Овечья гора (гет)

Хайнц Грубе приснился Теодору в образе католического священника. Он был в белом поверх черной сутаны, с красно-золотой капой на плечах, а в руке держал Библию и четки.

— Пойдем, — он кивнул в сторону центрального нефа. — Посиди со мной, поболтай и оставайся на службу.

Теодору пришлось выложить Грубе абсолютно все о своей жизни — ему не хотелось бы, но взгляд Грубе его преследовал: эти холодные бледно-голубые глаза — цвета отсыревшей и выцветшей бетонной стены.

После Грубе молился, читал из Евангелия, тыкал Теодору под нос кадилом — и тот заходился кашлем от этого смолистого пряного запаха тлеющего ладана. Теодор вдруг заметил, что у Грубе отсутствует верхняя часть черепа — под одним углом казалось, что все в порядке, под другим волосы и кожа исчезали, и оставался виден только сероватый, оголенный и пульсирующий мозг.

— Встань на колени, — ласково сказал ему Грубе. — Получишь от меня причастие.

— Ты все еще злишься на меня, Хайнц? — спросил Теодор, начиная плакать, послушно становясь на колени и складывая перед собой ладони. — Ты злишься на меня, что я расколол твою черепушку, как гнилое яйцо? Ты поэтому меня преследуешь?

— Не волнуйся и попытайся немного расслабиться. Я не причиню тебе боли. Вот, держи. Тело Христово. Corpus Christi. Открой рот.

— Тело Христово, — повторил Теодор. Не успел он опомниться, как у него на языке уже оказалась белая суховатая облатка.

Эта облатка увеличивалась, наполняла собой рот, но никак не желала намокать — от этого у Теодора рот наполнился слюной, она же потекла по подбородку, но облатка никак не менялась, двигалась все ближе и ближе к горлу.

— Глотай, Теодор Рапп, глотай. Ты снял с меня кольцо, лишил меня моего мирского статуса, и теперь я твой духовный отец. Теперь мне больше ничего не остается, кроме как приглядывать за тобой. Глотай и молись о прощении. Вот так.

Грубе положил свою теплую всеобъемлющую ладонь на его щеку и горло, гладил поверх кадыка, пока Теодор, заливаясь слезами, не проглотил. Облатка ободрала ему горло и застряла в пищеводе. Она не проходила ни вперед, ни назад — она теперь была там навсегда.

— Вот так. Правильно. Очень хорошо, — Грубе криво улыбнулся ему, стряхнул какие-то крошки большим пальцем с его губ. — Te absolvo, Теодор. Te absolvo.

* * *

Теодор отдал почти все — кроме обручального кольца Грубе — Ференцу Каасу. Тот взял его за грудки на церковном дворе, предупредил, что все знает, и добавил: “Пойдем к тебе в комнату, Тео. Клянусь, если ты сейчас не проведешь меня в свою комнату, о том, что знаю я, узнают все”.

И Теодор его повел — потому что у него от страха аж в животе закрутило, когда он представил, что скажут остальные и Биргит, если узнают правду. Каас перетряс его вещи сверху донизу, действовал профессионально, как домушник, вскрыл булавкой замки в ящиках стола. У Кааса, как и у дяди Ральфа, на руках было несколько колец — Теодор прямо заново ощутил те ссадины, оставленные перстнями с камнем. И эти руки чертового Кааса беспардонно залезали во все углы, открывали конверты, вытряхивали вазочки с мелочами, ощупали Теодора с ног до головы, не упустив ни одного кармана.

— Где его ключи, Рапп?

— Чьи ключи?

Каас ткнул его через брюки булавкой в пах — Теодор от этого даже унизительно взвизгнул.

— Не придуривайся, идиот. Ключи Хайнца Грубе. Отдай мне его ключи.

— Откуда у меня должны быть его ключи? Я о нем ничего не знаю. Ты думаешь, это я виноват в том, что он исчез? Уверяю тебя, это не так. Он был моим аккомпаниатором, мы хорошо общались. Зачем мне это делать?

— Ой ли? — Каас навис над ним, ухватил за плечо. — Только вот, знаешь ли, приятель, я кое-что прочитал и кое о чем догадался, и поверь, ума мне более чем хватает, чтобы все сопоставить. А еще видел у тебя одну вещь — ты же дурачок, о последствиях не думаешь, — видел, как ты играл на репетициях хора с зажигалкой. Ну-ка, покажи свои зажигалки, друг любезный. И вообще, где ты ими пользуешься, если я ни разу не видел, чтобы ты курил?

Теодор вытащил из карманов разных брюк пару зажигалок — дешевых, ничем особо не примечательных.

— Да я иногда покуриваю, дома. Еще походы люблю, жгу костры.

— Что-то я тут запаха табака не чую. Зато вот помоями какими-то, которыми ты душишься, изо всех углов воняет.

Было всегда неприятно, когда кто-то оказывался выше самого Теодора. Особенно неудобно получалось, когда этот кто-то смотрел на него сверху вниз и прижимал к стене. Тут уж было не отпихнуть его на пол одним ударом, как малыша Грубе, приходилось с ним считаться.

— А это что? — Каас взял с пола его ботинок, вытряхнул, показал металлическую зажигалку с той самой незаметной гравировкой.

— Это моя зажигалка, успокойся.

Каас ударил его в живот — так, что Теодор начал с трудом хватать воздух, а веки повлажнели.

— Послушай, ты, жертва кислородного голодания, надо же быть совсем недалеким, чтобы выдумывать такие сказки Венского леса. Думаешь, я зажигалку своего друга не узнаю? Или, может быть, не узнаю его ремень? — Каас вытащил из щели между матрасом и спинкой кровати то, о чем говорил.

— Да это мой ремень. Нашел, что выдумывать. А если ты утверждаешь, что это ремень твоего дружка Грубе, то откуда вообще такая уверенность? Может, ты с ним там развлекался втихомолку, ну ты сам понимаешь, о чем я, раз этот ремень был раньше так близко к твоему носу.

Тогда Каас заставил его застегнуть ремень на себе, вставив шпенек пряжки именно в то отверстие, которое казалось используемым чаще всего. Конечно, сделать это было почти невозможно — Теодор что есть мочи втянул живот и все равно не сумел с этим справиться.

— Ключи, — Каас заставил его сесть на кровать, схватил за волосы и приблизил лицо так, что Теодор почувствовал его запах — неужели “Пако Рабан”?

— Я их отдал. Правда, клянусь чем угодно. У меня их нет, я их отдал.

— Так бы сразу. Я в курсе, что ты их отдал. Но думал, может, ты уже получил их обратно.

В этот момент Теодор понял — о том, что замешан и его дядя, кто-то выше наверняка уже знает. Дядя будет наказан, а значит, наказан будет и сам Теодор. Хорошо, если одной поркой.

— Я все тебе отдам, только больше не бей.

Теодор, суетливо роясь в вываленных вещах, достал часы и кошелек Грубе, положил их к ремню и зажигалке на стул.

— Это все?

— Все.

— А может, еще чего есть? По тебе видно, свинья, прячешь что-то.

— Да что мне прятать? Ключей нет, личные вещи я тебе уже отдал.

— Мало ли. Деньги, может, забрал, — Каас проверил кошелек. — И точно. Но, я так понимаю, их уже давно нет. Ах ты воришка, ты даже его деньги потратил. Лучше бы немного от его совести прихватил. Он с тобой поделился бы, он был не жадный.

— Ну что, теперь все? Ты уйдешь?

— Уйду? Нет, — Каас сел на свободный стул, перекинул через него полы плаща, как фалды фрака. — Вещай.

— О чем?

— О том, что ты с ним сделал. С Хайнцем. Убил его, это мне ясно. Подкараулил на горе. А дальше что? Куда ты дел тело? — он наклонился снова, а Теодор отпрянул назад. — Что, дрожишь, сволочь? Ты не дрожи, ты говори.

— Послушай, ты… Да я и сам не знаю, что там произошло. Мы выпили, поспорили. Подрались. Случайно ударил его слишком сильно. Я все плохо помню. А потом отвез его подальше, в лес.

Каас отвесил ему щелбан по лбу.

— Попробуй выдумывать лучше, Рапп. Ты как будто с другой планеты — биологическое оружие с бактерией слабоумия. Да ты и сам — бактерия. Что, я должен поверить, что он после занятий отправился с тобой напиваться, а потом еще пьяным уселся за руль и потащился с тобой через гору? Куда, интересно? В гости к себе повез? А поругались вы из-за чего, из-за трактовки Иоанна Богослова? Ты что, иезуит?

— Что? — переспросил Теодор. — Какой иезуит, ты в себе?

— Ладно, что с тобой серьезно разговаривать. Где тело?

— В лесу.

— В каком таком лесу? Где?

— Да я не помню. Говорю же, был пьян.

Тут Каас сделал незаметное движение — и вот уже его чертовы пальцы сжались поверх самого ценного, что было у Теодора. Жаль, что Теодор предпочитал джинсам элегантные брюки — эти брюки не защищали вообще ничего.

— Полегче, — взмолился он. — Если тебе невтерпеж меня потрогать, так и скажи, я тебя научил бы, как надо.

— Это я тебя сейчас научу, как надо, — и Каас сжал пальцы еще сильнее, пока Теодор поскуливал, но вырываться не осмеливался.

— Ладно, хорошо… Отпусти! Я поехал в сторону Марбурга.

— По какой дороге? Куда именно?

— Да я не помню! Это ночью было и я был пьян. Помню только какой-то съезд. В лесу его оставил.

— В лесу? Ты оставил тело в лесу? Вот просто так, в лесу?

Теодору почудилось, что эта фраза из всего вышесказанного словно больше всего задела грубого, бесчувственного Кааса, не чуравшегося угроз и издевательств над чужими детородными органами.

— Да, а где мне было еще его оставить, не в реку же кидать.

Теодор молча вытерпел очередные тычки и щелбаны — после дядиного с ним обхождения все это было полной ерундой.

— Ты вообще не соображаешь? Не доходит, что люди обычно прощаются с покойными? Хоронят их, обустраивают им могилу. Тебя что, волки воспитывали? Хотя что это я оскорбляю волков.

Каас вытащил из кармана — в это сложно было поверить — автомобильную карту. Раскрыл ее, нарисовал вокруг Кирхенталя и Марбурга круг.

— Где? Сколько ты ехал?

— Минут сорок, наверное.

— Ты по трассе ехал? Покажи.

Теодор вгляделся в карту, наугад выбрал самый подходящий автобан и ткнул карандашом в случайное на нем место.

— Ну-ну, — пробормотал Каас, убирая карту. — Не верю я тебе. Знаешь что, у меня на этой неделе концерты, да и один в машине я с тобой оставаться не хочу. Но, как освобожусь, поговорю кое с кем, кто присмотрит за тобой на заднем сиденье. Возьму тебя в однодневную поездку по красотам нашего края, проведешь мне тур. Даже если не найдем ничего, все равно выдашь себя так или иначе. Ладно.

Теодор выдохнул — пока все складывалось для него более-менее. А по лесам он сможет Кааса и его друзей водить бесконечно.

— Ты мне еще кое-что расскажи.

— Что?

— Что именно ты с ним сделал.

— С мертвым? Ну, вытащил из машины, оттащил в кусты.

— Нет, Тео, не с мертвым. С живым.

Теодор задумался, что бы ему сказать, опасливо смерил взглядом ладони Кааса с широкими костяшками.

— Говорю же. Выпили, поспорили. Случайно сильно его ударил.

— Один раз?

— Не помню… Один, наверное.

— А кровь на снегу была откуда?

— Кровь на снегу? Откуда ты знаешь? Да, может это и моя кровь была, — он не смог удержать зрительного контакта и потупился под пронзительным взглядом Кааса. У того были черные демонические глаза. — Ну да, его кровь. Случайно поцарапал. А вообще у него больше царапин не было, только синяки.

— Синяки?

— Да, вся голова и лицо в синяках.

— Вся голова и лицо, — медленно повторил Каас. — В синяках. Какого цвета синяках?

— Ну, синих? — Теодор даже немного усмехнулся. — Слова все-таки однокоренные, “синий” и “синяки”.

И тут Каас начал, не вставая со стула, не меняя спокойного выражения лица, его душить. Кольца впились в его шею, он в ужасе хватал губами воздух, но вместо него ухватывал только пустое безвоздушное пространство. В глазах почернело. Теодор дергался из последних сил, пытаясь оттолкнуть этого черного, сильного, словно высеченного из камня демона. Вот и за ним пришел дон-джованниевский моцартовский Командор.

Теодор пришел в себя, завалившийся в пахнущий нестиранными носками угол кровати. Шея горела огнем, все вокруг слегка кружилось и бегали мушки. Ференц Каас, как ему показалось, стоял в углу комнаты с чем-то небольшим в руке, несколько раз перекрестился и убрал это небольшое снова во внутренний карман на груди.

— Что ты там делаешь, Иоанн Богослов? — одновременно хрипло и плаксиво, почти фальцетом, смог произнести Теодор. — Молишься?

— Да, молюсь, чтобы ты сдох, Рапп, — бросил тот ему. — Да только, к сожалению, пока не вышло.

Каас подошел, распихал вещи Хайнца Грубе по карманам плаща, обернулся к вжавшемуся в угол Теодору.

— И напоследок — смотри мне. Увижу тебя рядом с его вдовой — даже если издалека смотреть будешь — отделаю до кровавых соплей.

* * *

В итоге у Теодора после всего этого хотя бы осталось кольцо. Он радовался тому, как ловко обвел вокруг пальца Кааса — еще бы, откуда тому знать о всех мелочах, которые таскал на себе Грубе. На самом деле Теодор не верил, что те двое чем-то там занимались — по Грубе всегда было заметно, что он прост в этом плане, как дважды два. Никаких тайных желаний, утонченной сексуальности и пикантных интересов там не имелось. У таких мысль в голове была одна, как у казарменного сержанта с одной извилиной — найти теплое место и в него вставить. А потом, поднатужившись интеллектуально, догадаться, что после этого нужно так же достать. Конечно, таким ребятам, как Грубе, для этого наверняка приходилось есть много рыбы — Теодор слыхал, что рыбий жир и ценные рыбьи кислоты способны слегка подстегнуть соображение даже самого медлительного остолопа.

Лежа вечером в постели, Теодор все вертел это кольцо под светом ночника, все надевал его на безымянный палец и снимал. И почему так выходило, что кольцо было точно по размеру Грубе, но велико самому Теодору — как это вообще оказалось возможным, почему так получалось и почему это, в конце концов, так задевало. Но разгадка нашлась быстро — в сопернике, на самом деле, всегда было что-то обезьянье. Может, это и помогало ему играть на фортепиано, но выглядело совсем не гармонично, так что Теодору не стоило в очередной раз расстраиваться из-за размеров.

Нельзя же ожидать, чтобы шимпанзе было где-то на уровне с человеком, носило ту же одежду, что и он, имело с ним одинаковые мерки, позу и стать, одинаково миловидное лицо. Шимпанзе были, помимо всего прочего, очень агрессивны. В отличие от горилл — более крупных, но в целом спокойных. Пока шимпанзе мог отъесть твое лицо, горилла нападала только по необходимости и защищаясь. Теодор все размышлял, был ли Грубе скорее гориллой или шимпанзе. Или и тем и другим по ситуации — скорее всего именно так.

О том, что Каас, обо всем догадавшийся, может его сдать, Теодор старался пока не думать. В конце концов, если бы он хотел, наверное, уже это сделал бы. Вещи Грубе в его собственности еще ни о чем не говорят, да и не докажешь, что Каас именно у него их изъял. В целом все угрозы были белыми нитками шиты — Теодор хорошо это усвоил и после разговора с дядей, и с его друзьями. Полиция только посмеялась бы. Но вот что касается дяди и его профессиональной деятельности — тут Теодору было неспокойно.

* * *

Каас к нему так и не пришел, как обещал. Шли дни, недели. Приказание Кааса не лезть к Биргит Теодор воспринял почти серьезно — даже решил наблюдать за ней как-то половчее, не вызывая ни у кого подозрений. Но ему не пришлось напрягаться — она сама испарилась из кампуса, не пересекала больше площади и коридоры своим летящим, быстрым шагом. Даже пропустила экзамен по теории — не явилась к кабинету, возле которого Теодор ее поджидал. Уехала в отпуск? Никто ничего не знал.

Его, наконец, вызвал дядя Штайнбах. Теодор вошел к нему в кабинет и был, несмотря на свои предположения, изумлен тем, что дядя уже производил какие-то сборы. Книги, папки с документами, личные вещи лежали в коробках.

Дядя предложил Теодору присесть и налил ему на два пальца коньяку.

— Только мелкими глотками пей, не заглатывай, как пойло.

— Ладно. Дядя, куда вы собираетесь? Неужели вас сумели выдавить? Это моя вина?

— Об этом я хотел поговорить, — спокойно ответил Штайнбах, пригубив коньяк. — Я должен тебе кое-что сказать. Своего друга ты не добил до конца. Он жив.

— Хайнц Грубе? Не верю. Он был труп трупом, разве что не вонял.

— Но это так. Причем ты из него идиота сделал, то есть жив-то он жив, но пианистом уже не будет. В общем, можешь себя поздравить — по всем статьям ты добился самых дурацких результатов, которые только возможны.

Теодор похолодел. Тонкое коньячное послевкусие обратилось в его рту в привкус фекалий.

— Но как так? И что теперь, меня посадят?

— Я навел справки. Там, очевидно, в голове вообще ничего не осталось — оно и понятно. Так что можешь не волноваться. Никто тебя не посадит. Он хорошо, если свое имя без ошибок написать может. Мои люди за ним понаблюдали — весь трясется, едва ходит. Да и я послушал разок из-за двери — играет галиматью. А его педагог еще что-то из него лепит. Ну, флаг ему в руки, может, хоть научит его ложку мимо рта не проносить.

— То есть, думаете, аккомпанировать он мне уже не сможет?

— Ну ты шутник, конечно. Знаешь, все уже решено. В конце июня я ухожу в отставку по собственному желанию. На меня надавили, и это лучшее, что я могу сделать. Фактически я не принимаю никаких решений уже сейчас — на мое место придет Максимилиан Магнус, и именно он мне сейчас сообщает, что делать. У тебя на носу выпускные — когда, через два месяца? — ты к ним уж постарайся хорошо подготовиться. Если что, я больше никак не смогу тебе помочь. Ты вообще как, занимаешься или только в облаках витаешь? Прекращай обивать порог церкви — я знаю, ты там любишь обретаться — и открывай ноты. По-хорошему, ты должен быть уже готов. Кто тебе аккомпанирует?

— Да так. Кафедра выделила бесплатного аккомпаниатора по запросу, студента. Играет нормально, но мне с ним неудобно.

— Хочешь, найми кого-нибудь для экзаменов. Могу денег дать. Это, все-таки, очень важно.

Дядя был с ним удивительно спокоен, не кричал на него, не бил.

— Что, дядя, вы не злитесь разве на меня, ведь это я виноват?

— Да нет, племянник, похоже, это я виноват. Не учел, что ты дебил. Вот и последствия. Франкфуртским филармоническим, кстати, я тоже отныне не буду руководить. Такие вот дела.

— А кто такой этот Магнус?

— Тоже дирижер. Председатель каких-то фондов, затычка в каждой бочке. Но он из либеральных, продвигает свою слащавую повестку. Вот увидишь, с ним университетский оркестр скоро весь на куски развалится, но будет уже поздно.

* * *

Теодора обуяло больное, навязчивое желание как можно скорее увидеть Грубе — чтобы убедиться, что это не мираж, что тот и вправду жив — и тогда, может, он перестанет являться к нему во снах.

И Теодор увидел его быстрее, чем сам ожидал — почти столкнулся с ним в коридоре университета. Грубе не узнал его, прошел мимо, чуть ли не коснувшись плечом. Да и самого его было не узнать — он носил потасканные джинсы, такую же потасканную куртку, свитер под горло и шапку, похожую на приподнятую балаклаву — как в фильмах про неудачливых грабителей. Он действительно едва ковылял, а шнурок его грубых, походных, точно вывалянных в грязи ботинок тянулся следом за ним.

— Эй, — бросил ему Теодор. — Шнурки подбери и сопли.

Грубе взглянул на него расфокусированным, непонимающим взглядом, словно не видел, распахнул дверь туалета и исчез внутри. Теодор подождал минуту, тихо подошел и заглянул в щелку. Он увидел ноги Грубе — тот сидел на полу в углу — и его вздрагивающие пальцы, пытающиеся безуспешно ухватиться за развязанные шнурки, сложить из них петли, завязать между собой — и раз за разом у него ничего не получалось. В какой-то момент прозвучал глубокий вздох, Грубе откинулся назад, положил ладони поверх колен.

— Дурак, — не выдержал Теодор, крикнув это перед тем, как захлопнуть дверь. — Полный дурак.

* * *

Грубе теперь вечно кто-то сопровождал — увидеть его одного, как в тот первый раз, редко представлялось возможным. Теодор задумался, что бы такого придумать, чтобы унизить его, но все же при этом не довести до совсем невменяемого состояния. Ведь если он, допустим, поставит Грубе подножку и тот упадет, то может и совсем свихнуться, и тогда будет лежать где-то дома, отнимать время и силы Биргит, которые та могла потратить на Теодора. Так что следовало быть утонченнее, умнее.

Однажды ему удалось незаметно прокрасться сзади, пока Грубе сидел один в пустой столовой и равнодушно оглядывал свою тарелку, полную еды. Теодор надвинул шапку ему на глаза и эту тарелку забрал, отставил на три стола дальше. Никакой кражи, все абсолютно безобидно. Грубе даже не заметил — медленно, не торопясь стащил с себя шапку, и между его бесцветных взъерошенных волос Теодор увидел выпуклый, похожий на хлебную косичку шрам. Грубе не стал оборачиваться и искать нарушителя спокойствия, просто положил голову поверх стола и как будто уснул. Позже к нему подошла повариха — дородная седовласая старуха, — принесла тарелку свежей еды и села рядом, стала говорить ему что-то, словно даже уговаривала.

И почему этому идиоту все равно доставалось все внимание людей вокруг, даже когда он ничего из себя не представлял. Его младший товарищ Шульман — по большому счету, такой же дегенерат даже без травмы головы — теперь начал ходить в кипе, и эти два придурка так и болтались день за днем вместе в своих головных уборах — два юродивых дружка-идиота.

— Эй, — однажды в очередной раз окликнул его Теодор, когда тот волочил ноги в сторону лестницы. — Ты знаешь, кто я?

И вдруг Грубе ответил:

— Да, ты — Теодор Рапп. Ты уж извини, если мы с тобой общались и я тебе что-то пообещал и забыл — у меня пока сложности с памятью.

— Без проблем. Ты теперь счастливчик, в армию не призовут.

— Ага, — пробормотал Грубе, снова начав оглядывать стену за плечом Теодора и моргать — точно ему глаза застили собственные газы. — Я и правда в армию никогда не хотел. Не хочу поддерживать насилие.

— Ну вот видишь, как хорошо. А еще можешь продать свою историю на телевидение, про тебя снимут фильм, и денег заработаешь.

— Да я не такой фотогеничный, чтобы про меня фильмы снимать. Ты же вроде поешь?

— Так и есть. Хочешь послушать?

Ведомый сладким, приятно сосущим внутри предвкушением, Теодор привел Грубе в малый зал, где у него как раз должна была состояться репетиция перед экзаменами. Аккомпаниатор уже занимался на сцене с другими — Грубе тут же, усевшись во второй ряд, начал со странной сосредоточенностью слушать и отбивать пальцами ритмы по спинке кресла.

Помимо участия в опере — и Теодор смог зачесть для этого “Набукко” — ему предстояло исполнить получасовую программу по специальности: две арии, романсы, современное произведение. Еще он должен был аккомпанировать другому вокалисту, петь в ансамблях, сдавать фортепиано и теорию.

Теодор исполнил программу, смог даже единожды пройти свой собственный аккомпанемент на рояле, пока вокальную партию перенял один из присутствующих студентов.

— Ну что? — спросил он жадно, вернувшись к Грубе.

Тот снова спал — сидел, опершись всем весом на переднее сидение, и слюнявил обивку.

— Класс, — подал он вдруг голос. — Очень красиво.

— Да? — с неожиданной для него самого радостью уточнил Теодор. — Просто красиво и все?

Грубе приподнялся, подвигал мышцами лица, потер глаза и лоб.

— Подожди, дай мне подумать. Очень красиво, ага. Вот то, что ты пел первым делом…

— Ария Ленского?

— Да, наверное. Я не уверен, что верно говорю, но это же русская музыка? Ее иначе надо петь, чем немецкую, другой позицией, что ли, другим чувством тела. Ну, ты там лучше разбираешься, как певец. А то она как-то немного как твой Шуберт вышла — такая, мой друг про это любит говорить… мелкобуржуазная, вот.

— А еще что?

— Что еще? Вот, вспомнил. Мне тут жена про пение на выдохе объясняла. Говорит, это звучит, вроде, очевидно, а на самом деле совсем не очевидно. И что пение на выдохе на самом деле не на выходе, а больше как на натянутой каучуковой резинке… Это она так сказала. Если отпускаешь резинку не вовремя, звук и прерывается. Короче, ты отпускаешь эту резинку слишком рано, все конечные согласные отдельно произносишь. Их потому и слышно так, будто из автомата строчишь — б, т, п. Да, я в курсе, что вас вечно этому и учат, про согласные не забывать, но это уже что-то на уровне карго-культа. Поешь серенаду, а кажется, что воробьев стреляешь.

— Карго-культа? Карго-культа? — не веря своим ушам, переспросил Теодор. — Ты придуриваешься? Какого еще карго-культа? Ты же вроде головой ударился, разве нет? Откуда тебе вообще знать такие слова?

— Жена рассказала, — без малейшей паузы ответил Грубе, улыбаясь своим мыслям. — Сказала, что происходит сейчас в университетских структурах — один сплошной карго-культ, хотя его и выполняют те, кто считает себя во всем других умнее. Вот зачем, ты думаешь, нужна власть, если ей только злоупотребляют? Это как пакет с мукой, свалившийся с самолета в руки туземцам.

— Ладно, Грубе, — вполголоса прервал его Теодор. — Заткнись и уходи, занимайся своими делами.

— Подожди, — тот, казалось, искренне удивился, — ты разве не хочешь дальше услышать о том, что я думаю о твоем пении? Сам же спрашивал. А еще я пока ничего не сказал о твоем аккомпанементе — а там тоже есть, что поправить. Ну хотя бы левую руку начать тише играть, чтобы не забивать эти басы в глотку певцу, а еще…

— Проваливай, — Теодор махнул рукой в сторону двери. — Я больше не хочу слушать, что ты там думаешь, аудиенция закончена.

— Аудиенция, — задумчиво произнес Грубе, выбираясь из своего второго ряда. — Звучит почти как “импотенция”. Но, с другой стороны, и как “потенция”. А еще похоже на “деменция”. И на “конкуренция”. И на “интервенция”, “индульгенция”, “конвергенция”...

Теодор поторопился уйти в туалет, но услышал за спиной торопливые шаги.

— А еще, еще, “каденция” и “секвенция”! И “сомноленция” — это то, что было у меня…

— “Персистенция”, — бросил ему Теодор, не оборачиваясь. — Знаешь, что это?

— Это из биологии? Когда в тебе годами прячется вирус, типа генитального герпеса?

— Именно. Вот ты сейчас и есть как генитальный герпес. Нет, — Теодору вспомнился разговор с Каасом, — ты не герпес, ты бактерия. Как кишечная палочка. Прицепился ко мне и не отстаешь.

— Так это ты потому в туалет торопишься? — позвал его сзади Грубе. — Потому что у тебя диарея? Ладно, я все понял, не буду мешать. Хотя подожди, хотел еще сказать — я не какая-то там кишечная палочка, я больше типа как лактобактерия — ты знаешь, они, вообще-то, довольно полезные! Может, тебе именно их не хватает для хорошего стула?

В библиотеке Теодору пришлось посмотреть в толковом словаре, что такое “конвергенция”, потому что он этого не знал. Но даже после объяснения, прочитанного не один раз, он так этого и не понял.

* * *

Теодора мучило неясное беспокойство. И даже не потому, что он уже не раз находился в опасности разоблачения. Но сама ситуация оказалась двоякой. Было приятно, конечно, понять, что ты все же не убийца, что твоя биография снова очищена, как и метафорическая вода, которую ты пьешь. Но иметь постоянно под носом напоминание — человека, могущего в любой момент обо всем вспомнить и стать обличителем, — было, как находиться рядом с тикающей бомбой.

Теодор снова заговорил с Грубе в коридоре и спросил, пытаясь изобразить сочувственный голос:

— Ты что, вообще ничего не помнишь? Ну, знаешь, из того, что с тобой произошло. А помнишь, что мы вместе музицировали? Тебе еще нравилось, как я пел.

Грубе снова начал в ответ моргать, словно страдал нервным тиком, и даже повертел немного головой, как птица в поисках червяка.

— Нет, вообще не помню. Доктор говорил, может, я что и вспомню, но вряд ли события того дня. Меня нашли после рождества — ну вроде как залежавшийся на витрине подарок, который никому не понравился и который выбросили в снег. Это я в больнице такое о себе услышал. Ну вот, если повезет, вспомню что-нибудь из того, что происходило той осенью.

Теодор заметил, что Грубе ответил только на первый вопрос и пропустил второй.

— Мы с тобой классно выступали дуэтом, — повторил он. — Может, помнишь?

Тот нахмурился.

— Нет, не помню, — сказал даже с сожалением. — А жаль, ты, кажется, хороший парень. Только странный немного. Я играть тебе больше не смогу, не получится.

— Не получится? — повторил Теодор. — Что, не выходит больше играть? Руки не слушаются? Мучаешься?

— Есть такое. Но у меня и других проблем хватает. Типа стука в голове.

— Это твои аплодисменты. Они теперь всегда с тобой.

— Ага. Ладно, неважно, не буду тебя задерживать. Меня друг на машине ждет.

Тем вечером Теодор все раздумывал — не без наслаждения — о том, как сильно изменился Грубе, как стал еще мельче, жальче, как просто над ним теперь было посмеяться — а он даже воспринимал это за чистую монету, думал, что к нему проявляют участие. Лишиться аккомпаниатора было плохо, но аккомпаниатора еще можно было найти, а вот это чувство — победы, справедливого воздаяния всем по делам их — оказалось просто бесценным. Ни в какой другой ситуации Теодор его бы не ощутил. Может, разве что, если бы Биргит побыла хорошей девочкой и немного его развлекла. Но даже фантазии о женском теле становились лучше от знания, что Грубе превратился в развалину, и что разрушил его никто иной, как сам Теодор.

Сон этой ночи был мирным — без разбитых голов, без облаток в горле, без великанов и прочих иллюзий беспокойного сознания. Теодор шел по цветущему полю, и в нем разливалась прекрасная тихая нега — от солнца, зелени трав, жужжания пчел на лепестках цветов. Далеко впереди в полуденной дымке голубел лес, а перед ним, за фортепиано, стоящим прямо на подушках клевера, устроился Хайнц Грубе и наигрывал неторопливые, наполненные солнцем мелодии.

— Опять ты? Что ты тут забыл, это мой сон.

— Не бойся, я не помешаю, — ответил тот. — Просто подожду, пока ты крепче заснешь, и уйду.

* * *

Абсолютно случайно до Теодора дошли восхитительные сведения. Биргит, согласно девчонке-сопрано из хора, отказалась от воскресной подработки в церкви и умотала к озеру Румпель. Теодор тут же навострил уши и начал с напускным равнодушием задавать наводящие вопросы, а собеседница только и была рада выложить ему вообще все, что знала. Оказалось, Биргит не просто поехала к озеру, а должна была провести два дня в термах, что открывало для наблюдения совсем новые возможности.

Воскресным утром Теодор прихватил полотенце и плавки и побежал на вокзал. Шапочки для плавания у него не было, но он решил купить ее прямо на месте. Все получилось как надо — не обязательно было оставаться в отеле при термах, можно было просто купить дневной билет в бассейн и за небольшую доплату даже пользоваться горячими ваннами и сауной. Теодор купил не только шапочку, но и очки для плавания — теперь со стопроцентной вероятностью получится остаться незамеченным.

В одной половине здания был спортивный бассейн. В нем кричала и тренировалась мелкая детвора в компании тренера по плаванию, напоминавшего бобриный хвост — такого же плоского, сухого и с округлой формой спины и плеч. А в другой половине отдыхали в основном семьи — отцы семейств с волосатыми животами и тщедушными икрами, дамы, упаковавшие свои лакированные стрижки-грибки в шапочку для плавания, как растрепанный зонтик в слишком узкий чехол. Эхом отдавались визгливые голоса щекастых карапузов — один такой чуть не попал Теодору под ноги, пробегая мимо и поскользнувшись.

Но и молодежи тоже хватало. Так что Теодор в поисках Биргит поплавал, немного расслабился, полежал на спине, понырял и вообще попробовал отбить всеми возможными способами потраченные на билет деньги. И наконец увидел ее — в компании ее подружки, на широких ступеньках, поверх которых плескалась вода, стоящей, прислонившись к поручню, и чему-то смеющейся.

Теодор спрятался в грот, осторожно из него выглянул. Место наблюдения было лучше некуда — отсюда открывался потрясающий воображение вид на спину Биргит, на ее белый купальник с глубоким вырезом сзади. К сожалению, все еще не бикини. Это было запрещено — престарелые свиньи, придумывающие законы, видели еще первую мировую и, небось, на ладан дышали, а все так же хотели владеть умами молодых мужчин — считали раздельные купальники неприличными, мнили себя полицией нравов.

Ничего, у Теодора была хорошая фантазия. Он сосредоточился, превратился весь в один сплошной глаз и стал наблюдать — за тем, как Биргит вышла из бассейна, как стала медленно, томно вытираться, как сняла с головы шапочку и подняла вверх руки, чтобы распустить волосы. Она возилась с прической довольно долго — застывшая в этой слегка приглашающей позе, как нимфа, вышедшая после купания из ручья и обратившаяся в мрамор. Наконец, она справилась с волосами, и они, слегка влажные, распались по ее плечам, по спине, прикрыв вырез, даже упали поверх груди.

Нет, Теодор решительно не понимал, что такая женщина могла искать в своем неравном браке — потому что она была именно женщиной, в то время как Грубе оставался обычным мальчиком — даже тогда, до Рождества. Все, что было нужно такой женщине — чтобы ее держали в узде, чтобы она запомнила крепость мужского кулака в своих волосах, чтобы знала, чего хочет ее мужчина, и всегда это вовремя ему предлагала. Чтобы не ждала только ласкового обращения — хотя и такое Теодор был готов по настроению дать — и любила это с ней обращение и любое другое. А если ей такое не нравится, то она просто еще не знает, как это бывает, и если прочувствует, привыкнет, то со временем полюбит.

Теперь уже Теодор был не только одним сплошным глазом, но и определенным другим органом. И потому что он считал, что заплатил достаточно и никому ничего не должен, он отошел внутрь пустого грота и быстро привел свои дела в порядок — жалея, что приходится это делать в одиночестве, что рядом с ним сейчас нет той самой женщины, которая ему в этом помогла бы.

Его настроение было замечательным. Он даже поужинал в ресторане, решил побаловать себя за ловкость и смекалку, и, ужиная, заметил, как старичок состоятельного вида за соседним столиком прячет во внутренний карман костюма десертное блюдце с позолоченной надписью “Отель “Румпель”. Следом за ним последовала десертная вилка и чайная ложка.

“Вот дурак, — развеселился Теодор. — Такой богатый, а занимается воровством”.

Но потом, когда он думал об этом, его обуяло желание тоже попробовать шалость в подобном стиле, потому он дождался, когда в коридоре у бассейна приоткроют дверь в комнату с чистыми полотенцами, зашел, быстро вытащил одно и припрятал его в свою сумку.

* * *

Теодор завалил экзамены — как ни странно, не вокальный, хотя и этот у него прошел ни шатко ни валко. Нет, он завалил фортепиано и теперь ему надо было пересдавать его после летних каникул в октябре. Предательства со стороны предмета, даже не бывшего его специальностью и совершенно его не интересовавшего, он не ждал. Можно ли это было назвать проклятием Грубе? Если бы Теодор на него не отвлекался, то мог бы больше заниматься и тогда не забыл бы на экзамене и то примитивное, что играл — изобразил бы хоть что-то.

Но не он один забыл ноты. Летом произошла прелюбопытнейшая ситуация. В середине июня в малом зале проходил закрытый концерт. Закрытый по той простой причине, что его нигде не рекламировали, на стенах не висело афиш, только на доске объявлений обнаружилась невыразительная записка: “Встреча друзей”. Специально же концерт никто не скрывал от непосвященных и двери не запирал. И Теодор, разумеется, пришел — все потому, что на объявлении в числе прочих стояло имя Хайнца Грубе.

“Он что тут, лимонад разносить будет?” — подумал Теодор, протискиваясь к одному из первых рядов. Здесь яблоку было негде упасть, везде стояли и сидели студенты — интересно, почему такой аншлаг?

Программа была разрозненной — без сути и структуры — вроде концертов, где Теодор раньше сам частенько любил выступать. За роялем виднелись пустые оркестровые пюпитры — у Теодора возникла странная ассоциация с крестами на кладбище. Два лежавших на боку контрабаса были в этом случае павшими воинами, оставленными на поле боя. Педагога Грубе Теодор нигде не увидел, зато его сын, называемый своими дружками деградантским сокращением “Миха”, был тут как тут вместе со своей виолончелью.

Миха Шульман с Каасом и сморчок-пианист в твидовом костюме играли трио Чайковского. Играли хорошо, драматично, особенно Шульман, который только во время музицирования напоминал порядочного человека, играл с такой серьезностью и звуком, которых Теодор не мог бы от него представить даже во сне. “Дергает эту несчастную виолончель, как член, — в итоге подумал Теодор. — А вибрато такое, что и дыру недолго пробурить”.

Каас же был более сдержан, хотя вот как раз про этого было известно, что он может на скрипке вообще все, что угодно, на любых конкурсах занимает призовые места и что абсолютно все его любят. Теодор и сам слышал в его исполнении “Венгерский танец” и был вынужден признать, что за такое не грех и первое место дать, а по выражению Кааса, его движениям и рукам так и вообще показалось, что тот задает жару, как в последний раз в жизни. Точно ему через минуту пустят пулю в лоб, вот и старается.

Каас и в этот раз выступил сольно — сыграл в сопровождении сморчка Сарасате. Было в этой музыке, состоящей из полутонов, пассажей и глиссандо, что-то то ли цыганское, то ли еврейское — Теодор в этом не понимал. “Цыганские напевы”, — шепнули ему рядом. “А”, — глубокомысленно согласился он.

Без всякой паузы выскочили на сцену оркестранты. Каас в этом всем перенял роль концертмейстера и принялся с ними настраиваться. Люди в проходах зашевелились, начали расступаться, и тут Теодор, наконец, понял, зачем вообще все это было. Миха Шульман вывел к сцене Хайнца Грубе, приобняв его за плечо. Вряд ли тот не мог выйти сам — взбежал на сцену он косолапо, но довольно бодро — тем не менее, Шульман следил, как тот шел, поднялся следом. Заломив кипу набекрень, вытащил дирижерскую палочку из рукава.

Объявили номер — Бах, фортепианный концерт в соль-миноре. Грубе — на этот раз в черных джинсах и растянутой серой футболке — это был просто тихий ужас — устроился на банкетке. Вступление фортепиано происходило одновременно с оркестром. Момент подготовки Теодор упустил, а когда пришел в себя, Грубе уже вовсю несся через баховскую партитуру в сопровождении скрипок, чуть ли не притопывая своим говнодавом по паркету. Он будто даже закрыл глаза и почти не смотрел на клавиатуру, а Теодор, как околдованный, не мог оторвать взгляда от его ладоней и обнаженных предплечий — раньше он никогда не видел предплечий Хайнца Грубе и не был уверен, что этого хотел. С этими предплечьями, не скрытыми под рукавами рубашки, Грубе напоминал улитку без раковины — голую, мягкую, беззащитную. Хотя не то чтобы тот был мягким — скорее наоборот. Биргит, наверное, билась о него в постели, как о камни — при условии, что они вообще этим все еще занимались. Но если учесть, что Грубе сейчас был снова на сцене, от него можно было ожидать всего.

Вдруг Грубе, бодро оттарабанив две минуты, перестал играть. Он просто остановился в середине пассажа с замершими в воздухе руками, пока струнные еще звучали, и в какой-то момент опустил их на колени, сгорбился и уставился себе на ботинки. Шульман остановил оркестр — в зале стало так тихо, что Теодор услышал стук собственного сердца в груди. Грубе сейчас тоже, наверное, слышал свое сердце. Слышал и сгорал от стыда.

Это был полный позор. И тут Шульман поднял с дирижерского пульта свою партитуру, вытащил из-под нее другие ноты, полистал их и поставил на пульт рояля. Грубе смотрел на них так, словно не узнавал. Ситуация уже не могла стать хуже, но Шульман сделал ее хуже — наклонился над плечом своего безмозглого товарища, указав в ноты, начал наигрывать на фортепиано мелодию одной рукой. Грубе кивнул ему. И они все — абсолютно без дополнительных обсуждений — продолжили играть снова — точно струнные знали, где именно он остановился, где именно хотел начать Шульман, где именно находится в партитуре то место, тот ауфтакт, откуда Грубе взбрело в голову продолжить свою баховскую гонку. Но в то, что все струнники так хорошо знали фортепианную партию и умели читать мысли, Теодор не верил.

До конца добрались без происшествий. Начиная со второй части Грубе даже разыгрался, вошел в характер, все музыкальное содержание произведения можно было, заткнув уши, считать по его бровям и не ошибиться. “Нет, у него все-таки не баховские руки, — подумалось Теодору. — Шопеновские, наверное. А может, листовские?” Дело было в том, что он слышал в исполнении Грубе и Листа, и Шопена, и Брамса. И всегда ему казалось, что именно этот композитор — тот, которого он играл в данный момент, — подходит ему лучше всего. А вот Бах как будто не подходил.

И все же было в Бахе что-то радостное, даже в грустном. То ли отблески церкви, то ли королевского двора, пышных сборищ, торжественных старинных танцев. Под конец, правда, начались слегка бесноватые нисходящие и восходящие пассажи, и их Грубе, видно, только и ждал — так припустил, точно ему за каждую ноту платили по марке.

Аплодировали ему так же безумно и бесновато. Он раскланялся и убежал в зал, исчез в толпе, пока довольно улыбающийся дирижер сам сел за рояль, объявил последний номер — концерт ре мажор, первая часть — и, давая вступления и прочие дирижерские указания от рояля, начал играть — легкомысленно, радостно, словно раскладывая разноцветные кубики в детсаду по нужным коробкам.

.

.

______________________________________________________________________________

Te absolvo (лат.) — “Я отпускаю тебе (твои грехи)” — произносится католическими священниками во время таинства исповеди.