Провинциальное фэнтази (джен)

В небе Восточной Столицы собирались тучи.

Славный, древний город! Причудливое кружево старых узких улочек и ровные линии больших дорог, домишки-карлики, помнившие ещё Первого Дракона и горделиво горящие рядами окон высотные дома в целых пять этажей... и женщина в белом, стоящая на самом краю нависшего над Столицей утёса, замершая, будто птица, не зная, лететь ей или упасть.

Сонно, мечтательно улыбаясь, она развела в стороны руки, запрокинула голову. Предгрозовой ветер сорвал с её головы белый плат, развеял чёрные волосы. Забили, захлопали на ветру длинные широкие рукава.

Первые, робкие ещё капли дождя упали ей на лицо, прочертили дорожки в белом придворном гриме.

Миг — другой — третий — и, грохоча едва ли не громче самого грома, ринулись с небес потоки летнего ливня.

Женщина расхохоталась.

Она стояла под дождём, совершенно мокрая, совсем некрасивая — без нарисованных бровей, без алой помады и жемчужных белил, смуглая и черноволосая и черноглазая — и смеялась так, словно это был лучший день в её жизни.

Она видела то, чего не видят другие.

Для них — буде кто-нибудь проснулся бы в этот ранний час и выглянул на улицу под серые струи дождя — в небесах бушевал дракон. Сверкал синей чешуёй в свете молний, звенел медными перьями... приезжий, может быть, даже ужаснулся бы, прочитал короткую молитву.

А горожане уже привыкли.

Восточная Столица, Город Дракона, предпочитала не обращать на него внимание.

У них была своя жизнь: работа и отдых, семьи и веселье, муштра и войны, награды и раны, храмы и лавки. Драконы в неё не вписывались, они выбивались из повседневности, они мешали жить, как живётся.

Если слишком долго думать о драконах, можно начать поднимать голову и смотреть вверх, а от этого люди начинают думать. Занятие вредное и мешающее выполнять свой долг.

Но она — она думала.

С детства она чаще смотрела вверх, чем вниз, и чаще читала о древних героях, чем о последних новостях.

Чудачка? Что ж, она могла себе это позволить, государевым фавориткам можно многое, что запрещено простым смертным. Её за то во дворец и взяли — не то циркачку, не то артистку — что не такая, как все. Правда, даже ей нельзя было сбегать на Змееву Голову только ради того, чтобы смеяться под дождём, обнимать и целовать его струи.

Но сегодня — и она это знала — был особый день.

Сегодня можно было всё.

Лёгкая, как птица, она спорхнула с утёса — и крепкие, сильные руки подхватили её.

Они стояли напротив друг друга — женщина и мужчина, она в белом, он в синем — и сколько радости было в её лице, столько печали было в его. На других краях земли города и сёла горели, проваливались сквозь землю, рушились под ударами бури. Вокруг них, и над ними, и под ними — хлестал ливень.

Всё ещё улыбаясь, она склонила голову ему на грудь, в которой не билось сердца. У богов не бывает сердец — а может быть, только у драконов, это не имело значения в тот миг, когда двое обнимались посреди неба.

А потом он опустил её на землю и унёсся ввысь, клекотом отзываясь на удары грома.

Улицы — сейчас больше похожие на бурные ручьи — были пустынны.

Ни человека, ни зверя, только женщина в белом, бредущая против течения куда-то в сторону дворца, навстречу скрытому за тучами рассвету.

Она по-прежнему улыбалась, теперь печально и таинственно.

Ей виделись прекрасные персиковые сады Юга, пожираемые огнём, и сиреневые рощи Запада, вырванные с корнем, и она вспоминала сказку о том, как некий юноша променял на персик своё бессмертие и о розе песков, что цветёт лишь один день. Она смотрела, как величественные дворцы Севера становятся грудами развалин и думала о детях Луны и о прекрасных, печальных статуях забытых героев, что порой встают из высокой степной травы.

* * *

— «Так погибла древняя Хэнь, и прекрасная леди Томо, возлюбленная дракона, умерла вместе с ней», — Рома дочитал рассказ и выжидательно посмотрел: мол, ну как?

Слёз у неё не было. Сколько их было — давно все кончились. Так что она мило улыбнулась. Рома был хороший мальчик и приходился сыном её дочери — несчастному ребёнку, которого она так и не научилась любить. Слишком рано вспомнила себя и, как всегда после прихода воспоминаний, выпала из жизни нынешней. На внуке она пыталась отработать свой долг, но получалось, прямо скажем, не слишком хорошо. Но она старалась.

Но правду тоже надо было сказать — мальчишке слишком часто недоговаривали правды, вот он и вырос таким... таким.

— Ты просто пересказал мою сказку в третьем лице и добавил кружавчиков, так нечестно, — она поджала губы. — Но вышло в целом терпимо. Говоришь, в газету берут?

— Да, в "К.-ский вестник", — гордо ответил Рома. — И это не потому, что я — внук Обезьяныча! — быстро прибавил он. — Просто я такой, талантливый.

— На приключения ты, Рома, талантливый, — вздохнула она.

Тот даже не покраснел.

— Карина говорит, что надо из этого забацать игру, — не покраснел, но тему перевёл мгновенно.

— Карина с тобой говорит?!

Карина была девица гордая. В той среде, откуда она родом, другие не выживают: преступный мир не выносит слабость, и потому — не выносит женщин, как слабый пол. И чтобы после того, что Рома натворил, она унизилась до разговора с ним?!

— Ну бабуль, и ты туда же! Я просто таким родился, я ж не виноват...

Она всем сердцем ненавидела вот это "бабуля". Напоминание о том, сколько нормальных лет прошло. О том, что была когда-то просто армянская девчонка Герочка, замужняя и детная — которую безжалостно перечеркнула давно почившая Каран Нье Сон. Ненавидела — поэтому в ответ поспешила ударить наотмашь:

— Что свалил к первому попавшемуся мужику от молодой жены прямо во время свадебного круиза?

— Берти был красивый, — Рома пожал плечами, словно не заметив обиды. — И он меня всё равно бросил, так что несчитово. Так вот, Карина говорит, что надо забацать игру и впарить её китайцам. У них же квота на братские народы, так что можно будет проскочить.

Ах, это не унизилась. Это пришла на запах денег, акула капитализма.

— Какой ты братский народ, ты жулик армянских кровей!

— Ну, папа братский же, так что и я заодно. И не жулик, а честный стартапер, это батя — жулик.

— Отец у тебя — бандит, не путай. И дай-ка угадаю, без меня тебе никак и надо больше этих самых сказок, которые ты выдашь за свои и впаришь бедным соседушкам?

— Ну слушайте, Гер-Гамлетовна! Или я начну приносить деньги, или батя меня заставит толкать дрянь, — Рома сделал ну очень жалобную моську. — Я вам десять процентов отдам, только по-серому, без оформления.

— Без оформления, Ромуль — это по-чёрному. И тридцать.

— Двадцать пять?

— И пригласишь меня озвучивать эту твою... леди Томо.

* * *

Леди Томо, это ведь надо же такое придумать!

— Ну, Гер-Гамлетовна, вы совсем имена странные придумываете. Женщина по имени Каран Нье Сон — такое не продаётся.

Муж сказал бы — «Ну вот, хоть что-то в этой стране не продаётся, уже неплохо».

Она вздохнула, вся встрепенулась, как зверь, вышедший из воды. Нельзя, нельзя смотреть туда, назад, где только развалины и волны на месте гордых башен и тихих садов. Надо жить сейчас и здесь.

Жизнью мэрши, хозяйки ресторана и просто женщины, приятной во всех отношениях. Не первого советника и Когтя Зверя, не рабыни из Рима, не актрисы крепостного театра, не английской дворянки. Жизнью жены учителя и матери прелестной приёмной дочки...

Леди Томо, возлюбленная Дракона... да если бы Дракон и впрямь её любил!

Но это Ромчик сам выдумал, ну или редактор подсказал.

Или Карина, она всегда умела почуять, чем правильно потешить читателя.

А боги людей не любят. Боги выбирают тех, кто сумел их однажды развлечь и заставляют снова и снова рождаться, чтобы снова и снова их развлекать. Рождаться, жить нормальной жизнью — и однажды вспоминать, как жили совсем иначе, и пытаться что-нибудь с этим делать, спотыкаться и падать, и вставать и снова идти...

Боги любят такое наблюдать.

И вот — все боги сдохли немыслимые тыщи лет тому назад, а они, избранники — рождаются и снова рождаются, и нету им настоящей смерти, как нету и настоящей жизни.

Но двадцать пять процентов от успешной игры — совсем неплохо. Можно будет на эти деньги уехать куда подальше, пока не начались проблемы.

Пока что Дар позволял подправить восприятие, показаться старше, чем вечные её двадцать пять с четвертью — но годам к семидесяти люди начнут ждать её смерти, и придётся затеваться с фальшивыми похоронами, а это всегда опасно — кто-нибудь ведь может и выдать, или просто сболтнуть не то.

Опять же, муж. Ему-то прилетело аж на шестом десятке, а значит, и хоронить его начнут пораньше, а значит...

...нет уж, лучше просто уехать.

А если игра удастся, уехать на четверть прибыли с неё можно будет хоть в самую Австралию, к аборигенам.

* * *

— Мишель, ma belle, принеси мамочке кофию! — окликнула она приёмную дочку.

Та живо метнулась — застучали по половицам босые пятки. Кухня у жилых комнат была общая с рестораном, но кофейник стоял отдельно — в спальне, на электрической плитке в одну конфорку. Начинать день без чашки бодрящего напитка давно не получалось, просто зависимость какая-то.

Мишель, Мишель... подумать только, в прошлой жизни эта милашка была...

Неважно. Прошлое осталось в прошлом.

Просто избранные когда-то богами души тянет друг к другу, вот и собрались они здесь, в этом городишке в глухой глуши.

Ну и сам город, конечно, виноват. Ну, не город — место, где какой-то болван его построил. Недоброе, проклятое. Точнее, когда-то оно было проклятым.

Когда-то, когда здесь тоже стоял город.

Настоящий, а не деревня с громким названием. Столица целого государства, если верить летописям. В её-то время от столицы остались одни развалины да байки о колдуне, который здесь правил и столько пролил невинной крови, что земля ночами стонала и поселенцы за пару ночей седели, такая жуть им снилась.

Теперь земля молчала, а сны ночами были обычные. Время лечит любую боль, а времени прошло довольно даже по счёту древних чудовищ, что за год держали столетие.

Но что-то этакое оставалось в воздухе — как запах давно сгоревшего костра или давно истлевшего покойника.

И на этот запах, вот, притянуло её, Мишель, Оюна... вот, мужа притянуло, беднягу.

* * *

— Мамуль, не знаешь, что там в школе творится? — Мишель внесла поднос с кофейником, присела рядом на тахту. Помещение кабинета наполнилось терпким запахом кофе, мешающимся с вкусными ароматами ресторанной кухни внизу.

— А что?

— Да так, туда машины какие-то подъехали. С тонированными стёклами, прям как в тот раз.

В тот раз — это когда Ромкину сестру Анфису пытались похищать.

Припёрлись такие в школу и началось — «Где девчонка, давайте сюда девчонку». Благо, Обезьяныч живо подогнал своих молодчиков и дело разрешилось недолгой дракой в спортзале.

Даже бандитам было совестно мешать детишкам учиться.

Рука потянулась было к трубке радиотелефона, но быстро отдёрнулась.

Вот дряни!

Значит, не ураган тут виноват, а кто-то порезал связь с прицелом на это нападение.

— Мишель, ma belle, а сбегай-ка ты к моему бывшему, скажи Лёвушке про эти машины, — попросила она. — А я пока напротив схожу.

Они, конечно, не шибко друг друга любили с тех самых пор, но если что, Оюн мог быть весьма полезен.

— Может, папаша сдохнет, — вздохнула девочка, и получила пощёчину.

Нет, конечно, её можно было понять.

Ныне тот, кто когда-то правил Севером и Востоком был... печальным зрелищем он был, чего тут можно сказать. Божье благословение — проклятие — пришло к нему не рано, не как к ней или той, кем когда-то была Мишель.

Шесть десятков лет, если не больше, её государь прожил обычным человеком, и столько же должен прожить, пока не вспомнит себя и не вернёт своих даров.

К сожалению, за эти шесть десятков он успел превратиться в совершенное ничтожество — вечно пьяное, вечно бормочущее бред ничтожество с красным носом, трясущимися руками и дыханием, способным сбить с ног слона.

И всё-таки он оставался её государем и дорогим ей человеком, желать смерти которому не следовало. Особенно его же, пусть и приёмным, детям.

Ибо дети должны почитать родителей.

Она поднялась из-за письменного стола и оперлась всем весом на подоконник.

Что-то будет...