Все псы попадают в рай (джен)

Коридор восьмого этажа Хогвартса, обычно тихий и полузабытый, сейчас дрожал от тяжелых шагов. Каменные стены вздрагивали, с потолка сыпалась пыль, а окна, еще совсем недавно украшенные причудливыми витражами, были разбиты вдребезги. Псовский едва успел отскочить в сторону, когда огромная лапа чудовища с хрустом врезалась в каменную кладку стены ровненько в том месте, где только что находилась голова мужчины. Камень начал осыпаться, расколовшись вдребезги.

«Обидно, блин! — подумал Алексей Игнатьевич, глядя на полуразрушенный коридор. — Мы же только что закончили здесь с ремонтом!»

Чудище все наступало, и Алексей снова отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от очередного удара. Гигантская кость вонзилась в пол, войдя в него словно нож в масло.

— Черт!

Псовский перекатился через плечо, взлетел на ноги и, почти на автомате, поднял палочку:

— Протего Максима! — выдохнул он, не ожидая особого эффекта, поскольку обычное Протего ранее не помогло практически ничем (разве что на пару секунд задержало монстра, откинув его на шаг назад), однако теперь барьер сработал — серебристый купол вспыхнул над Алексеем и сразу же затрещал, когда в него врезалась вторая лапа твари.

Чудовище было огромным — выше трех метров, с неестественно длинными конечностями, будто собранными из костей разных существ. Пять ног — не симметричных, а словно нарочно скрученных в хаотичном порядке — позволяли ему двигаться с пугающей плавностью, несмотря на размер. Позвоночник изгибался дугой, как у саблезубой кошки, а череп…

Череп был самым жутким.

Он напоминал нечто среднее между лошадиным и драконьим (да, на драконий Псовский тоже успел полюбоваться — было тут такое счастье в помещениях недействующего зверинца) — вытянутый, с пустыми глазницами, в которых мерцал тусклый фиолетовый огонь. Но самое странное — на лбу у него покоилась золотая диадема, древняя, покрытая трещинами, от которой расходились темные волны энергии. Они окутывали скелет, словно дым, и каждый раз, когда Алексей пытался ударить его «Ступефаем», заклинание растворялось в этом мареве, даже не достигнув цели.

Стук. Стук. СТУК! Пять костяных лап — одна больше другой — шлепали по каменным плитам, заставляя пол дрожать. Средняя нога была утолщена, будто именно ею тварь разбивала преграды. По бокам — две более короткие, загребущие, как у гигантского богомола. Две задние — опорные, сильные. И двигалось оно стремительно, несмотря на размеры.

— Протего Максима! — снова выкрикнул Псовский.

Всплеск света — и щит отразил в воздухе какой-то невидимый толчок. Но в следующий миг лапа монстра метнулась вперед, и кость, словно тараном, ударила по стене, и по камню начала расползаться паутина трещин.

Алексей пригнулся, но тут же выпрямился, подняв палочку. Она, как живая, вздрогнула в его руках и порхнула, описывая полукруг. Заклинание сорвалось с губ, прежде чем мужчина успел его осознать:

— Ступефай!

Красный луч сорвался с кончика палочки и попал прямо в грудь чудовища. Ну, вернее в то место, где у нормального существа была бы грудь. Не будь оно скелетом, конечно. Монстр даже не шелохнулся. Только слегка качнул черепом — то ли в сторону удара, то ли в сторону следующего шага.

— Ступефай! Ступефай! — в панике выкрикнул Псовский, уверенно, но безрезультатно паля красными лучами.

Заклинания отскакивали от костей, как шарики от танка. Скелет неуклонно приближался. Его лапы шлепали, скреблись, кости царапали по плитам, оставляя борозды.

— Физический щит, идиот! — прошипел Алексей Игнатьевич сам себе, быстро перекидывая палочку в другую руку. — Мурум Ферреум!

Из кончика волшебной палочки вырвалась серебристая нить, превратившаяся в мгновение ока в металлическую решетку, преградившую чудищу путь. Монстр ударил. Решетка прогнулась, но выдержала.

Алексей оступил, быстро оценивая обстановку: щит доживал свои последние секунды.

— Вингардиум Левиоса!

Каменная глыба, выбитая ранее костяным монстром из стены, практически врезалась в череп чудовища. Диадема блеснула, и камень рассыпался в пыль.

«Охренеть… Ну конечно, у тебя же корона блин!» — мысленно выругался Псовский, отбегая дальше по коридору.

Успешно справившись с решеткой, скелет теперь двигался за ускользающей добычей, его пять ног стучали по полу не в ритм, рождая жуткую какофонию.

Алексей Игнатьевич резко развернулся, выстрелил «Конфринго!» — взрыв ударил в грудь скелета, отшвырнув его на шаг назад. Но диадема снова вспыхнула, и раздробленные ударом кости собрались обратно, будто их и не трогали.

— Бессмертный скелет с короной… Кто, блин, это придумал?!

Прыжок назад. Новый поворот. Еще один взмах палочки.

— Мурум Ферреум! Протего! Протего Максима!

Барьеры складывались, наслаивались друг на друга, гремели, искрились, но Алексей чувствовал, что долго он не протянет — запас выученных заклинаний подошел к концу.

Хорошо, что он вообще успел что-то выучить. И не просто выучить, а отточить до состояния, когда руки сами знают, как взмахнуть палочкой, не дожидаясь команды от мозга. Потому что в Хогвартсе вовсе не зря учатся семь лет: ведь одно дело — знать, как звучит заклинание, и совсем другое — уметь его применять.

Магия — это не просто слова и жесты. Это точность, доведенная до автоматизма. Мысль, слитая с движением. Рисунок, выписанный в воздухе кончиком палочки с такой же безупречной четкостью, как каллиграф выводит иероглифы. Алексей Игнатьевич понял это практически сразу.

Когда он впервые взял в руки волшебную палочку, он осознал: время — его главный враг. Нельзя за пару месяцев освоить то, на что у других уходят десятилетия кропотливого труда. Нельзя стать мастером, просто вызубрив заклинания. И если мыслеобраз еще можно наработать методом визуализации, а произношение натренировать до уровня диктора с BBC, то с движением палочки все гораздо сложнее. Оно должно стать родным, слиться с телом. Один неверный поворот кисти — и результат будет непредсказуем. Потому и юные волшебники столько мучаются на первых курсах, изучая всего несколько самых простейших чар.

Псовский, когда понял, насколько магия — это не просто «палочкой махнуть», сделал единственно верный вывод: не прыгать выше собственной головы. Никаких фантазий о жутко могучих заклинаниях — это просто не его уровень! Невозможно писать слова и составлять из них предложения, не зная букв! Невозможно творить высшую магию, не зная базы. Но можно выбрать несколько ключевых заклинаний и отточить их до состояния рефлекса, когда тело само знает, как действовать.

Именно этим Псовский и занимался все свое свободное время. «Протего» для защиты, «Ступефай» для нейтрализации противника, «Мурум Ферреум» для создания физических преград, «Вингардиум Левиоса» для управления предметами и «Конфринго» как последний аргумент — эти заклинания он повторял до тех пор, пока рука не начала выписывать нужные движения автоматически, пока палочка не стала продолжением его воли.

Парадокс заключался в том, что сила его заклинаний все равно оказывалась выше ожидаемой. Видимо, магическая природа тела, в которое Алексей Игнатьевич угодил, сама по себе была куда мощнее, чем казалось на первый взгляд.

Сейчас эта подготовка давала свои плоды. Когда пятиногое чудище обрушилось на него, Алексей не тратил драгоценные секунды на раздумья — его тело действовало само. Палочка описывала в воздухе четкие дуги, и щиты вспыхивали ровно в тот момент, когда костяные лапы уже готовы были разорвать его плоть. Камни, сорванные заклинанием левитации, летели в цель с разрушительной точностью. Каждое движение было выверено, каждое заклинание — отточено до мелочей.

Но даже идеальное исполнение не могло компенсировать чудовищную разницу в силе. Это создание не чувствовало боли, не знало усталости, и, что самое страшное, практически не реагировало на магические атаки. «Ступефай», который должен был оглушить любого живого противника, просто рассыпался искрами, едва касаясь темных костей. «Конфринго», способный пробить каменную стену, лишь на мгновение замедлял неумолимое движение монстра.

А та золотая диадема на его черепе… Она пульсировала зловещим светом, и с каждым новым всплеском костяное тело как будто становилось крепче, удары — мощнее, а магия Псовского — слабее. Казалось, само пространство искажалось вокруг этого артефакта, делая любые атаки бесполезными.

Щиты трещали под ударами костяных лап, а Алексей Игнатьевич в перерывах между заклинаниями мысленно проклинал тех, кто довел его до этой абсурдной ситуации. Эти идиоты-близнецы Уизли еще ответят за сегодняшний бардак, но пока нужно было выжить.

День начался отвратительно. Хотя, если быть честным, последние недели напоминали сплошное испытание на прочность. Весь Хогвартс — и ученики, и часть преподавателей — будто сговорились проверять его новую систему на прочность. Как будто специально решили доказать, что их безумные традиции с буллингом, факультетной враждой и ночными блужданиями по замку — это священная корова.

Первыми, разумеется, начали гриффиндорцы. Кто-то устроил «случайную» потасовку со слизеринцами у входа в столовую — мол, «они первые начали». Потом пошли жалобы на несправедливые наказания — оказывается, теперь нельзя травить первокурсников только за принадлежность к другому факультету. Какое откровение, черт возьми!

Группа слизеринских третьекурсников устроила «случайную» блокировку лестницы перед группой гриффиндорцев. «Простите, не заметили» — стандартное оправдание, но взгляды и усмешки говорили об обратном. Затем последовал инцидент в библиотеке, где кто-то заколдовал все книги по маггловедению издавать неприличные звуки при открытии.

Преподавательский состав действовал тоньше, но не менее раздражающе. Профессор Трелони внезапно обнаружила, что все ее предсказания теперь исключительно о «страшных последствиях перемен». Синистра с неподдельным рвением взяласт штрафовать учеников за малейшие нарушения, а заика-Квиррелл начал свои лекции с многозначительных ремарок о «ценности проверенных временем традиций».

«Как же это все знакомо», — подумал Алексей Игнатьевич. В своей прошлой жизни он уже сталкивался с таким сопротивлением переменам. Любая реформа, любое нововведение всегда встречало волну псевдонаивного саботажа: «Мы не против, но…», «Конечно, но может быть…», «А давайте как раньше…»

Он знал, что так будет и здесь. Любые перемены встречают сопротивление — это аксиома. Но знать и ощущать на собственной шкуре — разные вещи. Каждый день — новые жалобы, новые провокации, новые попытки обойти систему.

«И все такие невинные: «А что такого?», «Мы же не нарушали», «Это традиция». Чертовы консерваторы!»

Каждое утро начиналось с нового сюрприза. То портреты начинают сквернословить на гоблинском, то в столовой внезапно исчезает вся еда для гриффиндорцев, то первокурсникам подсовывают учебники с неприличными иллюстрациями. И каждый раз — одни и те же невинные глаза: «А мы ни при чем, директор!»

Самое забавное (если в этой ситуации вообще уместно это слово), что все эти провокации были на удивление предсказуемы. Алексей Игнатьевич, имея за плечами опыт управления в куда более сложных условиях, легко вычислял зачинщиков и пресекал нарушения.

Обиднее всего, что все эти мелкие пакости, все проверки границ и привели к сегодняшней катастрофе. Если бы не постоянные нарушения, если бы не эта вечная борьба за каждое свое решение, он бы, возможно, заметил странности в поведении тех же Уизли раньше. Заметил бы, как они что-то шепчутся, как исчезают после уроков, как что-то высматривают на восьмом этаже…

Однако же — не заметил. Ученики становились изобретательнее, преподаватели — осторожнее в своих проявлениях недовольства. И если Рейвенкло и Хаффлпафф не особо стремились что-то нарушать, а гриффиндорцы в силу противоречивого характера и шила в одном месте сознательно нарывались, то Слизерин, как оказалось, действовал с полного одобрения собственного декана, о чем Псовскому и поведал верный и абсолютно преданный Альбусу Дамбдлдору Аргус Филч.

Был прекрасный субботний день. Студенты Хогвартса, позавтракав, потянулись на выход из замка — в Хогсмит! Филч, выполнив свои обязанности по проверке у школяров разрешений на посещение ближайшей деревушки, поспешил отыскать Дамблдора для доклада: у него была важная новость! Директор обнаружился довольно быстро, а потому завхоз теперь стоял перед Псовским, нервно теребя рукав своего пальто. Желтоватые глаза мужчины бегали из стороны в сторону, а сухие губы подергивались в странной гримасе — что он хотел этим передать Алексею Игнатьевичу пока было непонятно.

— Аргус! — решился поторопить замявшегося и явно не решавшегося о чем-то доложить мужчину Псовский. — Вы хотели что-то сказать?

— Да-да, сэр, — зашептал Филч, оглядываясь, будто боялся, что их кто-то может подслушать. — Дело… дело такое, директор. Важное.

— Говорите.

— Это… насчет профессора Снейпа, сэр.

Алексей Игнатьевич мигом насторожился:

— Что насчет него?

Аргус Филч подошел ближе и торопливо произнес:

— Он их подзуживает, сэр. Профессор Снейп инструктирует своих студентов, — завхоз оглянулся еще раз и понизив голос до минимальной слышимости добавил: — Нашептывает им.

— Нашептывает?

— Ну да! Вчера, значит, я с миссис Норрис в подземельях был, у входа в их гостиную. Проход приоткрыт был, там кто-то рядом с порогом замер, и стена полностью закрыться не успела. Ну так вот… они все там собрались, и Снейп им говорит… — Филч скривился, пытаясь точно передать интонацию. — Говорит так, знаете, вежливо, но с подковыркой: «Разумеется, новые правила директора необходимо соблюдать. Но, как известно, настоящий слизеринец всегда находит альтернативные пути». И потом добавил: «Тот, кто не умеет обходить ограничения, недостоин нашего факультета». Я начало разговора не слышал, да и Снейп прямо обо всем не говорит, но понять-то его намеки можно!

— Ага, — Алексей скрестил руки на груди. — И как это прокомментировали студенты?

— Да как? — Аргус фыркнул. — Хихикали. Особенно этот блондинистый, Малфой. Прямо так и сказал: «Значит, можно интерпретировать правила по-своему?» А Снейп ему в ответ только ухмыльнулся.

Псовский задумался. Так вот почему слизеринцы так ловко саботируют реформы — их подзуживают. И делают это максимально изощренно: не нарушая букву правил, но выхолащивая саму их суть.

— И что же они понимают под «альтернативными путями»?

— Да все, что угодно, сэр! — завхоз покачал головой. — Только вчера двое их третьекурсников подстроили так, что гриффиндорский первокурсник сам на них налетел — типа, они не виноваты, это он не смотрел, куда бежал. А потом, когда его наказали, Снейп вздохнул и сказал: «Как жаль, что некоторые до сих пор не научились контролировать свою импульсивность».

— То есть он их не ругал?

— Да нет же! Он их похвалил, только так, чтоб никто не догадался!

Алексей Игнатьевич провел рукой по лицу.

— Понятно. А насчет гриффиндорцев что-нибудь говорил?

— О, еще как! — Филч оживился. — «Не стоит опускаться до откровенного хулиганства, как наши менее сдержанные коллеги. Но если кто-то сам напрашивается на последствия…» — смотритель сделал многозначительную паузу. — И тут он посмотрел прямо на Малфоя. Тот сразу понял.

— Ясно. То есть теперь слизеринцы будут травить гриффиндорцев «в рамках правил».

— Именно так, сэр! — завхоз кивнул. — А если те ответят — сами окажутся виноваты. И самое хитрое — слизеринцы-то как бы ничего и не нарушают! Понимаете?

— О, я прекрасно понимаю, — раздраженно процедил Псовский. — Спасибо, Аргус. Вы оказали школе большую услугу.

Филч расплылся в редкой улыбке — для него эти слова значили больше, чем любая награда.

— Всегда к вашим услугам, директор!

Алексей Игнатьевич, пребывая не в самом лучшем расположении духа, поднялся в свой кабинет.

«Так, Снейп… Ты хитер, это да. Но я тебя раскусил. Вопрос только — что с этим делать? И на кой черт тебе это сдалось?»

Псовский подошел к окну, задумчиво разглядывая пейзаж.

«Чертов Снейп… Он не просто саботирует реформы. Он делает это так, что и не подкопаешься. Никаких прямых нарушений — только намеки. И если я попробую его прижать, он разведет руками: «Я всего лишь призывал студентов соблюдать правила».

Внезапно артефакты оповещения — серебряные колокольчики, подвешенные над картой замка, — зазвенели тревожным перезвоном. Алексей резко развернулся.

— Что еще?

Один из колокольчиков — тот, что отвечал за восьмой этаж — звенел громче остальных.

«Опять драгоценные ученики что-то учудили?»

Не тратя времени на раздумья, Алексей схватил палочку и исчез с места — телепортация в Хогвартсе была запрещена, но директорские привилегии позволяли ему перемещаться мгновенно в случае чрезвычайных ситуаций. Для этого нужно было просто прикоснуться к звенящему колокольчику.

Он материализовался в дальнем коридоре восьмого этажа, неподалеку от забавной картины, на которой ошарашенный мужик в балетной пачке с не менее ошарашенными троллями изумленно пялились куда-то вправо. Псовский посмотрел туда же и оперативно отпрыгнул в сторону, потому что прямо перед ним в стену вонзилась огромная костяная лапа.

Камень раскололся с оглушительным треском.

— Что за…

Перед Алексеем стояло нечто.

Пятиногий костяной монстр.

Темные, будто обугленные кости. Фиолетовый огонь в пустых глазницах.

И корона на черепе, пульсирующая темной энергией.

— Ну конечно, — пробормотал Псовский, резко взмахнув палочкой. — Отличный день для встречи с чудищем.

На противоположной стороне коридора, практически за спиной чудовища, Алексей заметил огромную распахнутую дверь. За ней виднелось помещение, смутно напоминающее заброшенный склад: перевернутые стеллажи, разбитые сундуки и груды странных предметов, разбросанные в полном беспорядке. Между раскиданными вещами зиял широкий проход — будто кто-то или что-то огромное пробилось сквозь нагромождение предметов, сметая все на своем пути.

Но самое интересное находилось на небольшом расчищенном пятачке, от которого и начиналась импровизированная просека: массивный чугунный котел, из которого валил темный дым, а рядом с ним — две знакомые рыжеволосые фигурки, лежащие без движения.

— Уизли?!

Алексей едва не пропустил удар — костяная лапа прошла в сантиметрах от его головы, вонзившись в стену.

— Да вы, блин, совсем…

Но ругаться было некогда: монстр ринулся в атаку.

— Хоть бы не померли, идиоты…