Овечья гора (гет)

Хольбайн выдавал ему список дел — уборка куриного помета, кормление кур, прополка, рыхление, посадка картофеля и кабачков. Забота о двух кошках — Минке (рыженькой) и Тинтхен (угольно-черной с белым пятнышком на правом ухе). Кошки постоянно ложились Хайнцу на грудь, топтали его лапами, устраиваясь на нем поудобнее, все пытались уткнуться пушистой задницей ему в лицо.

Еще Хайнц носил смесь из остатков хлеба и супа соседской собаке — Хольбайн упомянул, что ее вечно держат на цепи и не кормят, и из-за голода от нее остался один остов да клок шерсти на спине. “Вот прямо как у тебя”, — добавил совсем без паузы. Так что Хольбайны подкармливали собаку уже несколько лет, носили ей еду, но она ела как не в себя и все оставалась такой же худой.

У Хайнца самого после недели копошения в огороде проснулся аппетит и он принялся заглатывать тот же самый суп с хлебом, как оголодавший после спячки медведь. Жена Хольбайна пыталась положить ему самые лучшие кусочки — он это видел, — потому у него не хватило духу жаловаться, он съедал все, хотя свинина для него пахла навозом, говядина — человеческими испражнениями, ну а курятина, само собой, напоминала птичий помет.

Хольбайн совершил для него маленькое чудо — познакомил с капельмейстером, и тот вручил ему запасные ключи от церкви. Церковь — по размеру скорее часовня — располагалась в двадцати минутах пешего хода через Мардерграбен. Хайнц уже спал ночью крепче — может, этому способствовал отличный от городского воздух, — потому просыпался затемно, кое-как выбирался из кровати, приводил себя в порядок и, захватив стопку нот, брел по сумрачной деревне, слушая лай собак и кукареканье петухов — наверное, то самое, как в Библии — после третьего отречения Петра.

“Истинно говорю вам”, — всплыло в памяти у Хайнца, когда он, возясь с тяжелыми ключами, открывал боковую дверь. А что — истинно? Что — говорю? “И ты был с Иисусом Галилеянином, и ты был с Иисусом Назореем, точно и ты один из них, ибо речь твоя обличает тебя”.

Фортепиано в одной из задних комнат не было “Блютнером”, но пока его вполне хватало и у него были неплохие басы. “Пообщайся с инструментом, — вспомнился голос Шульмана, — и он тебе все скажет. Ты думаешь, что он твой враг, но он тебе не враг”.

Хайнц теперь часто занимался в темноте — не включал света, задергивал шторы. Пытался отрастить пару внутренних глаз. Басовые ноты звучали по-мужски, низко и сочно, можно было взять их, наклониться вперед и прочувствовать, как за декой и под рукой вибрируют струны, как эта вибрация переходит внутрь тела. Может, там и запрятана его мужественность — в деревянной коробке, в тонком взаимодействии звуков, в единении воздуха и металла. Это вроде кита, поющего на особой частоте. Человек его не услышит, только другой кит.

Хольбайн позвал его с собой на этюды, даже отыскал для него свой старый этюдник.

— Видишь, трава уже зеленая, а небо голубое? Ты только зеленым не мажь прямо из тюбика, попробуй смешать цвета, — и он показал, как это сделать. — Зажмурься и посмотри через щелочку между век — все будет казаться пятнами цвета. Вот их и передавай для начала.

— Да мне и жмуриться не надо, оно у меня теперь так само собой, как у ненастроенного бинокля.

— Скажи, Bube, и как моя дочь тебя терпела с таким-то языком?

И тут у Хайнца пробудилось что-то из прошлого — желание пакостничества, мелкого хамства (неужели он таким всегда и был?) — и он почти уже произнес грубую шутку про язык, но вовремя заставил себя промолчать. В общении с кем угодно, тем более с приемным отцом его жены, такое было бы совершенно неприемлемо. Его порадовало, что он сумел заметить это и проконтролировать себя, и посчитал это маленькой победой.

— Давай, рисуй.

— Откуда вы все это знаете про краски?

— Всегда этим интересовался. Ходил на курсы в художественную школу, в молодости заказывал себе журналы. А еще, знаешь, есть такой художник, Ханс Хольбайн, мой однофамилец. Вот, в юности я им восхищался. Уроженец Аугсбурга, но стал придворным художником Генриха Восьмого. Ты его портреты наверняка видел. Генриха, к примеру, Джейн Сеймур. Я хотел быть на него похожим и писать так же.

— А известные Грубе тоже есть?

— Ну, зоолог, вроде, такой был. Адольф Грубе. Про червей писал. Тебя устраивает?

— Да, вполне. А про птиц писал?

— Да откуда же мне знать. Про пауков, вроде, еще писал.

* * *

Шульман навещал его два раза в неделю по вечерам и сидел с ним в уже закрытой церкви, занимался до победного — пока Хайнц не начинал засыпать прямо на стуле. Однажды Шульман по пути в церковь прихватил от Хольбайнов свой проигрыватель, установил его в комнате с фортепиано и вытащил из сумки пластинку в обыкновенном белом конверте без подписи.

— Садись ближе к колонкам, — сказал он Хайнцу, установил звукосниматель и, пока был слышен только треск, выключил свет.

Музыка была знакомой — драматичные скрипки, местами как будто даже бетховенские, и такие же контрасты между forte и piano. Хайнц, не доверяя себе в том, что касалось каталогизирования имен и названий, грешным делом подумал, что это первая часть какой-то симфонии. Но тут вступило фортепиано — после отошедшего на задний план оркестра. Игра была очень хорошей, выразительной, басы были сыграны прямо рукой великана. И тут началась лирическая мелодия — высокая, пронзительная, почти а-капелльная, перекликающаяся с виолончелью. Это мелодия была почти как голос матери, стенающей над убитым ребенком. Аккорды в левой руке, несущие этот голос, были процессией, провожающей в последний путь.

Промелькнула ниспадающая рулада мелких нот. Блеском она напоминала жемчуг, разбитое стекло, осколки, летящие вниз. Дальше были и стоны, и призывы, и мольбы, и закругляющиеся пассажи — как вир, воронка, тихий морок, утаскивающий в небытие. Был и мажор — голос прощения, нежная женская рука на затылке, дуновение морского ветра, шевелящее волосы. Была и некая радость, торжественность, растворяющаяся в меланхолии. И вдруг — игра веселых волн, бег солнечного света. И духовые — валторны? — с их ритмичным, теплым гласом медных духовых.

Хайнца в его состоянии могло расстроить вообще что угодно, потому к концу первой части он уже рыдал, так его тронула эта музыка. Это мог быть только Шопен — только у него получалось всегда настолько глубоко проникнуть в его душу.

Шульман зажег верхний свет и выключил проигрыватель.

— Это очень хорошая запись, — прошептал Хайнц, слизывая соленый привкус с губ. — Но мне нельзя такое слушать, мне от этого как-то тошно. Но все равно спасибо. Не могу понять, кто играет. Поллини?

— Нет, Хайнц, это ты играешь.

— И зачем вы тогда это включили?

— Чтобы ты знал, каким был.

— Я и так знаю, — он вскочил со стула. — Я был всем, и теперь я — ничто.

Это был импульс, прошедший через все его тело — опрокинуть проигрыватель, вытащить пластинку и сломать ее надвое. Топтать ее, пока от нее — от него самого из прошлого — ничего не останется. Но Шульман — как и всегда — видел его насквозь и смог предвосхитить. Он схватил его за плечи и прижал к себе, и Хайнц вырывался, кричал, плакал злыми слезами и чувствовал, что ненавидит, ненавидит Шульмана. И себя тоже. Ведь он был произведением Шульмана, его проектом, носителем его идей — и, конечно, тот был недоволен, что его проект провалился. Сломался, как старое радио, больше не выдавал результата. Но даже в этом состоянии Хайнц не мог произнести вслух слово “ненавижу” — потому что еще больше, чем ненавидел, он любил.

— Ну что же ты, bubele, — прошептал ему Шульман. — Что же ты такой ершистый, что ты все пытаешься сделать себе больно.

— Это вы делаете мне больно.

— Нет, Хайнц, я никогда не сделаю тебе больно.

— Я и вижу. Я очень хорошо это вижу. Вы всегда хотели воткнуть меня в какие-то рамки, чуть ли не в глотку мне заглядывали — что я ем, что читаю, что смотрю, где провожу свободное время. В школе бросали в меня щеткой для обуви, если вам казалось, что мои ботинки не до конца начищены. Даже перечесывали, потому что вас не устроил пробор. Воспитывали — а я разве просил меня воспитывать? — по рукам били.

— Хайнц, я никогда не бил тебя по рукам… Ты меня с твоим теоретиком перепутал, это он в Нидербрюккене таким славился. А в остальном — хорошо, что ты это все вспомнил. Вспоминай, вспоминай дальше. Когда-нибудь вспомнишь все.

Шульман усадил его на стул, сел рядом, вытер ему, как малышу, мокрое лицо носовым платком.

— Хайнц. Мне надо, чтобы ты дослушал пластинку. Но я тебе ее не дам, ты можешь ее сломать, а этого ни в коем случае нельзя делать. Так что слушай сейчас, со мной.

И они продолжили слушать. Во время второй части — “романс — ларгетто” — Хайнц погрузился от первой сексты в мелодии в транс, слушал эти бесконечные переливы, певучее птичье щебетанье, подъемы и спады. В этом была и тоска, и радость, и желание жить, и сожаление о минувшем. От очередного из подъемов перед Хайнцем предстал образ — ночь, лунный свет струится по деревянному полу, он сам, оперевшись на локти, находится над лицом Биргит. Местечко перед ее ухом мокрое от пота, и прядь светлых волос прилипла в этом месте к коже. Фантасмагорическое, утерянное видение. Хайнц в нем словно пьян — и это все — двоение перед глазами, жар женского тела, его непривычная податливость — как мерцающая греза, обманчиво вспыхивающая в отдалении и заманивающая все дальше в лес.

— Биргит, — спрашивает он потерянно, и очень хочет услышать ответ. — Ты любишь меня? Ты любишь меня за то, какой я есть, даже если бы я не был пианистом?

А она молчит, и глаза ее опущены, светлые ресницы подрагивают, губы разомкнуты и из них рвется вздох. Она поддалась ему, позволила взять себя, и чего он еще хочет, почему пытается вечно ухватить то, что ему не принадлежит?

Весь этот концерт на пластинке стал для него натуральной пыткой. У него будто даже руки после этого дрожали — и ноги — и вообще он весь превратился беззащитный, желтеющий, трепаемый ветром лист. Он открыл боковую дверь и вышел на улицу — в вечернюю майскую прохладу, увидел, что возле церкви развлекаются подростки — бегают вокруг деревьев, смеются, дружески лупят друг друга по задницам.

— Пойдем назад, — Шульман положил руку ему на плечо. — Не буду тебя сегодня мучить, поиграешь, что выучил, и сходим куда-нибудь погулять.

— Откуда у вас вообще эта пластинка? — спросил позже Хайнц, когда они сидели на берегу озера и он, почти не жуя, проглатывал уже вторую сосиску с кетчупом и хлебом.

— Взял у Ральфа Штайнбаха.

— Это у того, который ректор?

— Именно у него — ведь это он с тобой играл. Он, как и многие другие, собирает хронику своих концертов. Видимо, любит эти маленькие трофеи. У него этих одинаковых пластинок с твоей записью целая коробка оказалась, я попросил несколько экземпляров.

— И он согласился отдать?

— Что ему еще делать, — Шульман усмехнулся. — У него теперь и других проблем хватает, не до пластинок — расскажу тебе об этом чуть позже. Так что он как уж на сковородке, вертится и вертится. Вообще, Хайнц, когда вернешься в Кирхенталь, я тебя кое с кем познакомлю.

— А сейчас не скажете, с кем?

— Думаю, тебе нечего пока раньше времени об этом думать. С одним важным человеком, скажем так.

— Он не будет заставлять меня учить концерты Баха и транспонировать, как вы?

— Да брось ты. Кто тебя, кроме меня, заставлять-то будет.

— Еще бы, это только вы такой бесчеловечный.

— Да уж. Эх, Хайнц, вот что с тебя взять сейчас, грубишь мне, дерзишь, потому что знаешь, что я тебе все прощу. И жене своей грубишь, наверняка, по той же причине. А по-хорошему тебя повоспитывать бы немного, быстро бы снова вспомнил, как себя надо вести. Хольбайн-то хоть тебя на место ставит?

— А я с ним вежливо общаюсь.

— Ты-то? Да ты как пушечное ядро с горящим фитилем, летишь себе, сам не знаешь, куда. Единственная разница в том, что до того, как тебя перетрясли и перебрали, ты как-то лучше это скрывал, понимал, что приемлемо, а что нет. Смотри, подумай об этом. Пока себя не воспитаешь, взрослым снова не станешь.

Шульман оставил ему ноты Первого концерта. Сказал: “Почитай немного с листа партию фортепиано, как будешь в настроении”.

* * *

Хайнц стал любимцем курицы Уты — она бежала к нему вперевалку, как только видела в саду, то ли кудахча, то ли щебеча, хотела, чтобы он ее гладил и даже позволяла брать себя на руки, а если он садился на крыльцо, слушая тишину, то она устраивалась рядом. Она поклевывала бутерброды в его руке, тыкалась маленьким, острым клювом в ладонь, смотрела на него так, словно все понимала.

— Ты ее кормишь, вот она к тебе и привыкла, — объяснила фрау Хольбайн. — Может, считает тебя за главного, петуха-то у нас уже давно нет.

В тот день Хайнц помогал Хольбайну ремонтировать сарай, а потом фрау Хольбайн позвала его к себе и предложила немного поучиться рукоделию. Он умел шить и штопать — и эти навыки никуда не исчезли, когда он снова попробовал их использовать. Это было как постановка рук за фортепиано — где-то намного глубже в мозгу, чем произошла его травма. Или просто в том месте, которое не успело пострадать. Швы — обычный, назад в иголку, шов для приметки — вспомнились все вместе сразу, точно Хайнцу в один момент вернули очередную украденную коробочку с драгоценностями. Никто кроме Хайнца не стал бы зашивать его рубашки и брюки, штопать носки — ни в Америке, ни в школе-интернате. Никакая кастелянша или матрона не взялась бы разбираться с его хламом, тем более если учесть, что он был инструменталистом, никак не относился к хору и хоровой формы ему не выдавали. И все это — как шить, как приметывать заплатки — показал ему, как ни странно, отец — Эрих Грубе.

Но вязать Хайнц никогда не умел, и его наставница объяснила ему, как держать спицы, как набирать петли, как и куда протягивать нить. Вскоре у него получился неровный серый огрызок — похожий на кусочек подсохшего ржаного хлеба. Хайнц продолжил его вязать и сделал кошачий шарфик, повязал на шею Тинтхен, ударившей в благодарность лапой с выпущенными когтями, а потом и Минке — та благосклонно согласилась поносить его пару минут.

— Ты красивая кошка, Минка, — Хайнц почесал ее за ушком. — С королевским бантиком.

Та отреагировала на это равнодушно, срыгнула и ушла, оставив на полу комок шерсти.

* * *

“Ну что, малыш, я тебя догнал, теперь ты водишь”.

Хайнц побежал через лес, чувствуя, как его следы на мокрой земле тут же наполняются водой и схватываются морозом. Он знал, что в этот раз Лерхнер собирается наколоть его на рога. Хочет проткнуть его спину так, чтобы рог вышел спереди через грудь, чтобы можно было подняться во весь свой гигантский рост лесного чудовища и пронести Хайнца через весь этот гниющий, угрюмый мир, откуда не существует выхода, потом сбросить на землю — обескровленного, дышащего мукой и покорностью — у своего древесного трона.

Хайнц уже думал, что так и произойдет, но в этот раз в самой чаще леса стоял шкаф. Влетев внутрь, он захлопнул за собой дверь, пока монстр бесновался с другой стороны: то ласково упрашивал его выйти, то сыпал угрозами распять на рогах вместо него Биргит. “Мне нужна кровь, и я получу ее. Выпущу эту кровь из твоей послушной женушки, если ничего другого не останется, но твоя кровь мне нравится больше. Она горячая, она вкусная, она насыщает меня лучше всего на свете. Ты только выйди из шкафа и подставь мне грудь”.

“Подожди! Я выхожу”, — он и правда попытался открыть дверь, потому что литр его крови не стоил и пфеннига по сравнению с каплей крови Биргит. Он отдал бы за нее все и намного больше — позволил бы вырвать себе сердце, позволил бы избить себя снова, сам бы разделся и позволил делать с собой все, что угодно. Страха за самого себя у него в этот момент не осталось.

Но что-то кусало его ладонь и мешало ему выйти. Он пробудился — в горле будто хрипело, — а черная кошка на груди лупила его лапой по губам.

— Тинтхен, — прошептал Хайнц. — Что ты?... Разбудил я тебя?

На столике у кровати лежал камень Шульмана. Хайнц протянул руку, ухватился за него и держал, выравнивая дыхание. Если этот камень когда-то помог маленькому Михе не бояться ночи, если сам Шульман носил его в кармане, согревал теплом своего тела — в нем должна была быть какая-то энергия, метафизическая сила, переходящая сейчас в сосуды и жилы самого Хайнца.

Ему срочно захотелось услышать голос Биргит, обменяться с ней парой фраз, позвонить или вылететь из себя самого, как в “Лунной ночи” Шумана, взмыть вверх, лететь над спящею долиной, над городами и дорогами, над скрещениями железных дорог, прямиком в Кирхенталь. Пронестись над Рейном, кронами деревьев на Овечьей горе, фабричными постройками, над всеми этими старыми, закопченными домами, упасть в печную трубу и вылететь прямо в спальне, полюбоваться спокойствием Биргит во время сна и, ни в коем случае не разбудив, осторожно поцеловать ее волосы, ее дорогое ему лицо. Оставить ей записку: “Вчера, сегодня, завтра и послезавтра, в этом мире и в следующем, всегда, когда я буду тебе нужен (и когда не буду), в момент, когда ты это прочтешь, и в момент, когда больше читать не сможешь, когда ты будешь злиться на меня и когда ты меня простишь, когда я буду злиться на тебя (хотя, конечно, я уже заранее тебя простил), я тебя люблю. Х.”

Но Хайнц не мог ни позвонить, ни покинуть свое тело, потому он включил ночник, открыл дневник и записал в него то, о чем подумал.

Он вышел в общую комнату — пока кошка следовала по его пятам — и обнаружил в кресле фрау Хольбайн, попивающую чай. Оба Хольбайна были уже в возрасте, но если отец Биргит оставался таким легким на подъем — хоть и крупным в талии — крепким дедом, то ее мать годы пощадили меньше. Она передвигалась с трудом, радужки ее помутнели, ее высохшие ладони были ладонями старой женщины — самой матери-природы.

— Я разбудил вас? — тихо произнес Хайнц, сев рядом. — Я кричал во сне, простите.

— Да что ты, мой хороший, — она вздохнула. — Ну, покричал немного, с кем не бывает. После войны многие кричали, а если не кричали, то лучше бы кричали.

— А муж ваш тоже кричал?

— Бывало, покрикивал. Но ему повезло, у него было мелкое ранение и его быстро отправили в тыл. Он стал помогать в церкви и как-то благодаря этому сумел остаться. Я уж не знаю, как.

— Так это же хорошо, разве нет?

— Хорошо. Вот только все четверо моих сыновей погибли, старшему было двадцать, а младшему всего семнадцать, когда они ушли на войну. Так что лучше бы они вернулись и кричали, по отдельности или хором, как уж им удобно. Лучше кричать, чем умереть.

— Простите. Простите меня, что напомнил об этом.

— Я об этом не забываю, — она поставила чашку на стол, сложила руки на животе. — Но ты ни в чем не виноват, не кори себя. Мне нравится о них говорить — о моих мальчиках. Все были с промытыми головами, так и рвались на фронт. Знаешь, мужчины на войне умирают, а беда женщин в том, что они от этих мужчин рожают, этих мужчин взращивают, кормят собой, носят на себе, отдают им все. А потом их просто отбирают.

У фрау Хольбайн было доброе, спокойное лицо. Она не плакала, когда говорила это. Видно было, что она уже давно отплакала, а сейчас, если у нее и текли слезы, то это были внутренние слезы, которых нельзя было увидеть.

— Они были все погодками?... — вполголоса спросил Хайнц, сам не понимая, что пытается сказать.

— Да, все сразу после свадьбы и родились. Я и сама была еще девочкой, когда их рожала. Потом уже все, больше не могла, последний мне дался тяжелее всего.

Хайнц чувствовал, что она говорит ему больше, чем было принято в таких случаях. Но он не знал, почему.

— А муж ваш?

— Ну, он тоже был убит, когда потерял сыновей. Но он из тех, кто всегда живет дальше, пытается оставить прошлое в прошлом. Есть, знаешь ли, такие люди. И то, что мы взяли Биргит, его сильно изменило.

— Вот как?

— Да, он очень о ней пекся, и на меня иначе стал смотреть. Словно пожалел, что взял меня в жены в шестнадцать, ведь Биргит тоже столько было, когда она у нас появилась. Будь умницей, принеси мне, пожалуйста, кипятка с плиты.

Хайнц выполнил то, что было велено, попытался уложить сказанное в его новую картину мира — фрагментарную, еще не скрепленную цементом, полную дыр и белых пятен.

— Фрау Хольбайн, можно у вас спросить?

Она ему улыбнулась.

— Что женщина хочет от мужчины? Как мне это понять? Ведь если она у меня — я имею в виду Биргит — что-то попросит, в этом уже не будет для нее смысла, правда? Я должен знать это сам. Просят у детей и собак, не у мужей.

— Ох, мальчик, — она рассмеялась и даже немного порозовела. — Если ты об этом думаешь, ты уже лучше многих. Нет в этом тайны, я считаю. Мужчины всегда думают, что женщины — тайна, пытаются их разгадать. Это в лучшем случае. В худшем думают, что женщина — замок, и ее нужно вскрыть силой. Но она не тайна и не замок. Она просто человек, как ты.

— Может, она и не тайна, но мне все же нравится думать, что тайна. Разве оба супруга друг для друга не тайна? И эту тайну всегда разгадываешь, и в самый первый день, и в последний. Но мне кажется, что я слишком прост для этих тайн, особенно теперь. Во мне уже нечего разгадывать… А она для меня стала слишком сложной загадкой. Боюсь, она умается ждать, пока я поумнею — если это когда-нибудь и произойдет.

Тут эта сухонькая благообразная старушка внезапно отвесила ему тычок в бок — неожиданно сильно.

— Да не топчись ты вокруг да около, скажи прямо, что тебя волнует.

Хайнц, теперь уже краснея сам, постарался в общих чертах передать его разговор с Биргит — тот, где она сказала ему, что он не хотел, чтобы она беременела.

— Только не осуждайте ее, что она предохранялась, — едва слышно попросил он, пряча глаза. — Тем более, если это я ее заставлял. Вы, наверное, подумаете, что она пошла против церкви. Не могу перестать думать о том, что я ее подвел. Вот вам и загадка. А что теперь? Ничего. Теперь я просто ее мертвый груз.

Фрау Хольбайн посмотрела на него с сочувствием — ему показалось, что она поняла его без лишних слов.

— Может, ты этого не хотел, потому что заботился о ней? Вы же оба еще даже не окончили учебу.

— Может быть.

Она погладила его по спине.

— А может, она этого сама пока не хотела, но ей нужна была в этом твоя поддержка и ты ее поддержал. Ты думаешь, она не сказала бы тебе, если бы чего-то хотела?

— Я не знаю. Не знаю. Я ничего не знаю.

Фрау Хольбайн обняла его, а он чувствовал себя застывшим изнутри, и — как часто бывало в последние месяцы — совершенно потерянным.

* * *

Хайнц отрывками поиграл фортепианную партию концерта. Кое-как справился, ему даже показалось, что она не очень сложная — в том, что касается именно нот. Если бы он сам выставлял требования к качеству своего исполнения, качества там нельзя было бы найти ни процента, да и слово “исполнение” в контексте этой игры мог бы употребить только человек без чувства языка.

Ежедневно занимаясь тем, что принес ему Шульман, Хайнц вспомнил, что отец называл живыми и мертвыми руками. Мертвыми, по его мнению, были руки, вяло лежащие на клавиатуре, с неподвижными пальцами, производящие звуки, но не музыку. Живыми руками, само собой, были те, что выполняли все поставленные задачи, умели “дышать”, знали, где напрячься и где расслабиться, где подняться и где опуститься, где призвать на помощь спину и локоть, а где, наоборот, приказать им подождать.

Хотя играть живыми руками было предпочтительнее, Хайнц впервые отметил, что и мертвые руки ему тоже помогают. Раньше он всегда играл живыми руками: снимал звук и движения с рук Шульмана, мог повторить сыгранное точно так же, ухватив любую мелочь. А потом искал на этой основе свое. Когда у него открылась эта способность — этот навык, вырабатываемый кровью и потом в наблюдении, слушании, занятиях, — он полетел, окрыленный, только вперед. Все у него выходило, спорилось, он успевал и на технических экзаменах — где Шульман заставлял его гонять всевозможные гаммы (“С характером, с задором, ну что ты как адвокат расселся!”) — и на концертах, и на чтении партитур, и, аккомпанируя хору. И даже остальные предметы пошли у него тогда в гору — хотя он всегда неплохо учился, но к абитуру уже начал утомляться от того, что его мозг цеплялся за что угодно услышанное, как репей, и требовал от него больше, еще больше информации.

Хайнц никогда не думал, почему его руки делают то или иное, его всегда несла его мысль. Он просто хотел сыграть бравурно, утонченно, певуче или печально, драматично, просительно, и внутренний голос вел его, как путеводная звезда. А он шел за ней следом. В этот момент его мозг и был его ладонями, а душа становилась его пальцами.

Теперь все было иначе. Например, сейчас Хайнц убил целый вечер, пытаясь понять, как не напрягать ладонь в первом этюде Шопена, играя арпеджио, и выяснил, что ладонь никогда не остается растянутой с первой ноты до последней, а всегда движется, сопровождая пальцы, складывается и раскрывается, как раковина моллюска, юлит, лавирует, но все это незаметно глазу. В трелях Моцарта Хайнц обнаружил, что оба пальца в момент опускания руки на клавиатуру находятся в определенной позиции и, стоило этой позицией пренебречь, трель получалась неровной, а мышцы утомлялись.

Оставалась еще одна сложность — педаль. Начав играть снова, Хайнц долгое время не использовал ее вовсе — просто не мог. Когда ноги достаточно окрепли, стал пытаться ее применить, но совершенно не мог координировать тело. Нога в этой ситуации оказалась третьей рукой, которая у него отросла на месте прежней сильной конечности, и ее пришлось учить всему заново, как ребенка, обучать премудростям движения, состоявшего по большому счету всего из двух фаз.

Шульман быстро придумал для него упражнения, заставил учить левую руку и педаль, правую и педаль, петь голоса с педалью, дирижировать левой, дирижировать правой, наступать левой ногой на правую педаль и правой на левую, а потом вообще вставил ладонь между педалью и ботинком Хайнца и сказал: “Смотри мне, будешь слишком долбить невпопад, оставишь меня без костяшек”.

— Пощадите, — наконец, попросил Хайнц. — Может, оставим пока идею с педалью?

— А как ты Шопена собрался без педали играть? Будешь хрустеть им, как орешками. Слушать такое — удовольствие на любителя.

Позже Шульман попробовал позаниматься с ним ноктюрном — тем, что согласно его словам Хайнц впервые играл больше десяти лет назад. Этот ноктюрн в си-бемоль миноре был Хайнцу знаком на каком-то нутряном, животном уровне.

— Знаешь, что о Шопене говорят? “Опять он, летя на крыльях, не ища выгод, прокладывает путь из того, что вероятно, в то, что истинно”.

По тому, как Шульман произносил, было слышно, что он переводит у себя в голове на немецкий. В этот момент стал чуть более заметен его не совсем обычный, не западноевропейский выговор, который отличался, пожалуй, в первую очередь тем, что был особо четок, выверен и напоминал сценическую речь. “Акцент космополита”, — подумал Хайнц и сам себя испугался, уж больно умно это прозвучало.

— Это Пастернак. Знаешь, кто такой Пастернак?

— Нет.

— Ну, “Доктора Живаго” ты, наверное, все-таки знаешь.

— Вроде слыхал о нем.

— Ты не только слыхал, мой друг, ты даже его читал, когда тебе было пятнадцать, и мы с тобой его вдоль и поперек обсудили. Причем книгу эту тогда было достать почти невозможно — ее напечатали маленьким тиражом в Нидерландах, — в то время как в Союзе печать запретили — и распространили на Всемирном фестивале в Вене. Тут же перевели на немецкий — самиздатом — и та книга, что я тебе принес, такой и была. Это чудо, считай, что ты ее вообще тогда прочел. А вот стихов его я в переводе найти не могу, иначе давно бы тебе принес. Из меня самого переводчик так себе. Но что-то было, кажется, внутри самого романа.

— Каким он был, этот Пастернак?

— Не знаю, как тебе и ответить, Хайнц. Невозможно описать глыбу парой фраз. Он как универсальный человек эпохи Возрождения — таких раньше было много. Был литератором, семья его жила в Берлине и он у них тоже бывал. Общался с Рильке, был женат, между прочим, на Зинаиде Нойхаус… В конце пятидесятых, когда получил Нобелевку, стал изгоем на собственной родине, его назвали паршивой овцой. А для тебя, наверное, будет важно, что он очень любил Шопена, был прекрасным пианистом, писал фортепианную музыку в духе Скрябина. Читать его стихи — это как слушать ноктюрны Шопена в словах.

— А вы его знали лично?

Шульман помолчал, потом бросил одно короткое: “Да”.

* * *

Они послушали “Реквием”, и после Шульман упомянул, что Алекса Люкса Розе убил, скорее всего, Ральф Штайнбах — ректор университета. Хайнц все не мог этому поверить, задавал один вопрос за другим. Шульман терпеливо ему отвечал. Больше всего Хайнца поразило то, что Штайнбах разбил Розе голову, но зачем-то поберег его руки. Это он с изумлением и спросил у Шульмана, разглядывая собственные ладони:

— Почему? Почему? Он ведь знал, что его убьет.

— Я тоже не понимаю, Хайнц. Мне неизвестно, что творится в голове у безумца. Может, из своеобразного уважения?

— Из уважения? Да что это за уважение такое? — он закричал, его крик отозвался эхом в церковных стенах.

— Уважение Каина.

После же Шульман осторожно рассказал, что Штайнбах, видимо, стоит и за нападением на Хайнца. И что даже если его не посадят за это в тюрьму, потому что прямых улик не было, — он — или те, кто это сделал, — еще поплатятся и получат сполна.

* * *

“Прокладывает путь из того, что вероятно, в то, что истинно”, — записал Хайнц в дневнике.

Еще он спросил у Хольбайна, кто такой доктор Живаго. Тот, как ни странно, прекрасно знал.

— Идиот, который только делает, что слезы льет, думает о высоком и делает детей всем женщинам подряд, — сказал, как отрезал, Хольбайн. — А всего-то нужно было ему молоток в руки дать или лопату. Ты тоже, кстати, иди бери лопату и копай яму для компоста. И прорыхлить землю не забудь для посадок.

Но в этот день у Хайнца не было особого желания копать. Потому он сменил фрау Хольбайн на домашней службе, вымыл все полы в доме и кухонную утварь. Залез на чердак, начал убираться и там, вытащил всю пыль и паутину из углов, собрал мусор.

— Эй, ты, — крикнул ему Хольбайн снизу. — Куда ты залез-то, как курица на жердочку? Мне за это от твоего педагога прилететь может. Смотри мне, упадешь, никто твою черепушку во второй раз не соберет.

Ближе к вечеру Хайнц уронил в уличный туалет свои часы. Света там не было, а у него что-то замутилось в голове и он потерял сознание, пришел в себя в коленопреклоненной позиции с носом на стульчаке — спасибо, что не внутри него. Возможно, ему и правда не следовало лазить сегодня по лестницам. Он вышел из туалета, ощупывая голову, боясь, что ударился ей, когда падал. Но все, казалось, было в порядке. А вот часов на его руке не было — и слава богу, что это были его потрепанные, дешевые часы со школьных времен. Те хорошие, которые он очень любил, исчезли в тот самый вечер. Между тем временем, когда он был старым Хайнцем — умным, взрослым, — и новым — дурачком с пробитой головой. Хорошие часы ему подарил, между прочим, Шульман, на его выпуск из школы, так что их было еще более жалко.

Хайнц немного униженно побрел в дом, радуясь, что в темноте его никто не видит, потому что он весь был облит собственной мочой, и теперь он, и так плохо ощущая ход времени, был вообще полностью предоставлен в этом тумане сам себе.

Так что, когда он проснулся, как обычно, затемно, ему показалось, что уже должно быть пять утра. Вроде как померещился даже отблеск восходящего солнца на горизонте. Он быстро оделся и пошел через деревню в церковь. Этой ночью ему было особенно зябко — неужели, несмотря на то, что был май, снова начало холодать? Но потом он пришел в комнату для занятий, взглянул на стенные часы и осознал, что было еще только три утра. Возвращаться домой не имело смысла, и он, странно сосредоточенный, начал заниматься. В перерывах, которые делал, он не клевал носом, а отжимался, потому что у него возникла мысль, что это поможет ему улучшить кровообращение в голове и предотвратить последующие обмороки.

Утром пастор сообщил ему: капельмейстер заболел. Так что на службе, кроме Хайнца, играть было некому. Пастор всучил ему ноты и отправил на хоры вместе с подростком-хористом, который должен был показывать ему, что именно и когда играть.

— Да я же не органист, — только и попробовал возразить Хайнц, но пастор его перебил:

— С божьей помощью, сын мой, и органистом побудешь сегодня.

В другое время это его напугало бы — он решил бы, что точно не сможет, собьется, не вступит вовремя, снова забудет, как читать ноты — даже и такие простые. Но сейчас у него просто не было на это времени — он играл, пока хорист суетился рядом, переключая регистры, как будто делая этим по большому счету для музыки только хуже.

Хор прихожан бодро пел безыскусные евангелические гимны, во время проповеди мальчик-хорист притащил Хайнцу из задней комнаты воду и бутерброд, и Хайнц смолотил это подношение, как какая-то морская барракуда.

И все же после службы ему бешено хотелось есть. Пастор сказал ему остаться на венчание в одиннадцать утра и пообещал, что его там накормят. К одиннадцати Хайнц опустошил уже всю церковную кухню. А на венчании — этом простом, бесхитростном, деревенском мероприятии, он, смотря сверху вниз, увидел жениха и невесту, и то, как они доверчиво — но вроде и застенчиво — находятся рядом с друг с другом.

Ведь и он с Биргит тоже венчался в лютеранской церкви, и у них не было венчальных колец — он вспомнил, что перед церемонией им пришлось снять обручальные, чтобы вскоре снова их надеть. И он вспомнил, как у него крутило в животе — от предвкушения и страха — и почему-то он боялся, что ему придется целовать Биргит в церкви — он был к этому не готов — потому обрадовался, что никто этого от него не требовал. Но в итоге он не выдержал, приблизился и поцеловал ее в лоб.

Произнесли свадебное изречение — библейский стих, обычно выбираемый самой парой.

Хайнц тогда предоставил это Биргит и думал, что она выберет что-то о чувствах, вроде послания Коринфянам о том, что любовь никогда не иссякает. Но она удивила его, предложив псалом девяносто первый: “ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею”.

И потом он понял — или попытался понять — почему она сделала такой выбор. Этот псалом был тоже о любви, но о любви другой, любви действия, в отличие от абстрактных формулировок Коринфянам. Еще он вспомнил восьмиголосный хор из “Илии” на этот текст. Слушая его, он плакал — тогда еще в одиночестве, стыдясь показать слезы — потому что через музыку ему стало ясно, как сильно Биргит на самом деле его полюбила.

Молодая пара попросила Хайнца после службы поиграть для них что-нибудь веселенькое — пока они и другие гости ели на заднем дворе церкви пирожные. Вытащили наружу фортепиано.

Жених — молодцеватый парень с косой саженью в плечах, на которой трещал пиджак, — напевал у Хайнца над головой популярные мелодии и просил их подобрать. Он кружил свою невесту в неуклюжем танце, и в целом атмосфера царила очень праздничная. Потом он что есть духу хлопнул Хайнца по плечу — так, что тот аж крякнул, — подмигнул и гаркнул ему в ухо:

— Ну, тебе этого еще не понять, ты, щегол, но женщине надо давать самое лучшее! Вырастешь и узнаешь, как целовать даму, как дарить ей цветы, может, даже сможешь обаять кого-то своим бренчанием. А пока подбери-ка мне “Пожалуйста, порадуй меня”, надеюсь, ты с таким справишься, ребятенок, вот смотри, там такая мелодия…

Хоть жених не спел ни одной ноты чисто, но Хайнц тут же припомнил эту песню “Битлз” — и бодро, с настроением наиграл ее, пока мужская половина гостей, деря глотки, подпевала. Только Хайнцу всегда казалось, что название, все же, переводится как: “Пожалуйста, удовлетвори меня”, — и, по его мнению, эта интерпретация как раз подходила намного лучше таким смешливым, молодым — какими они тогда были — ребятам, как Джон, Пол и Джордж.

Три девушки — подруги невесты — подошли к Хайнцу после, делали комплименты его игре — очень убогой, по его мнению — беспрестанно болтали, и вроде даже с ним флиртовали.

Вдруг Хайнц ощутил, что в этот момент с ним произошло изменение. Его тело как будто прострелило чувством узнавания — самого себя, мира и женщин — и он извинился, отошел в туалет, чтобы поплескать холодную воду себе на лицо. Неужели он почувствовал физическую реакцию на происходящее? — но нет, он оставался таким, каким был, ничего у него не крепло и не набухало. И все же внутри — в его голове — промелькнула, засветилась, расчертила темноту сгорающая комета.

Эта мысль привела Хайнца в такое нервное возбуждение, что он, закинув в рот предложенный ему кусок торта и не ощущая вкуса, доиграл какие-то популярные ритмы, побежал, сжимая ноты в руках, к Хольбайнам домой, ухватил лопату и принялся копать компостную яму — так старательно, агрессивно, что выкопал целый котлован, словно промышленный экскаватор.

— Полегче, братишка, — крикнул ему Хольбайн. — Ты что там, могилу себе копаешь? Или подземный город роешь, аки барсук? А может, отходы свои решил закопать, как Минка или Тинтхен? Так сколько же ты навалил, что тебе для этого нужен такой земляной отвал?

* * *

И вот уже Шульман вез его домой, в Кирхенталь. Хайнц так волновался от предстоящей встречи с Биргит, что был уже почти на той грани, когда тошнота переходила в рвоту.

— Скажите мне что-нибудь мудрое.

— Так и быть. “Родители должны дать свои детям корни и крылья. Корни — чтобы укрепиться, и крылья — чтобы потом улететь”. Это Гете.

— Да нет, не такое. Расскажите мне о том, как жить.

— О, это проще некуда. Есть достаточно, но не слишком много. Спать регулярно, но не больше и не меньше, чем нужно. Заниматься гимнастикой, но не до разрыва мышц. Заботиться о своем духе, но не забывать о теле. Заботиться о близких. И, конечно, ни у кого не спрашивать, как жить.

— Высший класс, спасибо, очень содержательно.

— Пожалуйста, всегда к твоим услугам.

— И что, Шульман, думаете, у меня получится? Ни у кого не спрашивать?

— Я думаю, у тебя получится это и даже больше. Не сомневайся в себе. Помнишь “Илию”? “Не бойся, ибо я с тобою”. Только этот “я” — не я или бог, а ты сам.

.

.

_______________________________________________________________________________

Bube (нем., устаревшее) — мальчишка.

bubele (идиш) — ласковое прозвище: мальчик.

Нумерация псалмов здесь и в других главах — по Мартину Лютеру.