Я не дам тебе развод, Хайнц, — наконец, сказала она. — Никакого развода ты от меня не получишь.

— Почему это?

— Потому что ты мой муж и всегда им останешься.

— Ты об этом пожалеешь.

— Это уже мне самой решать.

* * *

Хайнц теперь шарахался от собственной машины, говорил, что запах в ней напоминает ему о чем-то, от чего у него крутит в животе. Водить бы он, разумеется, больше не смог, да и водительские права его остались в кошельке, который пропал. Но он не желал садиться в автомобиль даже в роли пассажира. Тем не менее, ему нужно было перемещаться, а Шульман или Ференц его постоянно возить не могли. Один на автобусе он ездить тоже боялся, и его так или иначе пришлось бы сопровождать.

Так что Биргит основательно проветрила машину, протёрла с мылом все, что могла, даже кожаную обивку, и почти насильно вынудила Хайнца сесть на заднее сиденье. Тот всю дорогу бормотал, уткнувшись носом в стекло, что теперь он и не мужчина вовсе, потому что его везет женщина.

— Знаешь, Хайнц, — не выдержала Биргит, — закрой рот и смотри в окно. Считай птиц или что ты там увидишь. Запоминай количество проезжающих “фольксвагенов”.

Когда они высадились на парковке, он, к ее удивлению, сказал: “Семь. Семь “фольксвагенов” проехало мимо”, — и перечислил ей их номера и цвета.

Она сопроводила Хайнца к кабинету Шульмана, и он посмотрел на нее с очень жалким видом, как ребенок, стоящий перед кабинетом хирурга, где ему должны вырезать миндалины наживую.

— Можно мне туда не идти? — попросил он. — Он заставляет меня делать страшные вещи.

— Какие, например?

— Ну…, — он задумался, ища слово. — Транспонировать. По малым секундам. И… делать энгармонические замены. Играть что-то с метрономом. А я знать не знаю, что делаю. У меня руки сами играют, а мозг отдельно. Зачем мне играть в соль-бемоль мажоре то, что написано в до мажоре?

— Ему виднее. Давай, заходи.

— Энгармонические замены, Биргит, — страдальчески повторил Хайнц. — Ты вообще в курсе, что это такое? Хотя откуда тебе знать, ты же, вроде, всего лишь певица…

На это Биргит ему ничего не ответила. Коротко пожелав удачи, ударила его по тощей заднице, скрытой мешковатыми джинсами, направив в сторону двери. От этого она почувствовала странное удовлетворение и, занимаясь своими делами, была весь день сосредоточена и спокойна.

* * *

У Биргит был приятель — Беньямино Корси — родом из южного Тироля. В университете его все называли Бекко, даже педагоги, и именно он пел партию Набукко, а до этого — Фигаро. Бекко говорил на южнобаварском, итальянском и даже ладино и, хотя обычно придерживался стандартного немецкого, был не дурак посмешить народ тирольским выговором и диалектными словечками.

Корси пел “Бога Иуды” своим вердиевским баритоном так мощно и проникновенно, что в зале начинали плакать и провожали его овациями. Поверженный Набукко, безумный, молящийся богу иудеев, жалеющий, что разрушил его храм. И когда его видели, говорили: “Он — Набукко”, — и ему даже не надо было приклеивать черную бороду или надевать парик. Все это у него было своим, хотя и не в этом заключалась похожесть на персонажа и успех артиста. А когда он пел Фигаро, говорили: “Он — Фигаро”, и, право же, не потому, что для этой роли он надел бежевые бриджи и кружевной воротничок.

У Биргит на сцене всегда выходил с ним хороший контакт — и в “Набукко”, где они пели отца и дочь, и где отыгрывали злость, боль предательства, драматизм — ведь Фенена пошла против отца ради любви к Измаилу и была готова принять вместе с израильтянами смерть. И в “Фигаро”, где был совсем другой характер — шутливый, задиристый, а если и серьезный, то это была моцартовская серьезность оперы-буффа. Фигаро шпынял Керубино, со смехом живописуя, что его ждет на военной службе — мушкет, сабля, пышные усы, много чести, но мало денег.

По просьбе Биргит Корси иногда помогал ей с итальянским произношением, а однажды она узнала, что он положил в коробку для Хайнца свою месячную зарплату — около шестисот марок. Когда Хайнц вернулся, а Биргит пересчитала перевязанную стопку денег, нашла их дарителя и попыталась эти деньги отдать, Бекко Корси только замахал на нее руками и воскликнул: “Madre di Dio, Биргит, да у тебя, никак, в голове помутилось! Ничего слышать об этих деньгах не желаю!”

В тот вечер Биргит разыскивала в университете Хайнца, не зная, отвез ли его уже кто-то домой. Она отследила по журналу записей Шульмана-младшего и поднялась наверх, увидела закрытую дверь, из-за которой доносился стук метронома и ганоновские упражнения. Перед дверью покачивался на стуле Миха Шульман, подбрасывал в руке смычок для виолончели и снова его ловил — всегда за колодку. Увидев Биргит, он просиял.

— А мы тут занимаемся. Вернее, наш Хинце занимается, а я его сторожу.

— Сторожишь? Ты о чем?

— Папс сказал мне его пасти, — беззаботно поделился Шульман. — Как барашка в загоне. Ему нужно заниматься, а если за ним не следить, он сразу пытается сбежать.

Он сам был похож на барашка — с его пушистыми буро-рыжеватыми кудрями, как у линяющего шетландца.

— Спасибо, Михаэль, за твою помощь. Но тебе самому тут сидеть не скучно? Может, мне тебя сменить?

— Нет, папс это запретил. Сказал, Хинце тебя в два счета обведет вокруг пальца, начнет жаловаться на головную боль, и ты его выпустишь, — Шульман вытащил из кармана брюк ключ, помахал им. — И вообще, говорит, нечего тебе тратить на это время. Это мое наказание за проступки, папс так решил. Но мне не в тягость! Наоборот, я горжусь, что могу помочь.

— Так, может, у него и правда голова болит? Может, ему отдохнуть лучше?

Шульман закатил глаза и вздохнул.

— Женщины! Вот так оно и бывает. Стараешься, стараешься, и вдруг приходит какая-то женщина, укладывает тебя в постельку, дает аспирин. А зачем тогда все усилия, а?

— Ты, Шульман, хоть раз с женщиной-то был, чтобы такое говорить? — Биргит выхватила у него из руки смычок.

— Ну, у меня были всякие подружки, — он подмигнул ей, его мальчишеское лицо расплылось в улыбке. — Но такой, как ты, никогда. А вообще, папс говорит, пожалеешь розгу — потеряешь ребенка. Так что розга сейчас, как ты слышишь, упражнения Ганона. Потом еще гаммы будет играть и все, что к ним прилагается — аккорды, арпеджио, хроматику и так далее. И папс ему Баха выдал учить — седьмой концерт соль минор. Отдельно и партию фортепиано, и клавир.

Биргит не могла себе представить, что Хайнц, который дома ходил как тень и едва на клавиши нажимал, мог выучить седьмой концерт Баха.

— Слушай, — она против воли нахмурилась. — Твой отец же не порет его на самом деле? Это было бы уже немного слишком.

— Да нет, конечно, — радостно воскликнул Шульман. — Он только меня порет, да и то уже редко. Кстати, и сейчас пообещал это сделать, если я уйду. А женатого человека он пороть бы никогда не стал, тем более, если у него проблемы с головой.

— Замечательно.

— А то, — так же радостно продолжил Шульман, совсем не поняв сарказма.

— Когда вы закончите?

— Через пару часов. Ты не волнуйся, занимайся своими делами. Я проеду с ним на автобусе к вам домой, доставлю до самой двери. Слово музыканта.

Внизу, у будки вахтера, Биргит уже ждал раскинувшийся на стуле, как на троне, Бекко Корси.

— Дорогая моя, — звучно начал он, поднимаясь, — я тебя везде искал! Какое счастье, что мы столкнулись именно сегодня. У меня к тебе деловое предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Бекко галантно ей поклонился, потряс в своих ладонях ее ладонь.

— Скажи, colombina, ты когда-нибудь слыхала о Хессенской Молодежной Филармонии?

— Вроде да. Это же проектный оркестр?

— Это так. Но у этого плода любви оркестрантов появилась своя голубка — Хессенская Молодежная Опера. Понимаешь, к чему я клоню?

— Не очень. Они набирают труппу? Ты хочешь, чтобы я туда прослушалась?

— Еще лучше, Brigittina. У них, кстати, нет труппы, они набирают певцов отдельно под каждый проект. Сейчас готовим “Так поступают все женщины”, я там задействован в роли Гульельмо. Хорош офицер, а? — он погладил свои лощеные черные усы. — А знаешь, кто недавно сошел с подножки и на чью роль срочно ищут замену? Деспина, дорогая моя, Деспина! Уж не Дорабелла, прости, но и не собачий хвост! И я предложил тебя!

— Деспина? Разве это не партия для сопрано?

— Ну смотри, bella, — Бекко начал загибать пальцы. — Роль для тебя несложная, выучишь ее быстро, голос у тебя подвижный и диапазон большой. Тебе хорошо заплатят, опыта наберешься, себя людям покажешь. А еще, ну это лично мое мнение, ничто так не греет душу, как Деспина с теплым глубоким тембром, от которого и петь хочется, и танцевать, и на колени упасть, а может, и в Мадонну еще раз уверовать. Ты подумай, Деспина — это голос романтической свободы, кокетка, ну и девушка с опытом. Поучает господ о том, как правильно соблазнять мужчин. Тут, по-моему, сам бог велел добавить немного этой… ну, как бы сказать, понимаешь, гортанной сексуальности. Ты не подумай, это я тебе не авансы делаю! Уж прости старого Беньямино за вульгарность. Просто хочу, чтобы ты понимала, чего стоишь. Не отказывайся!

— А когда будет премьера?

— В июне, как раз под конец сезона. В Новом Театре во Франкфурте. Если будет аншлаг и всем понравится, может, осенью еще раз повторят. Надо поддерживать молодых талантов и все такое, привлекать в оперу юных слушателей. Пусть видят, что на сцене поют почти их одногодки, может, и загорятся классикой!

И Биргит согласилась.

* * *

Клара позвала Биргит на выходные в термы на озере Румпель — от Франкфурта туда можно было быстро доехать на поезде. Биргит первым делом подумала о Хайнце, сказала Кларе:

— Я боюсь, что он без меня упадет и разобьет себе голову.

Клара погладила ее по руке.

— Биргит, дорогая, — сказала она. — С ним все будет хорошо. Извини, что говорю об этом, но хватит думать только о нем, подумай немного и о себе. Ференц может посидеть с ним ночью. А ты расслабься и поезжай со мной.

И это оказалось хорошей идеей. Впервые за три месяца Биргит почувствовала, как невидимая хватка внутри нее ослабляется, отпускает, изгнанная горячей водой термальной чаши. Пузырьки из насоса приятно щекотали ее голени и пальцы ног, при погружении в воду глаза будто пекло — но это было приятно. Биргит становилась невесомой, лежала, задержав дыхание, на животе, раскинула руки и ноги, и в этот момент она не была женой, певицей, феминисткой, компаньонкой и сиделкой для нервно истощенного Хайнца. В ней не было ни волнения, ни грусти, ни отчаяния, только спокойствие. Она была просто Биргит. Ей вспомнилось — ее имя значит “сильная”, “возвышенная”, даже, бог с ним, “божественная”. Почему бы и нет? Кельтская богиня Бригид покровительствовала поэзии и целительству. А святая Биргитта Шведская, жившая в четырнадцатом веке, была известна своими религиозными предсказаниями. Ее почитали и короли, и императоры. Она основала свой орден и построила монастырь.

Биргит даже подумала, что, если у нее когда-нибудь будут дети — не считая, конечно, того, что ее муж сейчас сам был как ребенок, — она была бы для них прекрасной матерью. Она дала бы им все, и они сделали бы ее еще сильнее — потому что нет никого сильнее матери, которая любит своих детей.

Все в термах было создано для того, чтобы дарить отдых усталым путникам, очищать их тела и души. Голубоватая плитка бассейнов, влажный, проникающий во все уголки организма жар бань, фонтаны с прохладной водой, под которые можно было подставить лицо и грудь, а снаружи, на пологом берегу озера, можно было пробежаться полуголой под слабо греющим апрельским солнцем, прыгнуть в воду, окунуться и потом, отфыркиваясь, кутаться в свежий, твердый после стирки банный халат.

Вечером — в ресторане отеля — Биргит увидела на руке Клары кольцо.

— Клара, — изумленно поинтересовалась Биргит, — ты что, вышла замуж?

— Нет, — полушепотом ответила та, пригубляя вино. — Но мы помолвлены.

— С Ференцем?

— Да, с ним. Только не спрашивай его ни о чем. Видишь ли, он большой романтик, но все время строит из себя то ли революционера, то ли байронического героя. Мне это в нем всегда и нравилось, — она хихикнула. — И еще очень смешно, когда он начинает говорить про Карла Маркса и “Капитал” после секса.

Биргит от этого немного поморщилась. Думать о Кларе и Ференце в таком контексте было все равно что представлять в непристойных позах своих брата и сестру.

— Раз уж мы об этом. Ты слышала, что собираются пересмотреть кое-что в уголовном кодексе и сделать внебрачный секс больше не наказуемым?

— О, это расстроит Ференца, — разочарованно заметила Клара. — Мне кажется, это его всегда и заводило.

— Слушай, я, конечно, больше хочу узнать о твоей жизни — и прости меня, что я так долго за ней не следила — но разве ты не сама сказала мне отвлечься и расслабиться? Давай не будем говорить о мужчинах, и расскажи мне лучше о себе.

* * *

В воскресенье Клара очень вежливо предложила Биргит остаться на время в номере одной, чтобы та покричала. И та согласилась, а когда дверь закрылась, кричала, кричала и кричала. Это освобождало — не нужно было бояться кого-то потревожить или того, что о ней подумают. Все соседи были внизу — в банях. Биргит накричалась вдоволь, и ей стало легче.

Пополудни они посетили с Кларой кружок лепки из глины, где у Биргит по ошибке вместо вазы получился член, а Клара разбила его кулаком, создав этим что-то вроде комплементарной ему формы — состоящей из двух частей, похожей на створки.

Вечером они снова плавали в бассейне, дурачились, прыгали с вышек — и все было так, как должно было быть.

* * *

Через пару дней Хайнц внезапно захотел позвонить матери — и Биргит отвезла его на почтамт. В этот раз они долго не ждали и дозвонились почти сразу. В Кирхентале было уже под вечер, а в Техасе только минуло девять утра. Биргит слышала, сидя перед телефонной кабинкой, как Хайнц внутри бормочет что-то в трубку, захлебывается слезами, говорит матери, что любит ее.

Хорошо, если хоть Фрида Браун получила от этого разговора душевное облегчение, потому что Хайнца он только крайне расстроил. Биргит, хоть и старалась не идти у него на поводу, не погрязать в жалости и унынии, все равно сострадала и пыталась найти способ помочь ему так, чтобы он в своем состоянии это оценил.

— Там на заднем сиденье бутылка с водой, — сказала она ему. — Попей и умойся, ладно? А еще там есть “Хорошо темперированный клавир”, хочешь потранспонировать прелюдии и фуги в голове?

— Обожаю это дело, — сквозь слезы заметил Хайнц, угрем проскальзывая на заднее сиденье через переднюю дверь.

Пока Хайнц в машине, забравшись с ногами на сиденье, смотрел в окно и двигал руками — словно дирижировал — Биргит заглянула в магазин, купила хлеб и молоко. Хмыкнув от абсурда ситуации, даже решила прихватить мороженое для Хайнца — он рассказывал как-то, что ему в детстве нравилась “Молочная свеча” — как раз за то, что вкус молока в ней отсутствовал и было ощущение, что грызешь замороженный лед.

Толстый лысеющий очкарик с портфелем в руке обратился к Биргит от своей машины, куда тоже загружал покупки:

— Только не говорите мне, что вы собираетесь сесть на водительское сидение и что вам это позволяют. Я бы своей жене такого не позволил. Не хочу нести за это ответственность, знаете ли. А вы что будете делать, если попадете в аварию?

— Если попаду в аварию, надеюсь, что протараню именно ваш автомобиль своей грудью, раз уж члена у меня нет, — холодно бросила ему Биргит.

— Да вы беспардонная грубиянка. Еще и бесстыдница.

— А мне это муж позволил, — ответила она, зная, что именно действует на таких мужчин. — Говорит: “Дорогая, если какой-то сальный доходяга к тебе прицепится, не бойся и сразу давай ему отпор”.

— Этот муж? — с насмешкой кивнул собеседник на окно ее “боргварда”.

— Именно этот. А ваши внуки, простите, знают, что себе позволяет их дед? Их устраивает, что он беспокоит посторонних женщин?

С этими словами Биргит, едва сдерживая нервное возбуждение, села в машину и выехала с парковки — слава богу, при этом не заглохнув, иначе эффект был бы утерян. Этот человек привел ее в бешенство — возможно, потому, как сильно в целом она была напряжена, и потому, что никакое количество бассейнов и термальных чаш не могло обеспечить долгосрочного успокоения.

— Ми-ля-соль-ля-до-си-до-о, — хрипло затянул с заднего сиденья Хайнц, по ощущениям Биргит, вполне в тональности и с баховским настроением. — …си-ля-си-ре-до-ре-е…

Пропев верхний голос всей прелюдии, он поднялся на полтона выше и продолжил, шмыгая носом:

— Фа-си-ля-си-ре-до-ре-е…

— Хайнц, — позвала его Биргит, когда он сделал паузу. — Ты все еще грустишь из-за звонка матери? Что тебя расстроило?

— Я не из-за этого уже плачу, — гнусаво ответил тот. — А потому, что приходится транспонировать.

* * *

Вечером он пожаловался на холод и захотел помыться. Биргит затопила печь, вытащила цинковую ванну на середину кухни, начала неспешно носить туда в ведре горячую воду — пришлось кипятить ее в кастрюлях, так как воды в бойлере не хватило. Хайнц сидел на стуле, положив голову в ладони и теребя пальцами короткие волосы.

Раньше он не то что помог бы ей — он бы заставил ее отставить ведро и сделал бы полностью все сам — и из-за этого они тоже ссорились, ведь Биргит считала, что в состоянии поднять несколько литров. Теперь она получила свою самостоятельность — но не такой она себе ее представляла.

Хайнц выгнал ее из кухни, чтобы раздеться, а когда она вернулась, он уже лежал в ванне — съежившись на боку в позе эмбриона — белокожий, худой, вздрагивающий от холода несмотря на поднимающийся пар.

— Можешь мне что-нибудь почитать или рассказать? — тихо попросил он.

Биргит зачитала случайный отрывок из “Волшебной горы”: “Ханс Касторп спросил чаю и стал пить, макая в него сухарики… Затем снова последовало лежание на балконе... Во время лежания Ханса Касторпа мучительно знобило”.

— А я помню что-то такое, — невнятно сказал Хайнц из ванны. — Да, Ханс Касторп. Дурачок, прятался от мира на горе. Ну, как и я. Только в низине лучше, чем на горе, меня точно прошибло бы на рвоту от горного воздуха. У тебя такой хороший, успокаивающий голос, у меня даже голова перестала болеть. Спасибо, Биргит. Хочешь, может, ко мне в ванну залезть? Залезай, ты еще поместишься.

— Ладно.

Она раздевалась и видела, как он отвел в сторону глаза. Когда она аккуратно забралась внутрь, стараясь не потревожить воду, он немного приподнялся, поджал ноги к груди.

— Знаешь, Биргит, — прошептал Хайнц, плеща себе на колени. — Нам все-таки надо развестись. Ты же еще молодая… Найдешь себе мужа, если захочешь. Неужели в университете ты никому не нравишься? Я в это не поверил бы. А может, и вообще лучше без мужа. Просто, я подумал… Ну, ты знаешь. Тебе же нужно как-то удовлетворять свои нужды.

— Нужды? Ты про секс? А ты помнишь, вообще, что такое секс?

По тому, как Хайнц покрылся румянцем, он об этом помнил.

— Ну, я же не совсем дегенерат. В памяти мало что осталось, но, мне кажется, тебе это было нужно. Припоминаю, что ты мне прохода не давала, принуждала к этому делу и днем и ночью, даже в университете. Это все на уровне ощущений — помню этот запах старых кабинетов, ну и… твой. И легкую боль в коленях. Тебе что, нравилось ставить меня на колени?

— Принуждала тебя? — переспросила Биргит. — С чего ты взял, что я тебя принуждала?

У нее от этого слова будто даже глаза повлажнели, хотя в пару горячей воды этого и не было видно.

— Ну, просто, а зачем иначе я это делал?

— А когда ты до дома не мог дождаться и вечно мне под юбку лез, я тоже тебя принуждала?

Хайнц пожал плечами.

— Не помню. Не верю, чтобы я был настолько оголодавшим. Наверное, боялся тебя разочаровать, вот и шел у тебя на поводу.

— Хайнц, — она прошептала ему сквозь слезы, желая исчезнуть, — но не хотела вылезать, пока он на нее смотрел. — Если ты помнишь про секс, то ты знаешь, что это не только про тело, бедра и колени. Это и про душу. Потому что, когда любишь человека, хочешь любить его всего. У нас так и было. Никто никого не принуждал, все было по согласию. Мы хотели быть ближе, потому и тела наши были так близки, насколько возможно. Не говори так больше, пожалуйста.

Он промолчал.

После ванны Хайнц начал медленно бриться, уставившись в зеркало на кухонном столе. Почти по-сухому — к счастью, он был все еще распарен и размазал по лицу какое-то мыло. Но, все же, он не справился — полоснул бритвой по щеке, и у него пошла кровь. Он не двигался, пока кровь стекала по его шее и впитывалась в край футболки.

— Эй, — Биргит наклонилась к нему, произнесла тихо. — Позволь мне помочь.

Хотя она никогда не брила мужчин, но видела, как Хайнц раньше это делал. И еще иногда брилась сама, хотя никогда и не выполняла этого по всем правилам — просто сбривала волосы и смывала водой. Особенно часто это приходилось совершать во времена Берты Бронн — когда Ругер Швальбе навязчиво стоял у нее над душой, контролировал, чтобы на сцене все было идеально, а для фотографий и видео даже заставлял ее сбривать волосы на руках. Те самые светлые, прозрачные волосы, которых и при ближайшем рассмотрении не было заметно.

Но Швальбе боялся, что при контрастном освещении будет видна некая пушистость, как у шпица. Потому он приходил к ней в номер, водил по ее рукам и ногам твердым пальцем, заглядывал в подмышки, а перед съемкой в морском стиле — для песни про кораблики — где Биргит должна была носить белые, узкие шорты, даже сказал ей, скривив лицо так, что напомнил гремучую змею: “Смотри мне, проследи, чтобы там ничего не было видно. Все эти выпуклости, изгибы и тени — оставь это взрослым. Не превращай нашу группу в бордель”.

Томасу и Андерсу, конечно, ничего брить не приходилось. Они вообще редко носили для съемок открытую одежду, в худшем случае — рубашки с коротким рукавом.

Биргит взяла полотенце, намочила его в горячей воде, приложила к лицу Хайнца и подержала, видя, как тот зажмурился от удовольствия. Она вспенила крем для бритья ладонями и этими же ладонями не спеша массировала его щеки, а он не торопил ее и не протестовал. После она посадила его ближе к свету лампы и начала медленно брить, ополаскивая лезвие в миске с водой от грубой, твердой щетины.

У Биргит от этого действа возник даже некий жар внизу живота, отчего ей тут же стало стыдно. Хайнц отчасти был прав — было очень сложно обходиться без того, к чему так привыкла. Только он был не прав в том, что ей для этого подошел бы любой мужчина. Нет, она хотела исключительно его.

Хайнц, раскрыв глаза, потер свежевыбритый подбородок и произнес:

— Ну, не смотри на меня так, оставь меня, наконец, в покое. У меня от этого всего голова болит. Сделала работу — и хорошо, хотя я тебя об этом и не просил. Не надо ждать от меня благодарности или чего ты там хочешь.

Биргит его от таких слов чуть не ударила. Ее рука даже поднялась, но она вовремя вспомнила, что его голову нельзя трясти. Он стал неприкосновенен для обычного возмездия. Биргит и раньше этим не злоупотребляла — бывало, конечно, когда он становился с ней слишком дерзким, но тогда оба понимали, что это своеобразная игра, и заканчивалась она чаще всего в постели.

Теперь это не было игрой. Хайнц смотрел на нее с такой гордостью, точно в его словах было какое-то достижение, точно это принесло ему больше удовлетворения, чем если бы он смог выучить седьмой концерт Баха и безукоризненно его сыграть.

Она устало опустилась на соседний стул.

— Я не верю, что ты не понимаешь, что говоришь. Ты что, пытаешься меня оттолкнуть своим отвратительным поведением? Думаешь, наш брак ничего не стоит? Хочешь, чтобы я утомилась от этих оскорблений и дала тебе развод? Но, раз мы с тобой женаты, то, наверное, за что-то ты меня выбрал. Не думал об этом в таком ключе? Будь добр, уважай свои собственные решения. Думаешь, я так слаба, что не справлюсь со всем этим? Но видишь ли, в чем проблема. Ты был раньше слишком хорошим мужем, и я все еще тебя люблю. Чтобы нарушить эту любовь, тебе придется осмелиться на большее, чем жалкие словесные выпады. Но я надеюсь, что у тебя не хватит на это пороху и еще осталась какая-то совесть.

Через несколько дней Хайнц захотел уехать. Он отправился общаться об этом с Шульманом, и неизвестно, о чем они говорили, но Шульман попросил у Биргит адрес Хольбайнов. Та, не понимая, к чему это все, дала адрес, и через пару дней Шульман сообщил известия — Хольбайны согласились принять Хайнца у себя на пару недель или месяц. Батюшка Хольбайн даже приехал сам, чтобы его забрать.

Он обнял Биргит, в ответ на ее недоуменный взгляд произнес:

— Не бойся, мы последим за ним. Я знаю, что ему нельзя носить тяжести или падать. Мы тут все обсудили с его педагогом — пусть занимается в церкви, капельмейстер будет не против, а в остальное время поработает на участке, отдохнет. Ему в городе сейчас тяжело, дочка. А его педагог сказал, что будет приезжать и с ним заниматься. Хоть тут и добрые полтора часа пути в одну сторону. Прекрасный человек.

И снова все заботились только о Хайнце, даже ее собственный приемный отец. Биргит пожала плечами — пусть возятся с ним, если хотят. Возможно, это к лучшему, что они с Хайнцем проведут немного времени порознь. Пусть донимает куриц своими грубостями и жалуется на жизнь над компостной ямой.

* * *

Биргит учила партию Деспины. И арии, и речитативы, и групповые номера. Ездила с Бекко Корси в Новый Театр во Франкфурт, где проходили сценические репетиции. Труппа была сердечна, приняла ее с распростертыми объятиями, ее хвалил и музыкальный руководитель, и режиссер. Бекко постоянно показывал ей большие пальцы, танцевал с ней за сценой венский вальс, учил ее менуэту и гавоту. Даже забавно попрыгал в духе ригодона, отчего Биргит рассмеялась.

— Это славно, что ты радуешься, cara mia, — сказал он, делая в ее сторону старинный поклон. — Это тебе понадобится для Деспины, нельзя же все время плакать. Позволь старику Бекко по-дружески поухаживать за тобой, повеселить и глянуть, насколько хорошо ты освоила моцартовское кокетство.

Когда она уже была в пышном платье — хоть и слишком красивом, но она верила, что знающая причуды мира служанка Деспина могла такое носить, — Бекко окликнул ее за сценой.

— Ты печальна, — сказал он. — Я знаю. Но ты сейчас — Деспина. Отвернись и повернись снова.

И, когда она к нему повернулась, она была уже весела. Позже она пела о том, как правильно строить мужчинам глазки, словно сама что-то об этом знала:

“Давать вниманье ста ухажерам,

Пока ресницы шепчут ста тысячам.

Дать всем надежду — жалким и смелым…

И быть умнее — лгать, не краснея…

Как королева с трона златого

Всем заявлять: я могу и хочу”.

* * *

Всю партию Биргит выучила сама — с небольшой помощью друзей. Раньше у нее, конечно, был аккомпаниатор, который в таких случаях был готов подыгрывать ей до посинения, проверять, насколько хорошо она знала нотный текст, подбадривать, чтобы она не сдавалась, если не все выходило.

Но оказалось, что она может подыграть себе и сама — что она и сделала. Разок или два с ней позанимался Шульман-старший, хотя он, вообще-то, никогда не аккомпанировал студентам и только преподавал. Она даже никогда не слышала раньше, как Шульман играет.

Потому для нее было в новинку замечать, насколько они оба с Хайнцем оказались похожи — и в движениях за роялем, и в подходе к разбору материала, и в звукоизвлечении. Даже в том, как они работали с вокалистом.

— Биргит, — заметил Шульман после ее финального “могу и хочу”. — Ты исполняешь прекрасно, я тебе верю. Но ты так загоняешь коду, что дирижеру придется тебя ловить, как гранату с вырванной чекой, по ошибке выброшенную обратно в свой окоп.

И ей вспомнилось, как, играя для нее, Хайнц однажды очень прямо сказал:

— Если ты будешь так гнать темп, все твои сценические любовники останутся на сцене в одиночестве, со спущенными штанами и членом в руке, а ты выстрелишь ракетой в космос, как Юрий Гагарин, и задержишься только где-то в термосфере — да и то потому, что там слишком жарко даже для такой женщины, как ты.

Это ее тогда немного уязвило — ведь в том, что он говорил, был смысл.

— Смотри, как бы ты сам не остался стоять со спущенными штанами в одиночестве.

— Со мной этого не произойдет, — сказал он в ответ с совершенно самоуверенным, наглым выражением лица. — Если ты и захочешь выстрелить, я тебя удержу. А может, и сам выстрелю вместе с тобой. Не веришь, Биргит? Хочешь в этом удостовериться?

И он, как всегда, оказался прав.

В июле 1969 выстрелил и Нил Армстронг, причем летел так хорошо, что высадился аж на луне. Теперь противоборствующие силы Западного и Восточного блока находились в паритете — СССР досталось первенство в освоении космоса, а США — первое посещение луны. 20 июля произошел один маленький шаг для человека, но для человечества — невероятно большой.

Незадолго до этого — в начале июня — выстрелил и Хайнц. Он вернулся от Хольбайнов, научившись вязать, спокойно слушать и контролировать чувства. Более того, его игра на фортепиано стала напоминать по звуку настоящую игру. Он начал удерживать в памяти ноты, почти как раньше, — взаимосвязь между мозгом и телом укрепилась.

Хотя он все еще мало говорил с Биргит и не поехал на премьеру оперы во Франкфурт, он хотя бы извинился за это. А после, когда она вернулась, в его взгляде проскочило что-то взрослое, что-то от старого Хайнца, он забрал из ее рук чемодан и приобнял ее, сказал: “Надеюсь, ты простишь мне слегка подгоревшую яичницу. Я все еще не очень хорош с плитой”.

.

.

________________________________________________________________________________

Транспонировать — перенести произведение или мелодию из одной тональности в другую — то есть, играть их выше или ниже по звучанию, но при этом сохранить все расстояния между нотами. Помимо практического значения (к примеру, играть аккомпанемент в вокальном произведении выше или ниже в зависимости от надобности певца), это своего рода математическое упражнение в музыке.

Опера-буффа — комическая опера. В противовес серьезной опере (opera seria), где речь шла о военачальниках или о древнегреческой мифологии, в опере-буффа показывается жизнь хитрых слуг и глупых богачей, сюжеты носят бытовой характер. К примерам такой оперы относится, помимо прочего, “Свадьба Фигаро” Моцарта.

Madre di Dio, colombina, bella, cara mia (итал.) — Матерь божья, голубка, красавица, дорогая моя.

Клавир — оркестровая партия оперы или концерта для инструмента с оркестром, записанная в изложении для фортепиано.