Провинциальное фэнтази (джен)

В "Перекресток" Виолу Валерьяновну — тогда милую девочку Вилочку — отправил её куратор, товарищ Жвания. Сама она, конечно, надеялась работать за границей — у неё ведь и язык был, и типаж внешности международный, и актёрское мастерство — четыре курса Щуки.

Но товарищ Жвания только посмеялся: выдать себя за иностранца, объяснил он — очень сложно. И дело не только в речи и акценте, дело в тысячах маленьких привычек и особенностей поведения, освоить которые можно только за очень долгое время, и — главное — в том, как сильно выделяется любой приезжий. Проще завербовать того, кто и так уже живёт в нужной стране, всем там известен и не привлекает излишнего внимания.

Нет, подающих надежды студентов не за этим вербуют. Их работа — дома, внутри Союза. С теми, кто может изменить, с теми, кто уже изменил. Со всё теми же иностранцами, только приезжими — всякий атташе немного шпион, известно ведь, да и на десяток честных туристов всегда найдётся пара совсем нечестных.

Но было и другое дело. Совсем другое и очень необычное.

— Видишь ли, товарищ Виленская, на свете есть немало того, что мудрецам не снилось, как говорится. Да, колдуны, ведьмы, оборотни и прочее такое. Как в сказке, только на самом деле и весьма опасное. И на работу с этим всем у нас недостает что людей, что ресурсов, — объяснял товарищ Жвания. — А "Перекрёсток" на себя всё это добровольно берёт и в целом справляется. Вот только проблема в том, что штаб-квартира у них где? Правильно, в США. И наверняка курируется соответствующими службами. И нам надо иметь там своего человека, чтобы этим службам противопоставить.

Но почему противопоставлять надо было именно её? Неужто не было агентов лучше, кандидатов надёжнее?

— Тебя, Виленская, никто не знает. Ты энигма, пустое место. Дочь своего отца, конечно — но это ведь ничего не говорит. Положим, они будут знать, что мы одобрили твою кандидатуру — так или иначе через нас проходят все их рекруты. Но они не знают, насколько ты наша. Это даст тебе больше свободы, больший кредит доверия. А нам — возможность как следует внедриться.

— То есть, выходит, опытный агент...

— На опытном агенте так и будет написано: «пришёл за вами шпионить». С чего ещё идти в такую контору человеку за тридцать? Или личная какая-то трагедия — криптиды съели невесту, колдун проклял родную мать — или шпионить. А ты молодая, горячая. Со связями — значит, могла узнать про Перекрёсток. Глаза горят желанием служить — значит, могла хотеть спасать людей от нечисти. Наивная, неопытная — тем лучше, проще будет манипулировать. Отличный кандидат.

Ей было двадцать пять, когда она впервые приехала в К. — после собеседования с правильными людьми в Москве, после изматывающих испытаний на прочность, после сводящих с ума уроков ангельского знания и енохианского языка.

Город был тогда молод и полон надежд, завод работал вовсю, поместье Розенов было домом отдыха, а ЮрМедИс назывался просто Медулищем. "Журавль" ещё был городской баней, а "Парящая ива" — заводской столовой, но они уже расположились напротив друг друга, и Оюн Енгурович с Гертрудой Гамлетовной уже начали своё легендарное соперничество.

Обезьяныч, некоронованный царь К. и всего его (невеликого) преступного мира, пока работал всё на том же заводе честным токарем, не помышляя о преступной карьере, а будущая мэрша и тёща Обезьяныча была всего лишь секретарём комсомольской ячейки и женой заводского повара, невзрачного мужчины, который всего за пару лет устал быть её мужем и уехал куда-то в Заполярье, уступив место первому любовнику из городской труппы, что застрелится прямо на сцене, когда любвеобильная Гертруда уйдёт к загадочному политэмигранту, не говорящему ни слова по-русски.

Виолу зачислили в труппу областного театра (ту самую, что вскоре лишится первого любовника), дали комнату в театральной же общаге (через месяц Виола съехала в кривой домишко в новом районе, лишь бы подальше от этого безумия) и пожелали удачи.

И она ей была нужна, как никогда.

Местный "Перекрёсток" был совершенным кошмаром.

Возглавлял его какой-то Джильдо Романо, за тридцать лет в СССР не выучивший толком ни языка, ни местных обычаев и вечно страдавший по тёплу родной Флоренции. Естественно, его никто не слушался — во многом, потому, что никто не понимал тот адский пиджин, которым он изъяснялся.

Вместо него командовал всем старый Шишига, Герасим Шишкин, и его приятель Гаврила Слепцов. Оба матёрые жнецы, учившиеся ещё у основателя их цеха и перенявшие его категоричность, непримиримость и суровость, но, увы, — не его обаяние и дипломатичность. Их руководство сводилось к прибитым у входа на базу "Законам жатвы" и регулярному напоминанию, что нарушение законов карается расстрелом, а незнание — не освобождает от ответственности.

Увы, законы были настолько неконкретны (чего стоило одно «Не поступать противно чести и совести»), что все предпочитали их игнорировать. Опять же, командовали эти двое по сути только охотниками да собирателями — остальные жнецы подчинялись напрямую Центру, получая приказы телеграммами. Выходили на дело и возвращались они сами по себе, даже не отмечаясь в конторе, и если и писали какие-то доклады, то, опять же, напрямую в Центр.

По крайней мере, Шишкин со Слепцовым хоть как-то учили молодёжь и в целом стремились соблюдать какой-то порядок. По их словам, так бы хотел учитель, чей портрет висел в красном углу и недовольно смотрел на всё и вся.

Виола его отлично понимала.

— Нет, так не пойдёт, — сказал ей товарищ Жвания, выслушав сбивчивый отчёт по закрытому межгороду. — Мы их не затем терпим, чтобы они разлагались. Надо, товарищ Виленская, постараться исправить ситуацию.

Ей было тридцать, когда Джильдо Романо под дружные продолжительные аплодисменты объявил, что уходит в отставку и передаёт ей пост координатора.

— И тут через диван! — сплюнул табачную жижу Шишкин, и в общем-то был прав.

Да, последние два года она терпела Романо в своей постели. Хотела было прибегнуть к шантажу, да этот болван не видел ничего дурного в своих поступках. Но пост свой ей он передал не ради дивана, а потому, что последние пять лет она была при нём секретарём и единственная потрудилась выучить итальянский и как-то с ним общаться.

Возможность напрямую переводить приказы координатора сильно улучшила внутреннюю коммуникацию, но обнажила новую проблему: Романо был туп, как пробка. Товарищ Жвания даже предположил, что его специально назначили в советское отделение в качестве саботажа.

Так что эти пять лет его приказы не исполняли не потому, что их не поняли, а потому, что — в отличие от самого Романо — не идиоты такое исполнять. В остальном всё оставалось как прежде: первожнец с портрета не одобрял, а Шишкин со Слепцовым пытались создать хотя бы подобие порядка — теперь с посильной помощью Виолы.

Но вот, наконец-то, пришёл час её триумфа.

Можно было расслабиться и начать уже работать, а не делать карьеру.

И дальше — двадцать лет как один день, как муторный, смешной и страшный сон, в котором всё одновременно похоже и не похоже на реальность. Не стало Шишкина, не стало товарища Жвании, не стало даже СССР, а контора работала — не шатко не валко, кое-как, но работала. Выходили на жатву жнецы, собиратели собирали чужие тайны, охотники охотились. Приехал откуда-то из Европы герр Вальтер с семьёй, просить убежища, прибыла вслед за мужем Лу Саммерс — и осталась даже после развода.

С открытием границ из Центра стали слать на жатву кого попало откуда ни возьмись. Виола даже замуж за одного такого вышла. Питер был славный, но послушно уехал и пропал, когда позвали. А Виола оставалась Виолой, пусть и теперь с дурацкой кличкой, и вела свой утлый кораблик по волнам житейских морей.

* * *

С некоторых пор совещания на базе начали скорее напоминать посиделки. Очень много табака, немного алкоголя, столько закуси, сколько удастся найти — и, конечно, беседы по душам. Молодёжь спешила делиться опытом, и вовсе не тем, что касался работы "Перекрёстка".

— И вот, значит, я решил летом подработать, — рассказывал Синявский. — Ну, пошёл в ЖЭК, думаю, может, там каким дворником пристроюсь...

— Ага, дворником. Так тебя и взяли на столь тёплое местечко! — недоверчиво говорила секретарша Леночка.

— Ну, это я теперь знаю, что оно тёплое, а тогда я был тупой малявка. Прихожу, смотрю — а там очередь. И меня, значит, спрашивают: «Студент?». Да, говорю. «Ага, тебе туда», — отвечают. Ну, думаю, как всё удобно устроено, аж отдельная очередь для подрабатывающих есть.

— И что, пошёл, встал в очередь? — Леночка пошире распахивала и без того огромные глаза.

— Пошёл и встал. Тётка тамошняя, значит, такая: так, ты студент? Отлично, пойдёшь монтёром по воздушке. Ты студент? Будешь ремонтником на линии. Я начинаю очковать, потому что и слов-то таких не знал, и тут очередь до меня как раз доходит. Ну и опять: «Студент? — Студент!». Она на меня смотрит этак прищуренно и говорит: «Не, тебя на столбы нельзя, ты тяжёленький. Будешь техником на АТС. И заодно старшим по группе, у тебя лицо ответственное».

— И как?

— Ну, как. Учиться пришлось, конечно, — Сёма хмыкнул. — В общем, выхожу, иду писать заяву на рабочее место, а ребята такие: «Чот мы тебя не видели раньше, ты небось из Благовещенска? Как занесло-то к нам?». «Почему, — спрашиваю, — из Благовещенска?». Они объясняют: там, дескать, тоже техникум связи есть. Тут-то до меня дошло, что это наши из политехникума на практику выбрались, — он рассмеялся. — Объяснил им, что я с ЮрМеда.

— И проходил всё лето педиком?

— Ясное дело. Но ничего, работа оказалась непыльная. А тётка мне ещё характеристику хорошую написала.

— Дай угадаю: в Благовещенск?

— Куда ещё!

Виола не мешала молодёжи общаться. Леночка могла быть милой до омерзения и сексапильной, как японка с календаря, но в обработке данных ей равных не было. Синявский же вообще совмещал охоту и жатву, что могли немногие — и среди них совсем уж немногие пытались.

— Ну ты на мои руки посмотри, Виола Валерьянна, — говорил он. — Таким рукам грех без дела оставаться. В жопах копаться, конечно, тоже важно, но сколько у меня в год пациентов? А дряни за год заводится гораздо больше.

Теперь под вечно недовольным красавцем-первожнецом висела башка криптида с раскрытой пастью, пугала новичков и служила пепельницей для ветеранов.

— Хорошо тут у вас, — хмыкнул её гость.

— Неплохо, — согласилась она. — Вы к нам надолго?

— Разберёмся с трупом и съедем, не бойтесь, — пожал тот плечами. — А сколько это займёт, столько займёт.

Последний раз такой правильный, чёткий английский Виола слышала в фильме с Лоуренсом Оливье. Да и весь Исли Гловер словно вышел из британского фильма — или из книг Диккенса или Агаты Кристи. Пышные пушистые усы, гладкие каштановые волосы, добродушное лицо... и глаза человека, которого отправляют туда, где не справится больше никто. И его башибузуки — ему подстать. На вид — так молодёжь как молодёжь, одетая по нынешней безумной моде. А если присмотреться — в каждом кусочек безумия и бездна мастерства.

Гловеровцев попросила прислать она сама, когда убили Шишкина.

Кто — непонятно, единственный свидетель — Слепцов, конечно — сошёл с ума. Запрашивали помощь из Центра — молчат. А Гловер сам по себе свой собственный, вот и откликнулся. Опасно, конечно — но лучше, чем не знать, откуда пришёл удар.

Центр вообще чем дальше, тем больше отстранялся от местных проблем. Мистер Блэк, официальный координатор всея конторы, писал обычно раз в год с требованием десятины. Десятина от ничего равнялась ничему, что Виола и отвечала — тоже из года в год.

Мистер Блэк умолкал до следующего раза и всё повторялось по новой.

Скорее всего, письма про десятину писались сразу во все отделения, и ответов на них не ждали, кроме переводов в твёрдой валюте.

А ещё были, конечно, конференции. Из Центра высылали билеты, Виола приезжала и общалась с другими координаторами, которым точно так же нечего было рассказывать. В одну такую ей подарили стажёрку Сарину, а она смогла всучить французам очень проблемного охотника Витяру, так что польза от них, наверное, была.

Но что-то такое висело в воздухе, и даже сумасшедший Слепцов это почуял: пришёл рассказывать, что Хрущ-Иуда чего-то затевает. Бедолага теперь считал, что на дворе пятидесятые и Сталин только-только скончался.

* * *

Грянуло под вечер.

После разбора полётов и планёрки они сидели обедали, когда вдруг вбежала Леночка с лентой из телетайпа: внеочередной приказ из Центра, шифрованный, конечно. Отделение закрыть, штат распустить, обработать оперативных сотрудников амнезиаком категории не ниже "Б" и явиться в Спрингфилд на общее собрание координаторов.

И это после того, как Гловер был найден мёртвым.

Думала Виола недолго, благо, все были в сборе — прочитала шифровку вслух, прибавила:

— Кто хочет уколоться и забыться, зайдите к Лу. Остальные продолжайте делать, что делали.

Товарищ Жвания когда-то направил её сюда служить Советскому Союзу — России — и защищать народ.

С приказом из Центра или без, она намеревалась продолжать свою работу.