Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

История с эссе Мариэтты Эджкомб, оскорбившим профессора Спраут, случилась сразу после того, как у Мариэтты нашли вещи Луны, и профессор Флитвик немедленно написал Бренде, матери Мариэтты, об обоих случаях. Мариэтта, сообщал профессор, написала недопустимые вещи в эссе по травологии и серьёзно оскорбила профессора Спраут. А сразу перед этим у мисс Луны Лавгуд пропали вещи, на которых были охранные чары, она их призвала — и все три предмета оказались в сумке Мариэтты.

В конце письма он решил добавить: «Как вам, несомненно, хорошо известно, с некоторыми семьями следует проявлять особую осторожность».

Флитвик перечитал письмо, поставил подпись и отправил его. Потом ещё некоторое время сидел за столом, глядя на огонь. Бренду Эджкомб, урожденную Таттинг, он хорошо помнил: она была из известной в волшебном мире семьи, тоже училась в Рейвенкло, а теперь работала в Отделе тайн. Все старые волшебные семьи, и тем более все невыразимцы, знали: Лавгуды редко доставляли окружающим неприятности намеренно; с другой стороны, разумные люди предпочитали не создавать неприятностей им самим.

Странно, что родители не растолковали Мариэтте всего, что следовало знать о Лавгудах. А может, и растолковали, но Мариэтта из упрямства не захотела их слушать. Училась она прилежно, но, на взгляд декана, вне уроков отнюдь не блистала ни умом, ни осторожностью.

* * *

Ответ пришёл мгновенно. Миссис Эджкомб благодарила декана за предупреждение и просила немедленно дать ей возможность поговорить с дочерью. Ещё через десять минут Мариэтта, насупившись, стояла в кабинете декана.

Изумрудное пламя в камине Флитвика поднялось ровно, без треска, и, когда в нём проступило лицо матери — необычно бледное и какое-то слишком спокойное, у Мариэтты сразу пропало всякое желание плакать, спорить или изображать обиду.

Бренда вышла из камина и молча указала дочери на дверь. Через несколько минут они уже сидели в пустом классе, и Бренда сосредоточенно накладывала на стены и дверь чары против прослушивания.

Мариэтте было не по себе: мать не кричала, не требовала объяснений и не выглядела оскорблённой. Наоборот, она казалась необычайно собранной. Лицо её словно застыло, взгляд стал пристальным и внимательным, а движения — размеренными и точными. Бренда накладывала чары, проверяла их и тут же добавляла новые с той спокойной сосредоточенностью, которая появлялась у неё только во время работы. Именно такой Мариэтта не раз видела мать на работе, когда та разбиралась с особенно сложным и неприятным делом.

От этого собранного спокойствия Мариэтте становилось всё тревожнее. Её обычно невозмутимая мать среди рабочего дня бросила дела, примчалась в Хогвартс и теперь ставила одни заглушающие чары за другими — значит, дело было очень серьёзное.

— Мари, соберись и слушай внимательно, — сказала наконец Бренда. — Ты взяла вещи Луны Лавгуд. Это было очень глупо, с какой стороны ни посмотри. Я ведь тебе сказала летом: в этом году в школу поступает дочка Лавгуда — держись от неё подальше. Но, вижу, это в одно ухо влетело, а в другое вылетело.

— Мама, это просто была шутка. Ты же не думаешь, что мне действительно нужен её хлам?

— Нет. Это была не шутка, а глупая ошибка. Шутка, видишь ли, заканчивается смехом. А ошибка иногда заканчивается тем, что весь род годами расхлёбывает последствия.

Мариэтта нахмурилась.

— Из-за каких-то дрянных перышек и колокольчиков?

— Не из-за перышек. Из-за Лавгудов.

И тут Мариэтта поняла, что Бренда чего-то боится — и это не скандал и не гнев профессоров.

— Я повторяю ещё раз и надеюсь, теперь до тебя наконец дойдёт. Лавгудов лучше не трогать. Они могут выглядеть смешно, носить редиски в ушах, разговаривать с пустым углом и забывать, куда положили собственные перчатки. Это не важно. Важно другое: они видят нити судьбы, которых не видят другие, а иногда сдвигают их, сами не понимая, что сделали.

Мариэтта побледнела. Ей стало нехорошо, когда она вспомнила, как Луна Лавгуд подбирала с пола закладку, колокольчик и серьгу — неторопливо и безмятежно, будто всё это не имело никакого значения. А оказывается, вот оно что...

— Мама, но я ведь ничего такого уж плохого не сделала, — пролепетала она дрожащим голосом.

— Ты задела ребёнка из рода Лавгудов. Этого достаточно.

Бренда достала из кармана письмо Флитвика и развернула его так, чтобы Мариэтта увидела последнюю строку: «как вам, несомненно, хорошо известно, с некоторыми семьями следует проявлять особую осторожность».

— Профессор Флитвик написал мне не только из-за твоих так называемых шуток с чужими вещами и не только из-за эссе по травологии. Думаю, он сопоставил факты и пришёл к тому же выводу, что и я.

Бренда не стала спрашивать, сама ли Мариэтта вписала оскорбительные строки в эссе по травологии. Может, и сама, но под каким-нибудь колдовским воздействием; а может, кто-то наложил хитрые чары прямо на её работу. Выяснять это было бы бесполезно: когда дело касалось Лавгудов, след редко шёл по прямой. Человек вдруг выбирал не ту дорогу, отвечал не тому, кому собирался, задерживался на лишние пять минут — и попадал ровно туда, куда не следовало. В волшебных семьях шепотом говорили: не трогай Лавгудов, если не хочешь, чтобы все дороги начали вести тебя к провалу.

Поэтому Бренду интересовало другое.

— Мари, теперь сосредоточься, как следует, и подумай. Скажи мне: после того как у тебя обнаружились вещи Лавгуд, делала ли ты что-нибудь такое, чего обычно не стала бы делать? Даже что-нибудь мелкое, на первый взгляд не важное.

— Кажется, нет...

— Подумай.

Бренда молча смотрела на неё, и Мариэтте пришлось вспоминать.

Библиотека. Дождь за окнами. Симпатичный пятикурсник Хаген Огден у дальнего стола. Он что-то писал на узком листе пергамента, и рядом лежала книга в тёмном переплёте. Мариэтта проходила мимо, уже почти дошла до полок с книгами по артефактам — и вдруг почему-то остановилась.

— Я увидела Хагена Огдена в библиотеке, — сказала она неохотно. — И заговорила с ним.

Бренда чуть прикрыла глаза.

— Ты прежде с ним разговаривала?

— Нет. Он... Он мне всегда нравился, но я никогда не решалась подойти.

— А в тот день решилась.

У Мариэтты похолодело внутри.

— Я просто спросила, что он читает. Он ответил, потом мы вместе вышли из библиотеки и немного поболтали.

Ей хотелось сказать, что Хаген Огден тут ни при чём. Она не была зачарована, не теряла памяти, не слышала чужого голоса у себя в голове. Просто на миг ей показалось естественным сделать то, на что прежде не хватало смелости. Или все же?..

— Что-нибудь ещё?

Бренда ждала.

Мариэтта уже собиралась сказать, что больше ничего не было, но воспоминания пошли цепочкой, одно за другим, и ей становилось всё тревожнее.

Утром в тот же день, ещё до разговора с Хагеном, она отправилась к башне Гриффиндора — ей вдруг захотелось поболтать с Мэнди Кэрри, дочерью маминой приятельницы. Мэнди проще было бы найти в Большом зале за обедом или потом, после уроков, и Мариэтта прекрасно это знала, но все равно пошла.

На лестнице по дороге к Гриффиндору она наступила на край собственной мантии и распорола подол. Потом долго возилась с чинящими чарами: она несколько раз ошибалась, ткань то собиралась складкой, то снова расходилась, и приходилось опять переделывать. Из-за этого она не только не дошла до Мэнди, но ещё и опоздала на Зелья, и Снейп снял с Рейвенкло баллы и отчитал её при всём классе. Ничего подобного прежде не случалось — Мариэтта редко давала преподавателям повод для недовольства, — весь урок зелий она просидела с горящими щеками, вспоминая дракклову мантию, и получила "Удовлетворительно" за зелье — а ведь обычно получала как минимум "Выше Ожидаемого".

— Я ещё пошла к башне Гриффиндора, — сказала она медленно. — Хотела поговорить с Мэнди. И по дороге порвала мантию.

— Ты же могла поговорить с ней в Большом зале за обедом.

— Да.

Это слово прозвучало совсем виновато.

Бренда не стала больше расспрашивать: детали были неважны. Важно было то, что дочь пошла туда, куда обычно не пошла бы, заговорила с тем, к кому раньше не решалась подойти, задержалась там, где обычно не задержалась бы, и в результате оказалась не там и не тогда, где должна была быть.

Именно так и начинались многие неприятные истории, когда кто-нибудь задевал Лавгудов: с маленького шага в сторону, который в тот миг казался совершенно естественным.

Бренда убрала письмо обратно в карман.

— Вот поэтому декан Флитвик написал мне, а не просто снял баллы и сделал тебе выговор. Он знает, что ты не стала бы оскорблять профессора Спраут прямо в письменной работе. И он понимает, чем всё это может закончиться — не только для тебя, но и для всей семьи. Какого драккла ты полезла именно к дочери Лавгуда? Ведь тебе было сказано: не связывайся с ней. Так нет же.

Бренда оглянулась, поставила ещё одни заглушающие чары, подошла ближе и заговорила шёпотом, явно сдерживая гнев и прилагая усилия, чтобы говорить спокойно:

— Пойми, с Лавгудами связываться нельзя. В них Старшая Кровь.

— Кровь сидхе? — тихо спросила Мариэтта.

— Говорят, их дальний предок был из народа Холмов.

Бренда наколдовала себе стакан воды, выпила её медленно и продолжила — уже деловым тоном:

— Слушай внимательно. Две недели тебе нужно держаться от Луны Лавгуд как можно дальше. Не заговаривай с ней, не смейся над ней, не трогай её вещей и даже не смотри на неё. Если она сама заговорит с тобой, ответь коротко и приветливо, и постарайся поскорее уйти. И главное: если тебе вдруг захочется сделать что-нибудь непривычное — сказать, подойти к кому-то, написать что-нибудь, — остановись и сперва подумай, действительно ли это необходимо. Если нет — делай, как привыкла. Поняла?

— Ты думаешь, последствия уже начались? — тихо спросила Мариэтта.

— Да, — сказала Бренда. — Тебя будет тянуть в сторону неудачи, и это уже началось: порванная мантия, опоздание на зелья, потом испорченное эссе. Я попытаюсь сделать так, чтобы на этом всё закончилось: поговорю с профессором Спраут, потом постараюсь поговорить с Ксено Лавгудом и объяснить ему, как ты сожалеешь, что взяла вещи его дочери. А ты пока будь очень осторожна.