Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Мариэтта Эджкомб уже неделю вела себя безупречно — и от этого злилась всё сильнее.

Мать объяснила ей всё предельно ясно: теперь нужно быть осторожной. Не высовываться. Не спорить с преподавателями. И уж тем более не делать ничего такого, что потом можно будет использовать против неё. Только привычные маршруты, только обычные темы разговора. И лучше всего сейчас сосредоточиться на учёбе.

Мариэтта всё это понимала. Она даже соглашалась. После истории с Лавгуд и письма профессора Флитвика спорить с матерью было глупо. Но от понимания легче не становилось.

Чжоу за эту неделю тоже изменилась. Она стала какой-то молчаливой, отстраненной и почти всё свободное время проводила в библиотеке. Мариэтта могла её понять. После истории с Седриком Чжоу, конечно, не хотелось никаких разговоров. Но Мариэтте от этого легче не было. Чжоу пряталась за книгами, а ей всё чаще приходилось ходить по школе одной.

Она шла по коридору после урока зелий, прижимая к боку сумку. За высокими окнами серел день; по каменным плитам тянуло тем холодком, который в Хогвартсе появлялся к вечеру даже в тёплую погоду. Всё кругом жило обычной, беспечной школьной жизнью. Гриффиндорцы шумели у лестницы, первокурсники толкались под ногами, кто-то слишком громко смеялся, и это действовало на нервы.

У поворота к лестнице её задела плечом слизеринка Артемида Фоули — высокая, светловолосая, с красивым холодным лицом. Она даже не остановилась: только скользнула по Мариэтте взглядом и небрежно повела рукой в сторону, будто велела ей убраться с дороги. Мариэтта уже вскинула голову и взглянула Фоули в глаза. Ответ был готов — короткий, злой и вполне заслуженный. Но она остановила себя усилием воли. Теперь нельзя было ввязываться в непривычные разборки — а с Фоули она раньше не сталкивалась — и безопаснее было пройти мимо.

Гнев бурлил и рвался наружу, но выплеснуть его было не на кого.

И тут у поворота к старой галерее она услышала щелчок фотоаппарата.

Мариэтта остановилась. Впереди, возле пустой рамы портрета, стояли первокурсники-гриффиндорцы, Джинни Уизли и Колин Криви. Эти двое что-то затеяли и явно радовались. Ну, это ненадолго, с усмешкой подумала Мариэтта. Сейчас перестанут.

Колин снова щёлкнул фотоаппаратом. Джинни засмеялась.

Мариэтта медленно оглянулась. Коридор был пуст. Дальняя лестница ушла вниз, портреты в этой части галереи дремали или делали вид, что дремлют, из классов никто не выходил. Преподавателей поблизости не было. И она вышла из-за угла.

— Что вы тут делаете?

Колин вздрогнул так сильно, что едва не выронил фотоаппарат. Джинни обернулась сразу, но испугалась меньше. Это Мариэтте не понравилось.

— Ничего, — сказала Джинни.

Колин открыл рот, но Джинни едва заметно двинула его локтем, и он промолчал. Мариэтта это заметила тоже.

— Ух ты, какая трогательная парочка, — сказала она. — Предательница крови Уизли и грязнокровка с фотоаппаратом.

Колин побледнел. Джинни на миг застыла, потом её лицо стало спокойнее, а глаза блеснули. Она вспомнила, как недавно Эджкомб обозвала ее — и поплатилась за это. А Джинни-то ещё ее потом жалела — а напрасно.

—Что ты сказала? — спросила она.

Мариэтта усмехнулась. Ее наконец отпустило то противное напряжение, с которым она ходила всю неделю. Перед ней наконец были не преподаватели, не родители, не декан, не Луна с её странной защитой, даже не Фоули — а двое первокурсников-гриффиндорцев. Безопасных. Один — с маггловским фотоаппаратом, другая — из семьи, которую все приличные люди считали смешной и ненормальной.

— Ты меня слышала, — сказала Мариэтта. — Предательница крови. А он — грязнокровка. Так хотелось опять это услышать? Или на Гриффиндоре теперь это считают комплиментом?

Колин прижал фотоаппарат к себе. Это движение оказалось ошибкой: Мариэтта сразу посмотрела на камеру.

— Не трогай, — быстро сказал Колин.

Мариэтта с усмешкой подняла палочку.

— Destructo.

Заклинание ударило в фотоаппарат с сухим треском, и из камеры повалил густой серый дым. Колин вскрикнул, поймал фотоаппарат обеими руками и прижал к себе. Несколько фотографий выпали на каменный пол. На одной ещё дрожало размытое тёмное пятно у потолочной балки; изображение мигнуло, потемнело по краям и застыло.

Джинни смотрела на Мариэтту.

— Зачем ты это сделала?

Мариэтта спрятала палочку, поправила мантию и ушла легким, пружинистым шагом. На повороте ей захотелось оглянуться и что-нибудь сказать, но она удержалась. Не надо. Гораздо красивее сломать маггловскую дрянь и потом уйти без лишних слов.

Когда Мариэтта скрылась за углом, с потолочной балки медленно свесилась голова Пивза.

— О-о-о, — сказал он наконец. — Какая мерзкая девчонка.

Джинни медленно повернулась к нему.

— Ты всё видел?

Пивз расплылся в улыбке.

— Пивз видел всё. Пивз слышал слова, видел палочку, помнит треск, дым, мерзкую девчонку и разбитую щёлкалку.

Колин опустился на корточки и стал собирать фотографии. Руки у него дрожали. Джинни присела рядом и подняла одну карточку, где ещё можно было различить смазанную тень под потолком.

— Колин, — сказала она тихо, — мы его починим.

Пивз кувыркнулся в воздухе, но без обычной радости.

— Рыжая хочет новости?

Джинни подняла глаза.

— Хочу.

— Новость такая: девица Эджкомб, которая ходит тише мыши после большого учительского ой-ой-ой, ломает чужую вещь в пустом коридоре и говорит гадкие слова. Без свидетелей, думала она.

Он захихикал, но тихо.

— А свидетель был. Красивый, невидимый и очень обиженный за щёлкалку.

Колин посмотрел на него с неожиданной благодарностью. Джинни встала — взгляд ее был холоден и ясен.

— Пивз, — сказала Джинни, — принеси мне всё, что знаешь про неё.

— Всё?

— Всё интересное. С кем говорит. Куда ходит. Чего боится. Кто её защищает. И кто уже на неё зол. Мы ей покажем.

— Да, мадам рыжий редактор! Мы ей покажем. Слово полтергейста!

Пивз исчез в потолке. Через секунду сверху донеслось радостное карканье, а потом дальний портрет возмущённо закричал, что полтергейст опять пугает портреты уважаемых волшебников.

Джинни собрала фотографии и протянула их Колину.

— Пойдём.

— Куда?

— Сначала починим фотоаппарат. Потом подумаем.

* * *

Мисс Эджкомб вернулась в башню Рейвенкло в гораздо лучшем настроении.

Камера треснула замечательно, с таким приятным сухим звуком, будто в мире наконец что-то встало на место. Грязнокровка Криви побледнел, мелкая Уизли посмотрела на неё злыми глазами, но Мариэтта ушла раньше, чем кто-нибудь из них успел позвать профессора или старосту.

Мама велела быть осторожной, и Мариэтта была осторожна. Она посмотрела по сторонам и проверила: преподавателей не было. Старост не было. Портреты в той галерее либо спали, либо притворялись, что спят.

Собственно, ничего особенного она не сделала. Назвать Уизли «предательницей крови»? Так это про Уизли говорили все и всегда. Не вслух при преподавателях, конечно, но в нормальных семьях все понимали, что к чему. А Криви — вообще магглорождённый. Мариэтта не упускала случая сказать что-нибудь неприятное магглорождённым, если они лезли не туда, слишком громко радовались или начинали вести себя так, будто Хогвартс принадлежит им не меньше, чем остальным. Это была обычная, повседневная школьная жизнь, ничего нового. И уж точно это не имело никакого отношения к Лавгуд.

Она закрыла глаза и впервые за несколько дней расслабилась и улыбнулась. Мама была права: надо просто держаться привычных путей.

Где-то каркнула ворона. Мариэтта открыла глаза, прислушалась и нахмурилась. Вороны у башни Рейвенкло появлялись редко, здесь чаще ухали совы, иногда пели мелкие птицы в плюще. Но карканье повторилось: негромкое, хриплое, почти насмешливое. Она подошла к окну, но никакой вороны там не было.

* * *

Профессор Флитвик нашёлся в кабинете Заклинаний. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился сухой шелест пергамента и позвякивание каких-то артефактов. Джинни постучала.

— Войдите, — сказал профессор Флитвик.

Она вошла первой. Колин шёл за ней, прижимая к груди завёрнутый в мантию фотоаппарат так осторожно, будто нёс раненую птицу. Из свёртка пахло раскалённой медью и горелой резиной.

Флитвик поднял глаза от тетради и сразу отложил перо.

— Мисс Уизли. Мистер Криви. Что случилось?

Джинни заранее решила не говорить ничего лишнего и не рассказывать про Пивза и тем более про заклинание из книги Принца. Только то, что можно сказать безопасно и что относилось к просьбе о помощи.

— Профессор, фотоаппарат Колина сломали, — сказала она. — Заклинанием. Вы не могли бы посмотреть?

Колин молча развернул мантию.

На ткани лежал жалкий, почерневший фотоаппарат, с треснувшей линзой и отогнутой боковой пластиной. Несколько маленьких винтиков прилипли к закопчённой коже ремешка. Внутри что-то ещё тихо щёлкало, хотя Колин к нему не прикасался.

Флитвик подошёл ближе.

— Положите его сюда, мистер Криви.

Колин осторожно поставил фотоаппарат на край стола. Профессор Флитвик достал палочку, но не стал сразу накладывать чары. Сначала он внимательно осмотрел корпус, линзу, отлетевшую пластину и след на ремешке, потом провёл палочкой над камерой. В воздухе проступила тонкая красноватая линия, похожая на трещину в стекле.

— Разрушающее заклинание, — сказал он. — Не очень сильное, но достаточно неприятное. Кто это сделал?

Колин опустил глаза. Джинни ответила вместо него:

— Мариэтта Эджкомб с третьего курса.

Флитвик посмотрел на неё.

— Вы уверены?

— Да, профессор. Она подошла к нам в коридоре, сказала гадости и ударила заклятьем по фотоаппарату. Мы ничего ей не делали.

Флитвик несколько секунд молчал. При имени Мариэтты Эджкомб его лицо не изменилось, но палочка в руке на мгновение замерла.

— Понятно, — сказал он тихо.

Только после этого он снова посмотрел на фотоаппарат.

— Мистер Криви, фотоаппарат маггловский?

— Да, профессор, — быстро сказал Колин. — То есть папа купил его в обычном магазине, но я над ним немного поколдовал… Он теперь снимает движущиеся фотографии, не всегда хорошо, и иногда он дымит. Но он до сих пор работал.

— Понимаю.

Он поднял треснувшую линзу, посмотрел сквозь неё на свет и тихо цокнул языком.

— Хорошая работа, мистер Криви. Неровная, но хорошая. Вот тут связка между маггловским механизмом и чарами движения. Очень тонкая. Это вы сами накладывали?

Колин покраснел.

— Да.

Флитвик взмахнул палочкой. Сломанные части поднялись в воздух одна за другой и повисли перед ним: линза, пластина, винтики, маленькая пружина, обугленный ободок. Профессор щёлкнул пальцами, и на столе сама собой развернулась полоска чистого пергамента; на ней начали появляться тонкие линии, похожие на чертёж.

Джинни смотрела во все глаза. Она любила Заклинания именно за это. Точность, умение нацелить палочку, дозированная сила магии... Отточенные движения профессора напоминали сложный танец.

— Его можно починить? — спросил шепотом Колин.

— Можно, — сказал Флитвик. — Но я не просто верну детали на место. Раз уж кто-то счёл возможным ударить по чужому инструменту, мы поставим защиту.

Он произнёс несколько быстрых слов. Вокруг фотоаппарата вспыхнула тонкая синяя сетка, потом впиталась в корпус. Камера тихо щёлкнула, как будто вздохнула.

— Теперь, если по нему снова ударят простым разрушающим заклинанием, плёнка и линза останутся целы. Полной защиты от серьёзной магии это не даст, но от школьной грубости должно помочь.

Колин осторожно коснулся ремешка.

— Спасибо, профессор.

Флитвик кивнул и ещё раз легко коснулся палочкой корпуса фотоаппарата.

— Возьмите, мистер Криви. Теперь он должен работать лучше.

Они вышли из кабинета, Колин остановился у окна, поднял фотоаппарат и сделал снимок портрета колдуньи напротив. Камера щёлкнула чисто и уверенно, без дыма.

— Лучше, чем было, — сказал он почти шёпотом.

Джинни улыбнулась.

— Значит, Эджкомб зря старалась.

Сверху, из-за карниза, донеслось тихое:

— Зря-а-а.

А колдунья на портрете кивнула им и улыбнулась. Ей понравилось быть сфотографированной.