Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

В тот вечер, едва Чжоу вошла в спальню после разговора с родителями и деканами, Мариэтта Эджкомб поднялась на локте и спросила:

— Ну? Что случилось?

Чжоу сняла мантию, повесила её на спинку стула и только после этого ответила. Мариэтте нельзя было слишком много рассказывать и вообще слишком доверять. Но и промолчать тоже было опасно: молчание слишком быстро обрастает чужими догадками.

— Мы поссорились с Седриком. И он сказал учителям обо мне настоящую гадость, — сказала она наконец. — Декану пришлось вызвать моих родителей.

Мариэтта сразу выпрямилась.

— Ничего себе! Что он сказал?

— Я не хочу повторять.

Чжоу отвернулась к окну.

— Но я больше никогда не хочу его видеть.

Этого оказалось достаточно. Мариэтта вспыхнула от возмущения.

— Вот сволочь.

Чжоу ничего не ответила. Она только отметила про себя, как мало нужно сказать, чтобы другой человек сам достроил нужную историю. И ведь она не солгала ни словом.

* * *

На следующее утро она пришла к завтраку чуть раньше обычного. Седрик сидел за столом Хаффлпаффа; Чжоу заметила его сразу и тотчас отвела глаза. Даже слишком долгий взгляд мог стать ошибкой, а ошибок она больше не имела права допускать.

За завтраком она мысленно расписала день. Уроки. Библиотека. Тренировки. Домашние задания. Вежливые вопросы преподавателями. Ни одного слова о Седрике. Ни одного разговора, которому потом можно будет придать другой смысл.

С этого дня она старалась вести себя безупречно. Приходила на уроки вовремя, отвечала ровно и ясно, сдавала работы вовремя и следила, чтобы ни одна буква в её письменных работах не выбивалась из ряда. Она разговаривала с преподавателями с тихой, сдержанной вежливостью, не жаловалась, не произносила имени Седрика и ни разу не позволила себе оглянуться ему вслед.

Она стала проводить много времени в библиотеке, стараясь найти книги, которые ей сейчас могли бы помочь. Она читала не ради того, чтобы отвлечься: она впервые проиграла и теперь хотела понять, в чем ошиблась.

Когда-то давно отец сказал ей, что в книге Сунь Цзы «Искусство Войны» можно найти ключ почти к любой трудной ситуации, если понять, что речь там не только о войне, а о том, как выигрывают во всякой борьбе или противостоянии. И Чжоу нашла в библиотеке тонкий томик с потёртым корешком и золотыми иероглифами на тёмной обложке — слева текст был на китайском, а справа на английском — раскрыла книгу почти наугад, села у окна и стала читать медленно, строка за строкой.

Чем дальше она читала, тем яснее ей становилось, в чём именно она ошиблась: во-первых, в том, что слишком рано решила, будто отношения с Седриком уже прочные и устойчивые. Всё казалось надёжным потому, что повторялось много раз, и она и в самом деле поверила, что нравится Седрику, и что зелье — просто формальность, привычка. Во-вторых, она не проверила, как должна была бы, в самом ли деле бабушкин чай с точки зрения британского зельеварения не являлся приворотным зельем.

А главное — когда Седрик вдруг повел себя необычно, ей следовало остановиться, подождать, и понять, что изменилось и кто ещё вошёл в игру. Вместо этого она поторопилась, занервничала и снова предложила ему тот же чай — в той же библиотеке.

Мама, поняла она, тоже ошиблась. Родителей вызвали внезапно, не дали им времени понять все детали, они оказались на чужой территории, где игра шла по чужим правилам. Их ошибка была в том, что они не попросили паузу. Им следовало сначала как следует разобраться в том, что происходит, кто сидит за столом, что уже известно, что ещё можно отрицать и чего теперь стоит добиваться. Отец, возможно, именно это и планировал сделать. Вместо этого мама занервничала, поторопилась и сразу попробовала сгладить ход беседы, не принимая во внимание ни феникса, ни гоблина, которого позвали именно затем, чтобы не пропустить восточную магию воздействия.

Вывод на будущее, которому она теперь будет следовать: нервничать и торопиться нельзя, это сильно повышает риск неудачи.

* * *

С Седриком всё уже было потеряно, и к тому же теперь она и в самом деле не хотела его видеть, он только напоминал ей о её фиаско. Теперь главным было удержать другое: своё место в школе. Значит, прежде всего ей следовало не суетиться: не оправдываться и не искать жалости — нужно было выглядеть спокойной, точной и скучной.

Она выписала из книги на отдельный лист мысль, которая ей была сейчас близка: "прячься не в темноте, а на виду". Это означало именно то, что она решила делать: не исчезать, не прятаться, не вести себя подозрительно. Быть образцовой, скучной, правильной — так, чтобы любое наблюдение ничего не дало. Тогда, кстати, и Седрик может засомневаться, в самом ли деле она его пыталась приворожить, если сейчас она ведёт себя так спокойно и достойно.

Потом, ниже, добавила уже от себя:

«Седрик — закрытый путь. Учителя наблюдают. Мариэтта полезна, но доверять ей нельзя. Лучшее убежище сейчас — учёба».

Она посмотрела на эти четыре строки, дождалась, пока чернила высохнут, и сожгла лист над свечой. Пепел скрутился серым хлопком и исчез в короткой вспышке очищающих чар.

Вечером она написала бабушке. Подробностей в письме не было: только то, что в школе она потерпела серьёзное поражение, осталась там лишь по милости декана и теперь должна вести себя безупречно.

Ответ пришёл через несколько дней. Даже конверт был красивый — тонкий, кремовый, с красной печатью. Чжоу развернула письмо. От бумаги пахло жасминовым чаем, сушеными апельсиновыми корками и тем особым домашним запахом трав, который она так любила. Бабушка подбадривала её и напоминала, что ошибиться может каждый, тем более в юности — она ведь ещё только учится.

Чжоу перечитала письмо несколько раз, погладила конверт, как котёнка, и спрятала его между страницами «Искусства войны».

На следующее утро она снова улыбалась преподавателям, снова отвечала без ошибок и снова проходила мимо Седрика так спокойно, будто они были едва знакомы. В кармане мантии лежало бабушкино письмо; тонкая бумага чуть шуршала при каждом шаге, напоминая о доме и поддерживая её решимость.

И через две недели уже мало кто вспоминал о случившемся.