Все псы попадают в рай (джен)

Алексей Игнатьевич Псовский всегда был человеком дороги. Он знал ее голос, чувствовал ее ритм и жил по ее законам. Когда-то давно, в школе, его учили, что мир делится на черное и белое, но он быстро понял, что в жизни нет таких простых вещей. Жизнь — это дорога. В ней есть повороты, ухабы, крутые спуски и долгие подъемы. И если ты не держишь руль крепко — тебя вынесет в кювет.

Алексей никогда не был тем, кого можно назвать обычным человеком. Он не любил рамки, не терпел беспредела и никогда не шел против своей совести. С детства он знал: мир не любит слабых. Его отец, военный офицер, говорил просто: «В жизни у тебя есть только то, что ты можешь удержать своими руками. Если хочешь уважения — заработай его. Если хочешь свободы — плати за нее». Науку эту мальчик запомнил накрепко.

Вообще, Алекс считал, что в жизни ему очень повезло: у него была прекрасная любящая семья, пусть и не богатая, но дружная, родители в меру сил и собственного понимания жизни учили и наставляли собственного ребенка, но делали это аккуратно, не стремясь подавлять его.

Быть сыном военного офицера — штука сложная, хоть и увлекательная. Долгое время Лешкиного отца перебрасывали с места на место, а потому мальчик успел насмотреться и на непростую жизнь в военных гарнизонах, и на небольшие закрытые городки. Наверное, когда значительную часть своего детства человек проводит в пути, это накладывает на него отпечаток. Кто-то, закрывая детские гештальты, стремится к оседлости, кто-то заводит огромное количество друзей, а кто-то, наоборот, не видит больше своей жизни без постоянной смены картинки за окном.

Итак, отец Алексея — Игнат Владимирович — был военным: человеком строгим, жестким, но справедливым, а мать — Раиса Ивановна — школьной учительницей, женщиной, которая могла одним взглядом поставить на место даже самого отъявленного хулигана. Они не сюсюкали с сыном, но научили его главному: «Держи слово, уважай людей, бей первым, если нужно».

От отца он унаследовал любовь к дисциплине и стремление к бескомпромиссной честности, а от матери — умение находить общий язык с кем угодно. А вот детство, проведенное в разъездах по городам и весям, привело к тому, что у мальчика появилась страсть к байкам.

Байки вошли в его жизнь еще в юности. Первый мотоцикл был дряхлым советским «Уралом», но даже он давал то, что нельзя было найти ни в одной другой вещи на свете — ощущение дороги, которая принадлежит только тебе. Свобода ревела в двигателе, рвалась вперед сквозь ветер, и ничто не могло с этим сравниться. Вот только вместе с пониманием ценности свободы пришло и осознание, что свобода — это не анархия. Настоящая свобода — это ответственность за самого себя. Это умение принимать решения и отвечать за их последствия.

Выбор жизненного пути после школы был очевиден — Алексей пошел по стопам отца. Военное училище, служба, командировки. Он прошел через горячие точки, научился держать лицо в любых обстоятельствах, не бояться боли и не бояться смерти. Но в какой-то момент он осознал: ему не страшно умирать, ему страшно жить не так, как хочется. Исполнять приказы, целесообразности которых он не понимал и оспорить которые он не мог, нести ответственность за решения, принятые не им и идущие вразрез с его собственными представлениями о правильном и нужном. Это было не его, а потому Псовский уволился. Просто ушел, не дождавшись совсем немного до присуждения двадцатилетней выслуги лет, потеряв право на неплохую пенсию, но получив обратно свою свободу.

После армии Алексей вернулся к тому, что любил больше всего — к мотоциклам. После многих лет сначала в учебке, а затем на службе, Псовский наконец почувствовал, что дышит полной грудью. Ему было тесно в прежних рамках, а потому на какое-то время дорога стала его стихией, а ветер — лучшим собеседником. Скорость, риск, вызов, адреналин — все это давал ему байк.

Байкер — это тот, кто живет по своим законам. Он может быть механиком, писателем, юристом или даже врачом, но когда он садится за руль, он становится человеком дороги. Его нельзя заставить жить по чужим правилам. Его дом — дорога, его религия — свобода, а его молитва — звук мотора. Нельзя объяснить, почему человек мчится навстречу горизонту, если ты сам этого не чувствовал.

Алексей исколесил полстраны, проехал от Калининграда до Владивостока, а когда наконец прошел срок ограничения на выезд, — все-таки Псовский имел доступ к секретке, — то проехал и через Европу, а пару раз оказался и на другом континенте. Он даже вступил в клуб «Псы дорог», но всегда оставался больше одиночкой. На дальняк он мог сгонять и с товарищами по клубу, но на близкие дистанции (а близким Алексей считал все, что находилось в радиусе пятисот километров от места его дислокации) предпочитал катать сам. Долгие трассы, ночевки у костра, запах дождя и асфальта — вот что было настоящей жизнью.

Как и многие, в клуб он пришел за ощущением единства, товарищества и преданности своим. У байкеров — своя семья, а не просто знакомые с одинаковыми куртками. Во всяком случае, так он думал изначально. Оказалось, все не совсем так.

Товарищи по клубу часто говорили о свободе, но мало кто понимал ее так, как Алексей. Для многих свобода была отмазкой, чтобы не отвечать за свои поступки. Для него — это был смысл жизни и баланс. Свобода не анархична, а осмысленна и подкреплена жесткими правилами, но правилами, которые он устанавливал сам. Псовский не любил шумные сборища и показные братства. Настоящая свобода была не в пивных посиделках и байкерских сходках. Она была на дороге. Клуб так и не стал для Алекса семьей, но ему нравилось ощущать себя своим среди своих, он уважал байкерские принципы, ценности и негласный кодекс чести.

Алексей Псовский хотел прожить жизнь ярко и осмысленно. Как говорится — «Живи быстро, умри молодым», но умирать, конечно, совсем не обязательно. В общем, пусть Алекс и выглядел суровым бородачом, но в душе он был, как и каждый байкер, — поэт. Просто его стихи были написаны колесами на асфальте.

Конечно, покинув одну жесткую систему, — военную, — он никак не ожидал, что вляпается в систему совершенно другую, но не менее строгую и иерархичную — систему образования.

Псовский не планировал становиться учителем. Все вышло случайно: бывший сослуживец попросил подменить преподавателя ОБЖ в одной из местечковых школ. Вернее, по началу-то Алексей вообще не в курсе был, чего ради приятель попросил приехать его в один захолустный городок «на поговорить».

— Лёха, ну ты же знаешь, что я просто так не позвоню, — голос в трубке был хриплый, прокуренный, но знакомый до боли.

— Именно поэтому я еще не сбросил вызов, — Алексей Игнатьевич Псовский пристроил телефон между плечом и ухом, прикручивая к любимой «Хонде» новый кожаный кофр. — Что тебе нужно, Саныч?

— Помощь.

— Как обычно или как в прошлый раз? Потому что если как в прошлый, я еще помню последствия твоей авантюры.

— Хуже.

— Черт… Давай колись.

— Ты сейчас где? Приехать можешь?

Псовский, конечно, мог.

ПГТ назывался «Рассвет». Маленький, заброшенный, он будто застрял в девяностых: облезлые пятиэтажки с кое-где выбитыми стеклами в подъездах, несколько магазинов с грязными вывесками, рынок, где можно было купить и картошку, и китайские кроссовки.

В этом поселке жизнь шла по своим правилам. Днем уставшие женщины тащили пакеты с рынка, мужики коротали время у магазинчика с пивом, а дети гоняли по дворам на раздолбанных велосипедах. Асфальт тут помнил еще советские времена, и если во время дождя где-то образовывалась лужа, то соваться туда на машине точно не следовало, ибо можно было с уверенностью сказать — тут не просто лужа, тут портал в преисподнюю.

Школа стояла посреди этого царства разбитых дорог и облупленных пятиэтажек. Серое здание с выцветшей табличкой, кривая сетка на футбольном поле, грязные окна. Внутри — типичный запущенный образовательный ад: старые парты, скрипящие полы, вечно недовольные учителя и дети, которые уже в пятом классе знали, что им особо в этой жизни ничего не светит.

Именно сюда судьба собиралась занести Алексея Игнатьевича Псовского, хотя он пока об этом и не знал.

Он сидел на низком бетонном блоке у гаражей, курил и смотрел, как за горизонтом провисает тяжелое закатное солнце. Рядом, прислонившись к мотоциклу, стоял Саныч — Виктор Степной, бывший сослуживец, боевой товарищ и практически друг, а теперь завуч этой самой печальной школы.

Степной был из тех людей, которые даже после увольнения из армии так и остались военными. Короткая стрижка, строгий взгляд, умение давить на жалость и чувство долга одновременно. Против такой убойной комбинации устоять мог бы только уже мертвый.

Псовский лениво глянул на друга и сделал глоток кофе из любимой термокружки.

— Ну и что тебе надо, штабс-капитан?

Виктор фыркнул и закатил глаза. Он всегда так реагировал на старое армейское прозвище.

— У нас тут препод по ОБЖ слег. Инфаркт. Вроде выживет, но работать ближайшие месяцы не сможет.

— Соболезную. А я-то тут причем?

— Надо заменить.

Псовский замер.

— Это ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

— Хорошо начали. Ты издеваешься, что ли? — Псовский выдохнул дым и покосился на приятеля.

— Да ты не смотри, нормальная школа. Ну, как нормальная… — Виктор почесал затылок. — Ладно, хреновая. Сергеич спился, Чернова ушла в декрет, Петрович с сердцем загремел… В общем, ОБЖ некому вести, а мне край нужен человек, кто знает, что такое дисциплина.

— Ты на кого смотришь? — Алексей скептически поднял бровь.

— На тебя, конечно.

— Ты в своем уме? Ну раз уж смотришь, то посмотри внимательнее, — тут Псовский указал на свою любимую кожанку, не менее любимый байк и на собственную бородатую физиономию, — ну какой из меня учитель? Тем более, педагогического образования у меня нет, а вышка — непрофильная.

— А у нас и не требуют. Лёха, ну ты послушай… Это не город, это жопа мира. ПГТ «Рассвет». Только рассвет тут давно никто не видел. Детишки… Да какие детишки? Половина на учебу забила, половина с семи лет мечтает свалить. Учителя запуганные, район гнилой, родители бухие. Директор нормальный, но бессилен.

— И? — уточнил Алексей, хотя уже знал, чем это закончится.

— И им нужен кто-то, кто… Ну, ты сам понял. Кто может показать, что сила — это не только крик и кулаки. Что уважение зарабатывают не страхом.

— И ты решил, что это должен быть я?

— Ты же всегда был таким. Честным и правильным. Тебя слушали даже самые отбитые, потому что знали — если дал слово, не сломаешь.

Псовский промолчал.

— Лёха, ты же сам говорил, что детям в этой стране нужны нормальные наставники, а не запуганные учебниками теоретики. Ну вот, вперед.

— На сколько?

— Два месяца. Максимум три.

Так Алексей Псовский снова оказался в системе.

Первый урок превратился в хаос. Дети не воспринимали его всерьез — перед ними стоял мужик в кожанке, с цепью на шее и взглядом, который говорил «мне плевать на ваши оценки». Но когда он начал говорить, в классе стало тихо.

Он не читал лекции. Он рассказывал. О том, как не сдаваться, если попал в дерьмовую ситуацию. О том, как важно уметь держать слово. О том, что в жизни нет «учителей», есть только люди, у которых ты можешь чему-то научиться. Ученики тянулись к нему. Он их не учил — он их понимал.

Время шло, два-три обещанных месяца сменились пятью, потом Саныч попросил доработать до конца учебного года, а потом и самого Виктора упросили перевестись в соседний городишко — Заречный или попросту «Заречку». Там дело обстояло еще хуже, хотя казалось, что хуже-то и некуда.

Вообще-то, Псовский не планировал оставаться. Но в какой-то момент понял: это тоже путь. Дети ищут себя, ошибаются, пробуют, и кто-то должен научить их держать руль крепче. Алексей смотрел на детей в школе и видел нечто большее. Они были беззащитны перед этим миром. Их учили формулам, датам, литературному анализу, но не учили, как жить.

Когда ушла старая директриса, место предложили ему. Байкеру. Бывшему военному. Человеку, который жил по своим правилам. И он согласился.

Не ради себя. Ради этих детей.

Алексей хотел объединить свободу с ответственностью, независимость с лидерством, а бунтарский дух с заботой о будущем поколении. Он не просто управлял школой — он пытался сделать ее местом, куда хочется приходить. Это был не бунт против системы, а ее эволюция. Он стремился доказать, что можно быть свободным и при этом менять мир к лучшему. И по прошествии пяти лет мог сказать, что это ему отчасти удалось.

Школа при Псовском расцвела, всего за какой-то пяток лет изменившись до неузнаваемости. Она все еще оставалась той же серой трехэтажкой, но теперь ее серость компенсировали яркие граффити на стенах — не какие-то каракули, а настоящие произведения искусства, созданные местными ребятами под руководством приглашенных художников. На футбольном поле вместо ржавых ворот стояли новые, крепкие конструкции; во дворе, помимо спортивных снарядов, появилось резиновое покрытие, деньги на которое новый директор долго и планомерно выбивал у спонсоров и местных властей.

Внутри все тоже поменялось. Старые парты остались, но в кабинетах теперь был порядок, а стены украшали не унылые портреты давно умерших классиков, а работы учеников, фотографии школьных мероприятий, мотивирующие цитаты. Алексей сам выбрал их, среди них было и то, что он часто повторял детям:

«Если не знаешь, куда идти — иди вперед».

Псовский сделал упор на дисциплину, но без тупого давления. Он никогда не кричал, но дети быстро поняли: с ним спорить можно, но если он сказал — то так и будет. Предметы больше не были унылой зубрежкой, и те, кто раньше плевался от школьных занятий, ждали уроков с нетерпением.

Кроме того, он организовал при школе клуб мототехники, руководил которым сам. Клуб был, конечно, факультативным, но он всегда был забит битком. Ученики сами собирали старые байки, разбирались в двигателях, учились водить. Местные байкеры, да и просто толковые механики, стали приходить в школу и помогать.

В школе появились реальные секции, где дети сами выбирали, чем хотят заниматься: изо, музыка, единоборства. Финансирование Алексей выбивал, где мог — кто-то из бывших сослуживцев помогал, кто-то из мотосообщества подкидывал деньги. Но самым главным было то, что дети чувствовали себя нужными.

В ПГТ «Рассвет» теперь действительно забрезжили первые лучики солнца. Через три года родители из соседних поселков начали пытаться устроить своих детей в «Псовскую школу». Через пять — школа стала местной легендой. Журналистов сюда не звали, но слухи расползались сами.

С семьей у Алексея, правда, не сложилось. Ему уже было под полтинник, а ни жены, ни собственных детей так и не наблюдалось. Женщины в его жизни, конечно, были, но все уходили.

Псовский понимал, что с ним было непросто. Не каждая женщина выдержит мужика, который то постоянно занят школой, то во время отпуска легко может сорваться в ночь, чтобы проехать сотни километров просто потому, что душа просит.

Отношения были, но долго не длились. Одна устала ждать. Другая хотела, чтобы он «остепенился» и завязал с байками. Третья — чтобы оставил школу. Четвертая пыталась сделать из него того, кем он никогда не станет.

В какой-то момент он просто перестал искать ту, которая бы разделила его путь. В конце концов, свобода — это тоже выбор. Зато у него была школа. Байк. Дорога. Ученики. И он не чувствовал себя одиноким.

— Ты, Псовский, когда-нибудь убьешься на этом своем драндулете, помяни мое слово! — сказала ему как-то раз очередная пассия.

— Ничего, — рассмеялся он тогда, — все псы попадают в рай!

Мультик с таким названием он краем глаза зацепил по телеку еще в девяностые. О чем там шла речь — черт его знает (кто там упомнит какой-то мельком увиденный мультфильм для мелюзги?!), но вот название Псовскому почему-то запомнилась, а фраза стала расхожей.

То ли обиженная женщина оказалась ведьмой, то ли просто все так неудачно получилось, но сказанные в запале слова оказались пророческими. Дорога, следование по которой хоть в физическом смысле, хоть в смысле философском было жизненным кредо Псовского, эту самую жизнь у него и забрала. И несмотря на то, что Алексей Игнатьевич реально свято был убежден, что после смерти все Псы попадают в рай (ну, на худой конец — в Вальгаллу), лично он почему-то попал в сущий дурдом.

Вскоре он выяснил, что у дурдома имелось даже конкретное наименование: школа чародейства и волшебства «Хогвартс».

Алексей Игнатьевич Псовский просыпался медленно, нехотя. Первое, что он почувствовал — голова была цела, что само по себе уже вызывало огромное количество вопросов. Потому что, во-первых, по всем законам природы, биологии, медицины и, если уж на то пошло, логики, он совершенно точно должен был быть мертвым. А он, судя по всему, был вполне себе жив. Во-вторых…

— Какого хрена? — прохрипел он, неловко повернувшись и тут же почувствовав, как что-то щекочет его грудь.

Алексей, резко открыл глаза и уставился в потолок.

Потолок был… ну, необычный, да. Можно было бы даже сказать — богатый. «Кессонный, — пришло откуда-то из глубин памяти. — Такие потолки называют кессонными». Деревянные резные панели, на которых были явственно различимы какие-то гербы.

Взгляд Псовского заскользил дальше: по стенам, состоящим из крупных каменных блоков, по добротным книжным шкафам, по огромному камину, причудливо встроенному в интерьер. Меньше всего окружающая обстановка была похожа на реанимацию, где чисто в теории он мог бы сейчас находиться, если бы ему дико, просто нереально повезло.

— Какого хрена? — снова вопросил он пустоту, и тут же его собственный голос показался ему вообще незнакомым.

Алексей потянулся, собираясь потереть лицо, но замер. Потому что ладонь наткнулась на что-то пушистое. Длинное. Мягкое.

— Охренеть.

Борода. Длинная. Белая. Прямо-таки волшебная борода, мать ее так, как у Санты на пенсии. Или у Хоттабыча.

Псовский приподнялся на локтях и осмотрел себя. Руки ощущались непривычно, словно были не его. Длинные, сухощавые, но вроде как сильные. Кожа относительно гладкая, но бледная. Он провел ладонями по груди, потом по животу. Мышцы на месте, тело не развалюха, но, опять же, — не его!

«Лет пятьдесят пять-шестьдесят — максимум, — мысленно прикинул он. — Тогда какого черта такая борода? И как она у меня такая выросла за…? Сколько я тут валяюсь, получается? И что вообще произошло с моим телом?»

Алексей Игнатьевич сел, отбросив тяжелое одеяло, и почувствовал, как с плеча сползает какая-то ткань. А во что это, он, кстати говоря, одет? Псовский посмотрел вниз. Больше всего его одеяние напоминало бабскую ночную сорочку. Он застыл, но судорожно все перепроверив, выдохнул с облегчением: ладно, хоть с анатомией порядок. Уже хорошо.

На голове обнаружился колпак. Ночной колпак. Замечательно.

Алексей закрыл глаза, глубоко вдохнул, сосчитал до трех и сказал вслух:

— Ну все, кукухой поехал.

Минуту-другую порефлексировав, Псовский снова открыл глаза. Ни он сам, ни обстановка не поменялись, а потому мужчина принял единственно верное решение: действовать.

— Так. Надо разбираться, — сказал он сам себе.

За мужчиной вообще водилась такая привычка: говорить самому с собой и озвучивать мысли вслух, если обстоятельства того позволяли. Он вскочил с кровати, чуть не запутавшись в дурацкой сорочке, и зашагал по комнате.

Тело работало прекрасно — достаточно сильное, крепкое. Явно не молодой пацан, но и не совсем уж развалина, держится бодро.

— Ну, хоть не инвалид, уже плюс.

Псовский огляделся.

Судя по всему, это была спальня. Большая, богатая, странная, интересной формы: не привычный всем прямоугольник или квадрат, а скорее круг. Как будто бы он в старинной башне. Все вокруг дорогое и какое-то антикварное. Освещение? Тут мужчина поднял голову и внимательно осмотрел люстру, которая и являлась единственным источником света: окон в комнате почему-то не было.

«Хм… Вроде похоже на свечи, но почему тогда не капает воск? И огонь не чадит».

— Так, ладно…

Подойдя к зеркалу, он уставился на себя. Из зеркала на него смотрел… какой-то дед. Присмотревшись получше, Алексей Игнатьевич, впрочем, мнение свое поменял. Иллюзию невероятно преклонного возраста и плачевного состояния создавала треклятая бородища.

— Да это ж…

Он не знал, кто это. Но точно знал, что это не он.

Глаза синие, волосы седые, борода — натурально, как у Хоттабыча. Хотя, если убрать всю эту шерсть, то мужик вполне себе крепкий, даже жилистый. Еще поживет.

«Окей, Лёха, спокойно. Давай по пунктам», — принялся размышлять Псовский.

Факт первый: он помнит, как умер.

Факт второй: он не умер.

Факт третий: он не в своем теле.

Факт четвертый: он черт знает где.

Как все это вообще возможно? Алексей сжал и разжал кулаки. Может, он в коме и ему все это просто чудится? Может, сознание просто рисует сюрреалистичную картинку, пока его тело лежит под аппаратами? Тогда почему все слишком реально? Он чувствует холодный пол под босыми ногами, ощущает небольшую боль в пояснице, слышит треск догорающих углей в камине.

«Эксперимент? Наркота? Психотронное оружие? — начал перебирать варианты Псовский. — Виртуальная симуляция? Кто-то решил поиздеваться? Чушь, зачем это кому бы то ни было. Да и факт смерти никак не отменяет».

Оставался еще неплохой такой вариант, что он просто сошел с ума.

— Ну, тогда мне вообще переживать незачем, — хмыкнул мужчина.

Мысли, впрочем, текли на диво плавно, но быстро, логические цепочки выстраивались моментально. Вообще складывалось ощущение, что все мыслительные процессы ускорились, стали четче и вывереннее.

В голову Алексея все настойчивее стучалась идея, от которой он поначалу отмахнулся, как от недоказанной и антинаучной. В последнее время много писали про так называемых «попаданцев». Всякие там истории, где люди просыпаются в новых телах в чужих мирах. Он и сам любил почитывать на досуге книги про приключения очередного товарища, который то куда-нибудь в глубокое или не очень прошлое угодит, то вообще в мире магии и меча оказывается, но никогда и помыслить не мог, что такая же судьба была уготована и ему самому.

Попаданец.

Он. Попаданец.

Ну кто бы, мать его, мог подумать, что вся эта муть из книг окажется реальностью?!

— Ну только этого мне не хватало…

Алексей Псовский, байкер, бывший военный и директор школы, теперь был… Черт его знает, кем. Впрочем, это в любом случае было значительно лучше смерти или овощеподобного состояния — двух единственно возможных исходов той злополучной аварии.

Псовский уселся обратно на кровать и попытался систематизировать информацию. Если он попаданец, то это, конечно, хреново, но не конец света. Вопрос только куда он попал. Он попытался вспомнить все байки про попаданцев, которые когда-то слышал.

Вариант первый: он попал в тело демона. Так, где-то он читал, что один тип очнулся в теле какого-то архидьявола и должен был вести адские армии в бой. Хм. Может, тут такая же фигня?

Псовский снова подошел к зеркалу. Отражение не изменилось: на него по-прежнему смотрела бородатая физиономия.

— Ну, если я демон, то сильно замаскированный.

Кожи красной нет. Рогов и хвоста тоже. Да и зубы вполне человеческие. Алексей Игнатьевич покосился на свои руки. Ногти обычные, ни разу не когти. Хотя, кто их, этих демонов, разберет? Может, тут старикан с бородой и есть их главный инфернальный авторитет?

Окей, вариант с демоном пока отпадает.

Вариант второй: другой мир, но не демонический. Так, вон там вроде свечи, старые книги на стеллажах, антураж средневековья с намеком на викторианский стиль.

— Фэнтези?

О, тоже популярная тема. Допустим, он очнулся где-то в королевстве, где есть магия, драконы и вся эта байда. Но где доказательства? Псовский поднял руку, попытался изобразить что-то магическое.

— Фаербол, хренак!

Ничего.

— Молния, бах-бах!

Ноль реакции.

— Ну и что за паршивое фэнтези без магии?!

Ладно, пока оставим в списке, но с пометкой «под вопросом». Кто его знает, как эта самая магия должна активироваться, даже если предположить, что она у него действительно есть.

Варианты ширились и множились, но никакой ясности в текущее положение дел не привносили.

— Ладно, Бог с ним, где я, но вот вопрос поважнее: кто я? — озадачился Псовский.

Допустим, он попал в какого-нибудь злодея или диктатора. Потому как на героя-то откровенно не тянет. Герои — они ж какие обычно? Плечи — во! Ручища — еще больше! Молодые, здоровые, с суперсилами и суперспособностями. В общем, не супергерой он точно. Может, Темный Властелин какой?

Ага, конечно. Он бы еще в Гитлера попал. Хотя, опять же, кто знает. Может, местный персонаж тоже та еще сволочь.

— Тоже вариант, надо бы точно разузнать, кто я тут вообще.

Еще предположение: он попал в какого-то гениального ученого, мага или еще кого-то великого. Тут он снова критически осмотрел себя. Выглядел он, конечно, не как типичный профессор, но… борода внушала.

— Ну, а вдруг я тут местный Ньютон? В любом случае, судя по окружающим интерьерам, точно не простой крестьянин.

Чем дальше он копался в вариантах, тем сильнее понимал: пока что лучший план — не палиться. Потому что, если попаданцев тут не любят, его могут быстро списать в расход. В лучшем случае — сочтут сумасшедшим. В худшем — ликвидируют, отправят на опыты, в застенки или еще куда похуже.

Как бы то ни было, Алексей Псковский очень любил жизнь во всех ее проявлениях. Пусть он и философски относился к смерти, но это вовсе не означает, что он к ней стремился. Ему нравилось жить, действительно нравилось. Ему никогда не бывало скучно, даже если он был наедине с собой, он всегда находил для себя нечто интересное даже в обыденном, любил узнавать новое. Поэтому, раз уж судьба — или кто там еще? — решила предоставить еще один шанс, пускай и такой странный, он никак не мог его упустить!

Так, значит, первоочередная задача: разузнать, кто он, где он и как тут все устроено, не привлекая лишнего внимания. А для этого — надо притворяться, что он в курсе происходящего или мастерски изобразить амнезию.

Алексей Игнатьевич покосился на свое отражение, почесал бороду и мрачно вздохнул.

— Ну что, старый хрен, давай выяснять, кем ты был до моего фееричного появления. And I'm heading out to the highway, I got nothing to lose at all…

Псовский решительным взглядом обвел помещение. Отсутствие окна сильно осложняло задачу ориентации на местности. Пора было выходить в люди, но сначала — переодеться. Нет, он, конечно, не ханжа, но ночная рубашка до пола и колпак — это перебор. Такое ощущение, что он либо сбежал из психушки, либо готовится сыграть роль Деда Мороза в худшем школьном утреннике века. Да и вряд ли здесь кто обрадуется, увидев дедка в ночнушке.

— Так, ладно, где тут у вас штаны…

И нужно что-то сделать с бородой, но это позже. А то вдруг выяснится, что здесь это какой-нибудь показатель статуса или власти. Нет, ну какая же все-таки неудобная штука! У него самого в прошлой жизни, вообще, тоже имелась подобная растительность на лице, но более вменяемой длины.

Рывком открыв дверцы внушительного шкафа, Алексей, как и ожидал, обнаружил в нем одежду. Было ее, кстати, немало. Судя по всему, его предшественник был еще тем модником. Если, конечно, это все принадлежало ему одному. Впрочем, получше присмотревшись к содержимому гардероба, Псовский даже затруднился с подбором выражений.

— Да это ж цирк с конями…

Штаны, как выяснилось, были не в почете.

Полки ломились от аляповатых одеяний. Мантии, халаты, какие-то хламиды всех цветов радуги. С золотой вышивкой, со звездами, с какими-то дурацкими узорами… Одного взгляда на это великолепие хватило, чтобы понять: местная мода хромает на обе ноги.

Мужчина медленно протянул руку и вытащил первое попавшееся.

— Да это ж…чисто штора.

Покопавшись еще, он выудил из недр шкафа нечто темное и тяжелое, повертел в руках.

— Это… бархат?

Один из халатов, кажется, был вышит золотыми драконами. Другой украшала серебряная змейка. Очень эстетично. Очень аристократично. Очень не то, что ему надо.

— Так, если здесь есть колпаки и платья, то, может, где-то в другом месте запрятаны нормальные вещи?

Псовский глубоко вздохнул и начал копать дальше. В конце концов, среди всего этого безобразия нашлись легкие брюки и простая рубашка.

— Спасибо, хоть так. Значит, штаны тут все-таки носят.

Но насторожило другое. Эти штаны были единственными. Псовский, как человек, умеющий читать между строк, тут же задался важным вопросом:

— Это что, у всех тут такие предпочтения? Или только у бывшего владельца тела беда со вкусом?

«Или, — закралась предательская мыслишка, — штаны тут носят только по особым случаям? Ну там, на свадьбу… или на похороны».

От этой мысли его пробрало. Сколько таких случаев уже было в его жизни, когда кто-то палился буквально на мелочах.

— Твою ж… Главное, чтоб никто не удивился, что я в брюках.

Подумав немного, Алексей решил на всякий случай накинуть поверх и мантию. Что-нибудь максимально нейтральное, без ярких принтов и летающих мячиков с крылышками. К брюкам подходит, а в случае чего, мантию можно будет быстро запахнуть, прикрыв компрометирующие его штаны.

Псовский вышел через боковую дверь, которая, к его удивлению, вела не в коридор, а в огромный кабинет.

— Ну, как минимум, тут не лабиринт с кольями и шипами. Уже неплохо.

Помещение было большим, и по количество стеллажей с книгами напоминало библиотеку. На стенах висели многочисленные картины, кажется, чьи-то портреты. Алексей пока что не стал акцентировать на них свое внимание, — видно было плоховато, в противовес спальне, здесь свет не горел, а как он включается, мужчина пока не разобрался, — но галочку в уме поставил: позднее можно будет изучить, в чем одеты изображенные на картинах люди. Из стрельчатых окон лился предутренний сумрак, и Псовский заключил, что сейчас достаточно рано. Если, конечно, тут имеется смена суток, и она аналогична земным. А то ведь, может, здесь условный день длится годами или вообще — это максимум возможного уровня освещенности.

Справа находился еще один камин, — по-видимому, с отоплением здесь была совсем беда, — массивный, с резными колоннами по бокам. Казалось, что он давно не топился, но в воздухе витал едва уловимый запах сгоревших дров.

Рядом с окном располагался огромный стол, заваленный бумагами, свитками и какими-то странными штуковинами. Посредине стола стоял круглый шар, такой, какой обычно изображают на вывесках гадательных салонов.

— Что это, блин? Шар судьбы? Магический GPS?

Разглядел Алексей Игнатьевич и перья с чернильницей. Все это великолепие отлично можно было рассмотреть, поскольку недалеко от стола обнаружился насест, на котором, спрятав голову под крыло, дремала невероятно красивая птица, от которой исходил мягкий золотистый свет.

— Ну нифига себе! — прошептал Псовский. — Это что, Жар-птица? А я тогда, получается, царь? Этот, как его… забыл! Афон, что ли…

Псовский подошел к столу, собираясь разобрать бумаги. Если он сможет различить, что там написано, то, вероятно, многое прояснится.

— М-мм… Альбус?

Алексей резко дернулся и начал искать того, кто говорит. Помещение было по-прежнему пустым. Псовский почему-то инстинктивно все время ожидал нападения, хотя вроде как ничто его и не предвещало.

Врагов не было. Зато ожили картины.

Нарисованный мужчина на одной из ближайших картин прищурился и повторил:

— Альбус, ты в порядке?

Алексей Псовский не был в этом уверен, но с готовностью подтвердил, стараясь говорить поменьше:

— А то.

Говорящая картина. Эка невидаль!

Другие портреты тоже начали просыпаться.

— Альбус, ну что за дела… — пробормотал один, потирая глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался другой, в очках.

— С головой все в порядке? — добавил третий.

— Вполне, — лаконично ответил Алексей Игнатьевич и уточнил: — А почему должно быть не в порядке?

— Ты сутки не выходил из своих комнат, и это сразу после этого твоего эксперимента! Мы уже волноваться начали… — с укором произнесла какая-то дама в бордовом платье.

— Я в порядке, — еще раз подтвердил Псовский.

«А вот Альбус ваш — того, не вполне», — мысленно добавил он.

— Слава Мерлину! — воскликнул кто-то.

Псовский постарался не измениться в лице. Ага, вот это интересно. Значит, местный культ явно не христианский.

— Да-да, слава… этому…

Картины закивали, похоже, довольные ответом.

— Домовик! Свет! — прозвучало от одного из нарисованных, и свет действительно вспыхнул.

Слыша гомон, шепот, кашель и приглушенные голоса портретов, Алексей быстро просчитывал ситуацию и делал выводы.

Во-первых, язык, на котором они говорят, ощущается родным. Он на нем думает, а не переводит в голове сказанные фразы на русский, как это бывало ранее. Потому как язык был очень знакомым: с ним заговорили на чистейшем английском.

Во-вторых, кажется, его зовут Альбус. Это уже кое-что.

В-третьих, он, вернее, предыдущий владелец тела, поводил какой-то эксперимент, после которого ему, видимо, и поплохело. Причем поплохело летально. Картины — вот это вообще неожиданно, мир по ходу реально фэнтезийный! — спрашивали, все ли у него в порядке с головой, а значит, возможно получится скинуть все будущие несостыковки на частичную потерю памяти и на последствия проведенного эксперимента. Знать бы еще, что там творил его предшественник.

— В следующий раз, Альбус, будь аккуратнее. А лучше возьми уже себе помощника наконец. А то нам пришлось объяснять Министерству, что у тебя все под контролем, — недовольно покачивая головой произнес мужчина, заговоривший с ним самым первым.

— Министерству?!

Так-так-так… Значит, тут есть Министерство. Важная информация. Псовский прищурился.

— Разумеется! — всплеснула руками мадам в бордовом. — Ты не явился в отдел образования на рассмотрение кандидатуры преподавателя ЗОТИ. В общем, поздравляю, оттуда просили передать, что кандидатуру Квиррелла они утвердили, а если ты был против, то должен был прийти на заседание или уведомить их о переносе времени.

— Альбус! — решил высказаться еще один мужчина, голову которого украшал высокий цилиндр. — Будь ответственнее! Ты же директор! В конце концов, образование детей — это очень важная задача. Уронить престиж школы — что может быть хуже?! А этот Квиррелл, ну чему он там научит!

«Великолепно! — пронеслось в голове у Псовского. — И здесь я снова директор школы. Это вот такие посмертия всем раздают? По занимаемой должности?»

— Хогвартс — лучшая школа магии в Британии, — поддержала мужчину в цилиндре очень сурово выглядевшая женщина. — Такой она и должна оставаться!

«Хогвартс! — уцепился за услышанное название школы Алексей Псовский. — Где-то я про него уже слышал. Вспомнить бы только, в каком контексте. Это точно из какой-то книжки. Или фильма?»

Открестившись от допроса подозрительных нарисованных людей, Псовский наконец-то мог разобраться с бумагами. Что такое из себя представляют эти живые картины Алексей пока не понял, как и не знал, можно ли использовать их в качестве источника достоверной информации. Пока что он решил расценивать все полученные сведения как отправную точку своих исследований.

На столе было чертовски много бумаг. Нет, серьезно, Псовский на своем веку повидал немало завалов документации, но это было что-то из области фантастики. Груды пергаментов, свитков, писем, отчетов, каких-то странных на вид папок — все это громоздилось на столе и не только на нем. Справа, прямо на полу, разместилась гигантская стопка документов, которые выглядели очень официальными.

«Надеюсь, все это здесь копилось годами», — подумал Алексей Игнатьевич.

Ввиду того, что в этом необычном месте обнаружились условно живые и сознательные объекты, которые могли его подслушать, он решил больше не озвучивать свои мысли вслух. По крайней мере, те из них, которые могли бы его выдать.

«Хорошо, Лёха, давай посмотрим, что мы имеем», — потянулся Псовский к ближайшему свитку.

Текст, как и ожидалось, был на английском и тоже не вызвал никаких проблем с его пониманием. «Альбусу Дамблдору, директору школы чародейства и волшебства «Хогвартс» — значилось сбоку, а сам свиток был перевязан ленточкой и запечатан, судя по всему, сургучом.

«Дамблдор. Хм… Что-то очень, очень знакомое!»

Внезапно уединение Алексея было прервано самым странным образом: в приоткрытое (видимо, по случаю летней жары) окно влетела какая-то серая птица.

«Кажется, — подумал Псовский подозрительно отслеживая летунью, — если в дом залетает птица, то это не к добру…»

Алексей не особо верил в приметы, а потому никогда ими не интересовался: так, слышал что-то краем уха, да и только. С другой стороны, он и в попаданцев никогда не верил — а тут глядите-ка! Птица («Сова! Да это ж сова, и она что-то держит в лапе!» — присмотрелся Псовский внимательнее) немного покружилась под потолком и, совершив круг почета, скинула то, что принесла, прямо на стол, куда после приземлилась и сама. Кажется, природа появления корреспонденции на столе перестала быть загадкой. Сова сверлила мужчину взглядом огромных оранжевых глаз и явно чего-то от него ожидала. Алексею Игнатьевичу стало неуютно: он никак не мог понять, что ему нужно было сделать.

«А вдруг это не сова вовсе? В смысле, сова, конечно, но она тут не просто птица, а отдельный вид разумных? И сейчас ждет, ну, не знаю, оплату за доставку письма или еще чего…» — в панике пронеслось у него в голове.

— Альбус, — раздалось со стены, — ну ты долго птицу-то держать будешь? Дай ей уже ее совиное печенье, вон, я даже отсюда вижу, что у тебя на подоконнике целая банка стоит. Нет, что ни говори, а какой-то ты не такой. Зашел бы ты к малышке Помфри, проверился после своих экспериментов…

— Просто не выспался, — буркнул Псовский, отмечая, что здесь есть некая Помфри, исполняющая роль медика, — но потом действительно надо будет зайти, что-то голова и правда тяжелая.

Мужчина накормил птицу и облегченно выдохнул, когда она наконец улетела. Нет, так жить было нельзя: нужно скорее разбираться, куда его все же занесло. Не может же он о любом объекте думать, как о разумной форме жизни! Хорош бы он сейчас был, если бы начал раскланиваться с пернатым почтальоном!

Потянувшись к верхнему письму, тому самому, которое только что ему — да, теперь уже ему! — доставили, Алексей Игнатьевич сломал сургучную печать и вскрыл конверт.

— Так… Что тут у нас? — произнес Псовский все-таки вслух.

«Глубокоуважаемый Верховный чародей Визенгамота…»

«Чего? — удивился Алексей. — Что еще за Верховный чародей?»

Он пробежался глазами по тексту.

«Доводим до Вашего сведения, что судебное разбирательство по делу о незаконном использовании трансфигурации в маггловской зоне перенесено на вторник, на 05.00 p.m. Слушание будет происходить малым составом Визенгамота. В случае, если вы не сможете исполнять обязанности Председателя, просим Вас уведомить заблаговременно… »

Псовский нахмурился и отложил это письмо. Взял следующее. Тут, на первый взгляд, не было ничего особенного:

«Уважаемый директор, уведомляем вас, что в связи с недавними событиями…»

Алексей быстро сгреб еще несколько писем и начал просматривать.

«Так… Директор школы. Верховный чародей Визенгамота… Президент Международной конфедерации магов…»

Псовский моргнул и ошалело уставился на последний свиток. Чего?!

«Мужик, да ты, блин, Наполеон!»

Пока что Алексею было совершенно непонятно, как он будет разруливать это все. Если с должностью директора школы, пусть и в магическом антураже, он бы еще справился, то вот со всем остальным — сильно вряд ли. Кроме того, было совершенно ясно, что такой значимый человек не может просто взять и испариться со всех радаров. Найдут! А после могут и понять, что вместо их Альбуса здесь теперь Алексей Игнатьевич. План, который пришел ему в голову поначалу — осмотреться и в случае чего сразу валить отсюда — теперь можно было откинуть как практически невыполнимый. Валить было нельзя.

Вообще, конечно, Псовский многое видел за свою жизнь, но чтобы один человек одновременно рулил школой, судебной системой и международной политикой? Какой-то чересчур деятельный был этот… этот… Он снова взглянул на подпись в одном из писем, и вчитался в непривычную фамилию бывшего владельца тела. Дамблдор, да, точно, Дамблдор. Ну вот, пожалуйста. Добро пожаловать в новый мир, теперь он официально Альбус Хренов Дамблдор.

Он выудил еще одно письмо — от некоего Министра магии Корнелиуса Фаджа.

«Альбус, друг мой, мне срочно нужно ваше мнение по поводу новых мер по борьбе с…»

Остальное Псовский читать не стал, потому что уже начал закипать.

«Да что ж за бред, а?! Министр магии консультируется у этого мужика по вопросам управления?! Кто он вообще такой?»

Алексей откинулся на спинку кресла. Ну и ну. И этот Дамблдор, значит, еще умудрялся заниматься какими-то опасными экспериментами?! Да тут одной рутиной можно было себя угробить!

Взгляд упал на ближайший свиток, чей конец уныло свисал со стола.

«Глубокоуважаемый профессор Дамблдор, прошу вашего содействия в урегулировании конфликта…»

К черту эксперименты! Предыдущий владелец этого тела сдох, скорее всего, от банальной усталости. Не может ни один нормальный человек вывезти такой объем работ. Алексей был директором школы и даже с одной должностью был загружен так, что и на сон-то времени не всегда хватало!

«Ну вот и что мне теперь со всем этим делать? — мрачно подумал Псовский. — Что-то с такой загрузкой я уже начинаю сомневаться, что я попал в другой мир. Может, это того — Геенна Огненная? Никто же не знает, что там у грешников за посмертие на самом деле, и как оно выглядит… И я мчу по шоссе прямиком в Ад…»

Первый вывод, который сделал Псовский, — он в полной заднице. Директор школы? Ладно, это знакомая стезя. Но Верховный чародей Визенгамота? Президент Международной конфедерации магов? Это вообще что такое?! Как он должен управлять каким-то Визенгамотом? Он даже не знал, что это! А уж Международная конфедерация магов звучала так, будто он тут еще и главой ООН подрабатывает.

Ну уж нет.

Эти должности надо как-то тихо, спокойно, без лишнего шума сбагрить. Пусть кто-то другой развлекается с политикой и международными делами. Пока что ему надо сконцентрироваться на школе, осмотреться, понять, как здесь все устроено, и решить, что делать дальше.

Алексей Псовский еще раз глянул на письмо, где черным по белому было написано: «Директору школы чародейства и волшебства «Хогвартс». Затем снова на имя адресата — Альбус Дамблдор. В голове вдруг щелкнуло. В связке с именем он наконец вспомнил, где же он слышал про этот проклятый Хогвартс.

Это же какая-то книжка была! Книжка! Или даже целая серия. А потом по ней еще фильм сняли, да тоже не один! Он, конечно, не читал. И не смотрел. А вот его байкерская тусовка — очень даже. Лет пять назад они, прихлебывая пиво в гараже, ржали над его новой должностью директора. Он тогда еще пытался объяснить, что ничего особо смешного в этом нет, но его дружки не унимались. Один из них, Рыжий, в какой-то момент хлопнул его по плечу и, давясь смехом, выдал:

— Лёха, ты теперь этот… как его… Дамблдор!

— Кто?!

— Ну, дед с бородой, маг из книжки!

— Точно! Главное, чтобы у тебя в школе не было такой же жести, как там, — подхватил еще один приятель.

Мужчина тогда не сильно прислушивался. Не до детских сказок ему было. Директор школы — это тебе не бородатые колдуны, а разборки с министерством, родителями и преподавателями, плюс бесконечные документы и отчеты. Сейчас он, конечно, сильно пожалел, что так и не сподобился прочитать книгу или посмотреть фильм, хотя ему и советовали. Сидя в кабинете этого самого Дамблдора, Алексей понял, что стоило бы вникать в рассказы приятелей получше. Потому что, если его память его не подводит и если, конечно, это тот самый Хогвартс, то дела его не слишком хороши.

Псовский глубже закопался в воспоминания. В этом Хогвартсе, судя по тем обрывкам рассказов, которые ему удалось восстановить в памяти, творился форменный бардак. Нет, серьезно. Ученики вместо того, чтобы нормально учиться, постоянно куда-то лезли. А еще то ли какой-то монстр в школе завелся и девчонку убил, то ли школьники сражались с каким-то маньяком, то ли еще какая-то ересь приключалась. Какой-то пацан и его друзья раз за разом спасали всех от полной жопы. Какой-то злой колдун пытался их убить. Регулярно. Какая-то опасная тварь разгуливала по школе, и детишки то ли охотились на нее, то ли спасались от нее…

Алексей Игнатьевич нахмурился. Какого черта администрация школы ничего с этим не делала?! Почему дети сами решали свои проблемы?! Что за образовательное учреждение, где учащиеся вместо экзаменов должны были спасаться от смерти?!

Оказывается, это не просто школа. Это какое-то чертово поле боя! Система безопасности? Нет, не слышали! Правила? Их там явно никто не соблюдал! Если уж даже байкеры, которые видели в жизни все, говорили, что в этой школе ад кромешный, то это что-то да значит. Прямо-таки highway to Hell.

Он еще помнил, как Рыжий, ржущий в голосину, сказал:

— Ты бы там порядок навел, Лёха! А то у них там трупы чуть ли не каждый год!

— Чего?!

— Ага. У них там в школе кого-то убило, что-то взорвалось, кто-то на грани смерти оказался… А руководство — фигней страдает.

Вот это настораживало. А если еще учесть, что он теперь это самое руководство и есть…

В любом случае, школа явно была проблемной. Не просто разболтанные ученики, отсутствие финансирования, проблемы с учителями или конфликты с родителями, как было в его «рассветной» школе поначалу. Нет, тут творилась какая-то лютая дичь.

Псовский потер виски. Сначала надо было разобраться, что вообще происходит. А потом… Потом он подумает, как вытаскивать эту шарагу из болота. Если, конечно, это вообще возможно.

Алексей решительно поднялся, мысленно пожелав удачи всем, кто ждал от него ответов на письма, и вышел из кабинета. Пора было посмотреть, что ему осталось в наследство от бывшего владельца этого тела.

Первое, что понял мужчина, — это был замок. Настоящий, чтоб его, замок. Массивный, величественный, огромный замок с потолками в три человеческих роста, с длиннющими коридорами, колоннами, арками и прочим. Псовский аж остановился, окинув взглядом проходящий вдоль коридора ряд готических окон.

— Офигеть…

Но восторг длился недолго. Он вспомнил, что он не турист, а директор. Значит, надо не восхищаться, а проверять состояние материальной базы.

Школа, конечно, выглядела интересно. Высокие своды, факелы на стенах, старинные гобелены, доспехи в нишах, статуя, напоминающая горгулью, на выходе из его кабинета, даже пол выложен какой-то мозаикой. Только вот…

Во-первых, снова живые картины.

Их было много. Все они шевелились, перешептывались, иногда подмигивали ему, здоровались или хмурились. Ощущение было такое, будто он ни на секунду не оставался один. Подобный тотальный надзор ужасно напрягал.

Во-вторых, лестницы.

— Да ну нафиг…

Он не поверил своим глазам, когда увидел, как лестницы начали двигаться. Нет, ну правда, они двигались! Алексей встал на одну из них, и та, словно почуяв его вес, нехотя двинулась вбок. Ощущение было странное, но… но Псовскому вдруг это понравилось. Лестница рванулась вверх, потом резко повернула обратно, и мужчина почувствовал себя словно на американских горках. Он даже с силой ухватился за перила, но, вместо того чтобы испугаться, почему-то только радостно заржал. Черт возьми, это было прикольно!

Когда он наконец выбрался в один из главных коридоров, первая волна восторга схлынула, и на ее место пришло ужасающее осознание. Он — директор, а значит, он должен смотреть на это все как директор. Он и посмотрел. И захотел схватиться за голову.

— А если ребенок поскользнется?! — вырвалось у него.

Лестницы двигаются хаотично, а если кто-то не успеет — все, до свидания, лети вниз!

В-третьих, кабинеты. Они меняли расположение. Алексей попытался зайти в один, посмотрел, что внутри, вышел, повернулся обратно — и понял, что дверь исчезла.

Вообще здание было огромным. Громадным. Он не имел представления, что тут находится и сколько вообще здесь помещений. Никакого информационного стенда. Никаких планов эвакуации. Никаких нормальных указателей. Если в таком месте произойдет пожар — все, кранты. Половина учеников просто не выберется, потому что к нужному выходу ведет лестница, которая поменяла направление.

Псовский остановился у окна, скрестил руки на груди и глубоко вздохнул.

— Ну и бардак…

На туристическом уровне все выглядело шикарно. Но с точки зрения директора… Да даже в ПГТ «Рассвет», где администрации было откровенно плевать и на местную школу, и на детей в принципе, за такую организацию размазали бы тонким слоем! И ведь это только поверхностный осмотр. А что будет, если копнуть глубже? Псовский вздохнул, вцепился пальцами в бороду (которую, кстати, надо было бы подстричь, потому что она, черт возьми, реально мешала) и пошел дальше.

Наконец выбравшись наружу, Алексей Игнатьевич глубоко вдохнул и прищурился, осматривая окрестности. Теперь, снаружи, замок выглядел еще внушительнее, чем изнутри. Высоченные башни, мощные стены, массивные двери — все это смотрелось настолько эпично, что где-то внутри Псовского взыграло мальчишеское восхищение. Чем-то Хогвартс напомнил ему Замок Гогенцоллернов. Когда-то, когда он путешествовал по Европе, он видел его издалека. И пусть внутрь попасть не удалось, но картина резиденции императорского дома Гогенцоллернов, стоящей на вершине горы, запала Алексею в душу.

Неподалеку от замка начинался лес, а чуть дальше, справа, поблескивало озеро. А погода-то отличная! Утро только наступило, а уже тепло, воздух свежий, чистый, даже как-то слишком чистый. Ни выхлопных газов, ни вони от мусорных баков. Аромат трав, цветов, деревьев — здравствуй, натуральная природа!

«Стоп! — подумал Псовский. — Как тут обеспечивают безопасность детей?! Ну, хорошо, допустим, в лесу нет волков, медведей и прочей крупной живности. Допустим. Но даже если там бегают только белки, это не мешает ребенку уйти вглубь и заблудиться к чертовой матери!»

Алексей Игнатьевич вздохнул, потер лицо. Еще и тишина кругом. Вообще никаких звуков транспорта. Как дети сюда добираются? Обычно в школах все просто: автобусы, родители на машинах, велосипеды, ну или пешком, если недалеко. А тут… ничего.

Секунду. А что если… они тут живут?!

Псовский резко напрягся. Он много чего читал, в том числе фэнтези про магические академии, и там обычно все выглядело именно так: дети приезжают осенью, учатся, учатся, учатся — и только к лету их наконец отпускают домой. То есть…

— Они тут живут. Постоянно.

Чем больше он об этом думал, тем больше все сходилось. Вон и замок — здоровенный, комнат до фига и больше, можно спокойно разместить сотни учеников.

Это значит — ночные происшествия, контроль дисциплины, дежурства, да куча всего другого, что превращает директора не только в управленца, но и в круглосуточного надзирателя.

— Отлично, просто прекрасно… — он тяжело вздохнул.

Стоять на месте смысла не было. Псовский заметил дорогу, ведущую куда-то вдаль, и двинулся по ней, решив немного прогуляться и разведать, что находится поблизости от замка.

Примерно через пятнадцать минут ходьбы вдали показалась деревушка. Аккуратные домики, крытые черепицей, дым из труб, чистые улицы — красиво, конечно, но… где асфальт? Где хоть что-то современное?! Не было ни дорог, ни машин, ни фонарей, ни каких-либо признаков развитой цивилизации.

— Ну все, пиши пропало, — пробормотал Алексей, понимая, что если тут даже велосипедов не наблюдается, то на наличие мотоциклов можно точно не рассчитывать.

А как тогда расслабляться?! Как отключаться от работы, проветривать голову, получать тот самый кайф, ради которого стоило жить? Псовский тяжело вздохнул: похоже, его байкерская история откладывается на неопределенный срок. Мир, в который он попал, судя по всему, был отсталым в плане техники и технологий. Что ж, очень жаль.

Псовский, понаблюдав немного за сонной деревушкой, принял решение вернуться обратно, тем более, что желудок настойчиво напомнил: «Ты, конечно, теперь практически Наполеон, но без еды все тлен». Возвращаться, впрочем, стоило не только ради завтрака. В замке, при его размерах, обязательно кто-то да должен был найтись.

Кинув последний взгляд на симпатичные домики, мужчина решительно развернулся и пошел по направлению к видневшимся в отдалении башенным шпилям. Забавно, но несмотря на то, что утро уже окончательно вступило в свои права, улицы увиденной деревни по-прежнему были пусты. Вероятно, здешние люди, пусть и являлись сельскими жителями, не любили рано вставать.

«А вдруг они вообще вампиры, и им не по нраву солнечный свет?» — закралась предательская мыслишка, и Алексей Игнатьевич на всякий случай пока решил не вступать в контакт с обитателями подозрительного населенного пункта. Ну, хотя бы не встречаться с ними в сумерках или темноте, покуда не убедится, что на солнце эти ребята не горят.

Вернувшись обратно к замку, Псовский остановился, осматривая его с нового ракурса. Солнце уже полностью выползло из-за леса и равномерно заливало светом острые башни, стеклянные витражи и покрытую мхом кладку. Да, место было впечатляющее. Но в голове по-прежнему крутился старый добрый вопрос: где, черт побери, люди?!

Ну не может же быть, чтобы такой огромный замок полностью пустовал! Даже если каникулы — кто-то из персонала-то обязан быть. Охранник, повар, вахтер… кто угодно.

Алексей пересек внутренний двор, вошел в центральные двери и сделал несколько шагов по вестибюлю, прислушиваясь. И тут — как по заказу — раздался странный шаркающий звук. Прерывающийся, немного скрежещущий, будто кто-то тащил мешок картошки по каменному полу. Или ногу. Но, к счастью, это оказалась не хоррор-сцена: из-за поворота показался обычный с виду возрастной мужик, который действительно волок за собой какой-то хозяйственный инвентарь.

Худощавый, ссутуленный, в серо-коричневом видавшем виды одеянии («Не балахон! Нормальные штаны и сюртук, просто заношенные!» — радостно отметил Алексей, которого все еще угнетала необходимость рядиться в халаты), с очень недовольным выражением лица. За спиной этого человека неотрывно, словно тень, шествовала крупная полосатая кошка. На Псовского она посмотрела очень подозрительно.

«Опа. Контакт», — мысленно отметил Алексей Игнатьевич.

Наконец-то живой человек! Ну, скорее всего человек. Видок у него правда был такой, будто бы он работал на полставки у Мрачного Жнеца, но Псовский знал: не суди по виду, суди по глазам. А взгляд у этого мужика был живым. Умным, цепким и обиженным на весь мир.

Алексей медленно подошел к колоритной парочке.

— Доброе утро, — сказал он ровно, с чуть заметной улыбкой.

— Доброе утро, сэр, — голос у мужика был такой, словно он не верил, что утро вообще может быть добрым.

Псовский прищурился, пытаясь определить, на кого же он наткнулся. Явно не ученик, вряд ли преподаватель. Ведро и тряпка как бы намекали, что это кто-то из обслуживающего персонала. Уборщик, комендант… Впрочем, возможно данный уборочный инвентарь мог потребоваться человеку и в личных целях.

«Как бы еще выяснить, мил человек, кто ты есть, и при этом не спалиться?» — подумал Алексей.

Кошка в этот момент слегка потерлась о штанину мужика, выгибая спину и напрашиваясь на ласку.

— Какая славная у вас спутница, — добродушно отметил Алексей Игнатьевич, который не только сам любил животных, но и точно знал, что хозяева, как правило, охотно поддерживают разговор о своих питомцах.

— Это точно, директор, — сразу подобрел незнакомец, — даже и не знаю, что бы я без своей Миссис Норрис делал! Столько лет уже мы с ней свою службу несем…

— Кстати, — встрепенулся Псовский, почуяв возможность выведать требуемую информацию и запоминая мудреную кличку кошки, — а сколько лет-то уже прошло?

— Да лет двадцать скоро будет, наверное. Кто только ни приходил, кто только ни уходил, но мы-то все по-прежнему здесь: отлавливаем негодников, следим за порядком.

— Неоценимый труд, — одобрительно кивнул Алексей Игнатьевич.

— Спасибо, директор, — расплылся в улыбке явно не привыкший слышать о себе ничего хорошего мужчина, — рад, что вы оценили. Действительно, никто не может сказать, что Аргус Филч плохо выполняет свою работу. Смею надеяться, что стал не менее хорошим завхозом, чем Аполлион Прингл.

Это был джекпот. Признаться, Псовский понятия не имел, как ему выведать имя встреченного человека и при этом не вызвать никаких подозрений. Сослаться на потерю памяти? Ну, это какое-то клише. Да и в целом так себе заявочка от кого-то с такими значимыми должностями, какие имелись в анамнезе у бывшего владельца этого тела.

Еще одним жирным плюсом было то, что на своем пути Алексей повстречал именно завхоза — человека, который априори должен был знать об этом замке все и немножко сверху. Особенно учитывая его немалый стаж нахождения в должности. Алексей Игнатьевич решил ковать железо, пока горячо: пора было вдумчиво побеседовать с «языком» и побольше узнать и об этом мире, и об этой загадочной школе. Все-таки собственные отрывочные воспоминания изрядно напрягали: здесь явно нужно было откуда-то ждать беды и хотелось бы хоть как-то подстелить себе соломки, пока не стало слишком поздно.

— А знаете что, Аргус, — Алексей улыбнулся чуть шире, — пойдемте со мной позавтракаем. А то все дела, и не поговорить толком. Уверен, у вас немало самых разных историй и проблем, которыми хочется поделиться, а я как раз хотел лучше узнать, как все видится с вашей стороны. Кто, если не вы, знает, что в школе действительно происходит?

Филч на секунду замер. Он явно не привык к таким предложениям. Тем более — от самого Дамблдора. Его лицо выразило целую гамму неопознаваемых эмоций, но через мгновение он уже деловито кивал:

— С радостью, профессор. Раз уж такое дело, то давайте действительно позавтракаем и поговорим. Может, в Большом зале?

— Давайте там, — с готовностью согласился Псковский, который еще ни в каких залах Хогвартса не бывал.

Путь до конечной точки маршрута был недолгим, но достаточно насыщенным информационно. Аргус Филч бубнил безостановочно: про исчезающие ступеньки, про учеников, которые «совсем распустились», про то, как плохо отмываются зелья с потолков, и как несносно ведут себя привидения. Особенно Пивз.

Алексей Игнатьевич поддакивал в нужных местах, по возможности уточнял, вставляя что-то вроде «да, непорядок», или «серьезно?», и двигался дальше, попутно размышляя о самой личности завхоза.

Вообще Филч производил странное впечатление: за его бурчанием и сетованием на отмену телесных наказаний, вследствие чего школяры окончательно распустились и творят вещи, недопустимые для нормальных людей, чувствовались искренняя застарелая боль и тревога. Он, очевидно, был человеком, который действительно радел за благополучие учеников и надлежащее состояние вверенного ему объекта, но, увы, реально что-то изменить к лучшему не мог. Где-то между делом промелькнуло незнакомое словечко «сквиб», и по контексту Псовский понял, что это человек, который не может колдовать, хотя и обладает некими способностями. И такой человек занимал достаточно важную, на взгляд нового директора, должность в замке, полном малолетних отмороженных магов. Потрясающе! Аргуса Филча здесь, похоже, ни во что не ставили ни детишки, ни персонал, поэтому тот был действительно удивлен, что кому-то (а вернее даже не просто кому-то, а целому директору!) могло показаться важным его мнение.

Алексей шагал следом за Филчем, размышляя, насколько удачно подвернулся этот тип. Завхоз — это же золотая жила в плане информации! Кто-кто, а завхоз должен знать об этой школе все: какие проблемы, где что отваливается, кто на что жалуется, и самое главное — как тут вообще все устроено. В обычной школе завхоз мог бы рассказать и про закупки, и про финансирование, и про уборку, и про то, кто из учителей как работает, и кого из учеников давно пора отчислить. А значит, если наладить с ним контакт и слушать внимательно, можно собрать кучу полезных сведений.

Когда перед ними открылись высокие резные двери Большого зала, Алексей замер. Настежь распахнутое пространство встретило его почти физическим ударом — будто воздух внутри был плотнее, тяжелее, насыщеннее… чем-то. То ли магией, то ли просто величием.

В глазах слегка потемнело — не от слабости, а от перегруза. Потолок уходил в бесконечность, но не был потолком вовсе — над головами раскидывалось самое настоящее небо. Раннее, свежее, нежно-розовое, с полупрозрачными облаками и искрами света.

«Охренеть, — подумал Псовский. — Вот это действительно похоже на магию. Настоящую, живую, красивую. Хрен бы с ней с техникой, если у тебя над головой чертов живой небосвод».

Казалось бы, когда ты объездил полмира — тебя сложно чем-то удивить. Ну правда, что он, церквей да дворцов не видел никогда, что ли? А тут — зацепило!

Большой зал оказался действительно… большим.

«Вот это махина… — пронеслось в голове у нового директора. — Зал, конечно, сделан с размахом. Не школа — собор. И, главное, все выглядит… правильно. Цельно».

Стены, украшенные гербами, флагами, гобеленами. Четыре длинных стола, вытянутые, как шоссе, каждый из которых вмещал, судя по всему, по сотне человек. И еще один — поперечный, находящийся на небольшом возвышении. За ним и устроились. Аргус Филч — заметно оживленный, возбужденный — вжался в стул так, будто опасался, что его вот-вот попросят уйти.

— Ух ты… — пробормотал он. — Знаете, директор, я ведь за этим столом никогда не сидел. Даже Хагрид, лесничий наш, за учительским обедает, а мне все — то в каморке, то на кухне с домовыми эльфами…

Аргус махнул рукой, будто хотел отмахнуться от обиды, но взгляд выдал — задело. Причем сильно.

«Лесник, ага. Хагрид. Записали, — тут же сориентировался Алексей Игнатьевич. — Значит, еще один сотрудник школы. А вот домовые эльфы — это еще что за звери?»

Псовский прищурился, делая вид, что увлеченно рассматривает каменные колонны, — благо новая внешность позволяла некоторую загадочность действий и поведения, — хотя внутри уже крутился мысленный «разбор полетов».

«Домовые… эльфы, — мысленно прикидывал мужчина. — Ну, если бы он сказал просто «домовые», я бы решил, что речь о чем-то типа наших фольклорных духов-хранителей: банник, овинник, домовой с бородкой. Маленькие, мохнатые, с кривыми носами, добрые, если их уважаешь, и страшные, если их обидеть. Но тут их явно не квашеной капустой и молоком задабривают, если они, похоже, вполне официально работают. А «эльфы»… тут уж скорее Толкиен вспоминается. Только у Толкиена эльфы были такие гордые, высокие, с длиннющими ушами, в кольчугах и мечами метра по два. Хрустят пафосом и поют с надрывом про листья. Никак не кухонные работнички. Короче, понаблюдаем. Понять бы еще, где тут к ним вход, и как они выглядят».

— Неужели? — вслух откликнулся Алексей, будто только сейчас обратил внимание на слова Филча о месте принятия пищи и дипломатично добавил: — Ну, так почему бы не исправить это недоразумение? Ешьте вместе со всеми — за этим столом!

Филч, приободрившись, выпрямился.

— Эльф Хогвартса! — хрипло скомандовал он и постучал костяшками по столу. — Завтрак!

И тут началось.

Словно по мановению невидимой дирижерской палочки, прямо на скатерти начали появляться блюда. Не в стиле «бац — и на месте», как в фильмах с дешевыми спецэффектами, а как будто они вырастали из воздуха. Сначала дымок. Потом очертания. Потом — хлоп! — и перед тобой стоит тарелка с яичницей. Хлоп! — кувшин с каким-то соком. Хлоп! — блюдо с поджарками. Хлоп! — багет, сыр, свежая клубника и очень ароматная выпечка.

Алексей почувствовал, как у него текут слюнки, а также параллельно отметил, что от голода он теперь здесь точно не помрет — как получить еду он запомнил, да и сама она была узнаваемой и привычной.

— Чего изволите, сэр? — бодро уточнил Филч, потирая руки. — У нас тут и тыквенный сок есть, и бекон, и даже артишоки — если вы из тех, кто… ну, любитель.

Псовский улыбнулся:

— Я из тех, кто любит пожрать, Аргус. Безо всяких условностей. Давайте начинать.

Алексей Игнатьевич неспешно намазывал масло на тост, поглядывая на Филча, как на священника перед исповедью. Только не он собирался каяться, а наоборот. В этом разговоре Филч должен был выложить все, что знал. А знал он, судя по всему, многое. Завхозы везде были такими — от ПТУ до высшей школы авиации. Они не просто знали, кто в чем виноват. Они знали, почему это случилось, кто молчит, и кто пытался скрыть улики.

Аргус Филч ел аккуратно, сдержанно. Смотрел на Дамблдора — ну, на того, кого он считал Дамблдором — с благоговейным почтением. Наверное, впервые за долгие годы он чувствовал себя кем-то важным и значимым.

— Скажите, Аргус, — начал Алексей как бы невзначай, когда на столе появились две чашки кофе, — вы ведь давно тут. Что, по-вашему, требует внимания в первую очередь?

Филч вытер пальцы о салфетку, откинулся на спинку стула и хмыкнул.

— О, профессор… Если говорить по-честному, как есть… То все. Тут все требует внимания в первую очередь.

— Например?

— Начнем с простого, с камней. — Филч постучал костяшками по деревянной столешнице. — Замок старый. Магия — магией, а стены-то не вечные. Тут вон на третьем этаже, прямо над библиотекой, трещина пошла через стену. С виду ничего, а внутри — дыра такая, что птицы гнездо свили. Или вот: плиты на южной стене разошлись. Я еще весной профессорам говорил — мол, шов треснул. Если мороз прихватит — выдавит к Мордреду! А они мне — магией починим. Ну починили. Иллюзию налепили, вернее. А трещина-то осталась… А у слизеринцев в подземелье сырость такая, что вообще уже ничего не помогает. Да и озеро подтапливает помаленьку. Все, конечно, держится, и еще много лет простоит, но если ничего не делать, то закончится все плохо. Впрочем, я уже об этом докладывал профессору Макгонагалл. Она вам не передавала?

— Не припоминаю, — честно ответил Псовский и добавил: — Так, может, ремонт нужен?

— А на что, простите, его делать? — усмехнулся Филч. — Профессор Макгонагалл сказала, что бюджет Министерство магии урезало в прошлом году. А в этом вообще дали на материалы столько, что я еле закупил масло для полировки да остальные расходники по мелочи. А дальше — своими силами. Все говорят — «магия поможет», да только вот кто и как? Специалистов, готовых помочь — по пальцам пересчитать. Вон мистер Саймс, что раньше вел рунные усиления, ушел, а к остальным и не подступиться! Все носы воротят! Вы, директор, хороший человек, да уж больно занятой — никак вас не застать. Понимаю: дел много, забот разных, да вот только и госпожа ваша заместительница не справляется все на себе тянуть. Как вашим замом стала, взяв на себя дополнительную нагрузку, кроме деканства и преподавания, так с дисциплиной на Гриффиндоре все наперекосяк и пошло. Эти ваши ученики, сэр… Простите, но порой я думаю, что мы держим здесь дурдом, а не школу.

Алексей Игнатьевич кивнул, мысленно отмечая, что миры меняются, а проблемы с финансированием остаются. Да и остальных проблем, похоже, хватает, а бывший владелец его тела, видимо, из-за гигантской нагрузки, пустил все на самотек, понадеявшись, что все как-то само по себе образуется. Очень опрометчиво.

— Так что там с учениками и их дисциплиной? — решил получше разобраться в вопросе Алексей Игнатьевич.

Аргус Филч шумно выдохнул.

— Дети сейчас хуже, чем раньше. Клянусь вам. Нет, не все, конечно. Есть нормальные, есть умные, но в целом… испортились. И это не мой старческий бред. Просто… нет у них ни страха, ни уважения, ни понимания. Все вроде как в шутку. Все — в игру. Заколдовали банкетку, чтобы она всех скидывала, кто на нее садится — «ха-ха, весело». Или исподтишка наложили заклятие на мою швабру, и та носилась по коридору, как бешеная. Смешно ведь, если я на ней поскользнусь и шею сверну? В прошлом году пацану какому-то сунули в постель дохлого тритона. Мальчишка с тех пор боится спать без света. Потом кто-то начертил пентаграмму в туалете Плаксы Миртл. Кровью! Хорошо хоть не человеческой, а птичьей, но запах был… как с бойни! Прошлой весной один из старшекурсников из Гриффиндора заколдовал бронзовую статую возле библиотеки, и та бегала за первокурсниками. «Шутка», сказали они потом, а у ребенка нога сломана. А наказания? Ха! Отработку дали. Оттер коридор и все — свободен. Ага. Конечно.

Псовский поставил чашку на стол. Все, о чем рассказывал Филч — и по дороге в Большой зал, и здесь — это не просто косяки. Это — системная деградация.

«А перестройка все идет и идет по плану…» — внезапно подумалось ему.

— И это все происходит на фоне полной бесконтрольности? — уточнил Алексей Игнатьевич.

— Разумеется. Директор, вы — всем милостивый. Да и в школе бываете редко. Профессора — каждый сам по себе. Кто — добрый, кто — злой, кто — дальше собственного контракта не видит. А я… Я сквиб. Знаете, что это значит? Не маггл и не волшебник, а так… жалкое создание без магии. Так что ученики из знатных семей мне в лицо смеются, а иные просто не уважают. Я для них «грязный уборщик». И все.

«Ага. Иерархия, безнаказанность, развращенная вседозволенностью молодежь. То, что делает из школы ад. Не магия, а человеческая халатность», — отметил Псовский и внезапно испытал испанский стыд за деятельность своего предшественника.

— Дети все видят, — добавил Филч тише. — Видят, что можно издеваться, что можно нарушать, что никто не накажет. А потом растут такими… сами знаете какими.

— Вот относительно моей занятости… Тут вы, Аргус, правы, — развел руками Алексей. — Действительно, другие обязанности отнимали практически все мое время и внимание, о чем мне, признаюсь, ужасно жаль. Поэтому, я принял решение: отказаться ото всех прочих занимаемых постов и должностей и полностью посвятить себя школе. Боюсь, я не знаю, как здесь на самом деле обстоят дела и надеюсь, что позднее вы сможете мне все подробно рассказать. А пока давайте вместе подумаем, как нам все это… подкрутить. Хоть немного.

Аргус Филч вытаращился на директора так, как будто не мог поверить в услышанное — слишком уж неожиданными были новости. Затем, осознав, что ему сказали, он часто закивал:

— Конечно, сэр! Давно пора!

«Вот и отлично, — подумал Псовский, — первый союзник найден. И черт побери, какой ценный!»

— А ведь уже и день клонится к вечеру, — заметил Филч, посмотрев на потолок Большого зала, на котором отображаемое небо приобрело предзакатные алые краски. — За разговором с вами, директор, время пролетело незаметно.

Псовский молча кивнул, отложив в сторону половину съеденного пирога. Еда больше не лезла. Не потому, что была невкусной — наоборот, кухня в Хогвартсе явно работала на совесть. Просто переваривать приходилось уже не столько пищу, сколько объем полученной информации.

Действительно, за обстоятельной беседой с обнаруженным завхозом прошел весь день. Завтрак плавно перетек в обед, а обед — в ужин. Вернее, здесь это все называлось как-то по-другому (обедом Аргус почему-то обозвал последний прием пищи), но Алексей Игнатьевич решил не заморачиваться. Кормят — и ладно. Возвращаться в собственные комнаты решительно не хотелось: количество портретов в кабинете изрядно напрягало, и Псовскому все время казалось, что те могут донести информацию в то самое Министерство магии, о котором упоминалось ранним утром. В спальне портретов не было, как и каких-либо картин в принципе, но не туда же вести Филча для разговора, право слово! Поэтому и просидели они все время в Большом зале, то попивая крепкий черный кофе, то подъедая приготовленные загадочными домовыми эльфами блюда, то прогуливаясь между обеденных столов, чтобы размять ноги. И все это — не прерывая насыщенного диалога.

Чем больше узнавал Алексей Псовский — тем больше смурнел.

«Куда ты вляпался, Леха? — назревал на периферии больной вопрос. — Точно ли это все можно разрулить? Да и нужно ли? Жили же эти маги в своей сломанной системе все это время и прекрасно себя чувствовали. Зачем тогда лезть в своих солдатских сапогах туда, куда вроде как и не просили? Есть же базовый принцип: работает — не трогай!»

Аргус Филч рассказывал обстоятельно, со всеми подробностями. А послушать реально было что. В Хогвартсе имелось четыре факультета, названные по именам основателей школы. Разделение — дело вроде как привычное, и Псовский мысленно уже окрестил всех «ашками», «бэшками», «вэшками» и «гэшками» — ну, по аналогии с привычными классами собственной «рассветной» школы» — и решил, что распределение происходит тоже разумно: типа по профилирующим предметам или силам, но логика магов была какой-то своей, вывернутой наизнанку. Поэтому детей отправляли на тот или иной факультет абсолютно сумасшедшим способом с несуразными критериями отбора, при этом учили всех одному и тому же. А еще почему-то аж целый факультет записали в злокозненные темные маги, хотя вроде как предпосылок для этого особо и не было. В общем, систему Алексей Игнатьевич так и не понял.

Предметы сами по себе тоже были странными и на первый взгляд не давали ученикам тех навыков, которые пригодятся в дальнейшей жизни. Привычных для Псовского дисциплин не было вовсе, часть профессуры не обладала нужными качествами и знаниями, кто-то, являясь вроде как квалифицированным специалистом, явно не был пригоден для работы с детьми, а кто-то и вовсе был давно и изрядно мертв, продолжая вести уроки в призрачном состоянии. Ценность последнего преподавателя, с точки зрения Алексея, была вообще нулевой, с учетом того, что его «зациклило» на одной теме, а вопросы учеников он предпочитал игнорировать. Конечно, об этом Аргус Филч не рассказывал «в лоб», но все вытекало из обсуждения проблем Хогвартса, формируя в сознании Алексея Игнатьевича целостную картину происходящего.

Система оценивания учащихся была непонятна, низкая квалификация кадров угнетала, текучесть преподавателей загадочного ЗОТИ превышала все разумные пределы. Учитывая тот факт, что дети жили в школе-пансионе на постоянке, знаний они, судя по всему, получали чрезвычайно мало, а навыков не получали вовсе. Разве что с травологией все было неплохо, но не всем же быть фермерами?

Непонятно почему, но в школе чуть ли не войнушка между факультетами шла, особенно между двумя из них: Гриффиндором, где учились вроде как самые храбрые и отважные (читай — шебутные задиры, по типу неких близнецов Уизли, на выходки которых постоянно жаловался Филч) и Слизерином (теми самыми «темными мажатами», которые обитали в затапливаемом подвале). Здоровая конкуренция — это всегда неплохо, но здесь она, увы, здоровой не была.

Короче, с образованием было все плохо, с воспитанием — еще хуже. На обе ноги хромала материальная база, замок требовал ремонта, а денег, естественно, взять было неоткуда. Дополнительно для себя Псовский отметил, что вопрос безопасности тоже никем не поднимался и не решался. Складывалось ощущение, что все ученики еще живы не благодаря, а вопреки. Короче, новости были так себе.

Странно было то, что всех, похоже, все устраивало: и то самое Министерство магии, и родителей школьников, и некий Совет Попечителей, который вообще выполнял непонятную функцию. По идее, последний должен был оказывать помощь и софинансирование, а также принимать участие в решении самых животрепещущих вопросов, но по факту ничем этот Совет не занимался уже давно, и поддержки от него ждать явно не следовало.

Алексей Игнатьевич, оценив такое пренебрежение к школе вообще и учащимся в частности, вполне логично заключил, что это, вероятно, учебное заведения для детей из неблагополучных семей, а потому понятным становится попустительство и со стороны властей, и со стороны родственников студиозисов. Припоминалось, конечно, что нарисованные люди с картин говорили что-то про то, что Хогвартс — лучшая школа магии, но сейчас это звучало как насмешка: если это лучшая, то худшая тогда какая?

— Аргус, благодарю за компанию. А за беседу — особенно, — произнес наконец Псовский, вставая из-за стола. — Любопытным выдался наш диалог. Вы запишите ваши мысли на этот счет, может, идеи по улучшению или наиболее проблемные места, а потом занесите мне. Я ознакомлюсь.

— Конечно! — с готовностью подтвердил довольный завхоз и добавил: — Вы сейчас к себе в кабинет? Давайте, мы с Миссис Норрис вас проводим.

— Почему бы и нет, — пожал плечами Алексей.

Несмотря на то, что он бы и сам нашел дорогу, компании новообретенный директор был рад. Все же пока что он мог передвигаться лишь знакомыми маршрутами и для того, чтобы попасть в свои комнаты пришлось бы для начала вернуться в вестибюль, а затем уже повторить утренний маршрут по лестницам, но в обратном направлении.

Шли они достаточно долго, и Псовский даже рискнул уточнить кое-что по пути.

— Аргус, скажите, а преподаватели не говорили, когда планируют вернуться из отпуска? — спросил он, когда одна из лестниц рванула вверх, а потом плавно подалась вбок.

— Деканы должны прибыть в течение этой недели, скорее всего, ближе к выходным. А остальные, наверное, как обычно — где-то к середине августа. Во всяком случае, никто не говорил, что собирается приехать пораньше. В замке на лето только профессор Трелони осталось, ну так она из своей башни и носа-то не кажет, — пожал плечами Филч.

Кабинет встретил Псовского тишиной: нарисованные люди посапывали на своих картинах, насест, на котором ранее сидела огненная птица, пустовал. Кресло в директорском кабинете оказалось чересчур удобным. Таким, что можно запросто заснуть, если дать себе слабину. Алексей Игнатьевич задумчиво провел пальцами по резному подлокотнику и уставился в витражное окно. Закатное солнце заливало кабинет тусклым, как старое золото, светом, и все вокруг казалось будто покрытым пленкой. Надо было все обдумать.

Он не мог выкинуть из головы Филча. Чем больше он вспоминал их разговор, тем больше в этом человеке проступало… человеческого. Да, мрачный. Да, язвительный, и добряком его не назовешь. Но ведь не злой по натуре. Просто обиженный.

«Представь, Леха: ты родился среди волшебников, но сам — без магии. Ты всю жизнь среди чудес, но ни одно не можешь сделать самостоятельно. Вкалываешь во всю, а вместо благодарности — шушуканье за спиной и насмешки. А ты все равно здесь, каждый день, с утра до ночи, тащишь эту махину на себе… — подумал Алексей. — Хотя даже представлять не нужно. У меня с этой магией тоже непонятно что: то ли владею, то ли нет. Как проверить — пока непонятно. Да даже если и владею — что мне с того? Тут, вон, семь лет детишки учатся базовым вещам. Волшебная палочка эта еще… Надо бы найти, а то подозрительно, что я ее с собой не ношу. Как есть — сквиб».

Псовский вздохнул. За всю свою разношерстную карьеру он повидал многих, в том числе и таких, как Филч. Это были неудобные люди, которые не вписывались в шаблон, и везде были «не совсем свои». Да, он недружелюбен. Но при этом — цепкий. И предан Хогвартсу не меньше любого фанатика. Даже несмотря на то, как к нему тут относятся.

Алексей Игнатьевич вроде бы как пообещал вплотную занятся этой школой, но сейчас вдруг подумалось: а с чего вдруг он так рьяно решил что-то улучшать? Хогвартс стоял веками и еще столько же простоит, система тоже была по-своему отлажена.

«Я получил эту роль, мне выпал счастливый билет, — отметил про себя Псовский. — Так зачем мне так явно выбиваться из образа своего предшественника? Тот, судя по всему, считал, что ученики прекрасно справятся со всем сами. Что они и доказали, если верить рассказам Рыжего».

За время отсутствия Алексея Игнатьевича, писем на столе явно поприбавилось. На одном особенно пухлом конверте размашисто было выведено: «Неотложно».

— Эльф Хогвартса! — негромко произнес мужчина. — Свет!

Может, здесь была и какая-то другая система, позволяющая зажечь люстру, но Алексей о ней не знал.

«Уважаемый директор, напомните, пожалуйста, каким образом будет решен вопрос преподавания маггловедения в грядущем учебном году, в свете назначения профессора Квиррелла на пост преподавателя ЗОТИ…»

— Постойте… — пробормотал он. — Маггло… что?

Портреты, разбуженные включенным освещением, зашушукались.

— Альбус, голубчик, не молчите! — всплеснул нарисованными руками седовласый старикан в пунцовом камзоле и бородавкой на носу. — Маггловедение! Его же нельзя просто выкинуть из программы! Это будет катастрофа! Ученики останутся в неведении! И кто, кто теперь будет объяснять им, чем чайник отличается от кальяна?!

— Простите… э-э… сэр? — решил уточнить Псовский.

— Филлипус Мэнчли, бывший декан факультета Рейвенкло, — с достоинством кивнул старик, — гощу тут у моего дорогого друга Квентина. Семьдесят четыре года преподавал. Из них двадцать три — маггловедение. Ушел на пенсию в восемьдесят девять. Погиб от укуса маггловского электричества. Потрясающий опыт!

«Так, — отметил для себя Алексей, — у местных жителей, тех, которые без магии, есть электричество. Может, не все так плохо?»

— Да, да! Кто же будет преподавать студиозисам основы жизни простецов, если Квиррелл теперь будет вести Защиту от темных искусств?! — вмешалась дама в лиловом, картинно заламывая кисти рук.

— Простите, кто… поменял что? — автоматически переспросил Псовский, даже не подумав, что это не то, что директор должен был бы спрашивать.

Портреты на миг замерли, а потом возмущенно зашумели.

— Ну Квиррелл же, Альбус! Квир-ре-лл! Этот милый заикающийся юноша с чесноком в карманах. Был у тебя на позапрошлой неделе, подавал прошение на смену предмета. Ты обещал подумать, но думал слишком долго, да и на заседание в Министерство не явился. Отдел образования в новой должности его утвердил. Мы же утром тебе об этом говорили! Ты что же, совсем нас не слушаешь? — вступил в диалог знакомый уже мужчина в высоком цилиндре.

— Помню, помню, — покивал головой Алексей Игнатьевич и добавил: — Задумался просто. С маггловедением решим. Вот деканы на этой неделе приедут, и мы вместе этот вопрос решим. Время еще есть.

Псовский потянулся к другим письмам, показывая, что тема пока закрыта. За разбором корреспонденции Алексей даже не заметил, как солнце слилось с горизонтом, окна кабинета потемнели, а портреты один за другим стали ускользать из рам — кто спать, кто к соседям «на перекур». Даже особо ретивый мужчина в цилиндре, вечно интересующийся всем подряд, наконец заткнулся и исчез.

Алексей потянулся, встал, размял плечи, прошелся по кабинету. Мозг гудел от новой информации, как трансформаторная будка. Решив, что утро вечера мудренее, мужчина направился в спальню, прихватив по дороге с книжной полки что-то про «магглов» — хоть глянет перед сном, из-за чего весь сыр-бор.

Псовский, не раздеваясь, прилег на кровать и только теперь обратил внимание на полное название книги. На развороте красовалась надпись:

«Магглы: Простая Жизнь Простецов». Учебное пособие для младших курсов, автор — профессор Амброзия Пухлевик-Шмяк.

Мужчина пролистнул несколько страниц и открыл первую главу.

Глава 1. Кто такие магглы и как они выживают без магии

Магглы — это особая разновидность людей, которые, по какой-то причине, полностью лишены магического дара. Однако, несмотря на эту трагическую особенность, они умудряются жить достаточно активно и даже достигать определенных успехов в своем примитивном обществе.

Магглы строят свои жилища из камня, дерева и иногда — металлических конструкций. Для передвижения они используют самобеглые повозки, работающие, по слухам, на внутренних взрывах (!).

Они освещают свои дома с помощью «электричества» — энергии, которую добывают из стен. Очевидно, что она крайне нестабильна и опасна, поскольку при неправильном использовании вызывает пожары, несет смерть и издает невыносимо раздражающий писк.

Маггловская медицина базируется на использовании зеленых таблеток, горьких жидкостей и железных предметов, называемых «шприцами».

В военном деле простецы полагаются на огненные трубки, которые издают страшный грохот и метают маленькие металлические шарики. По всей видимости, они полагаются на шум, чтобы отпугнуть противника.

Несмотря на собственную отсталость, магглы изобрели странные устройства — например, экран, при помощи которого они круглосуточно наблюдают за сценами, где одни магглы кричат на других магглов, дерутся, поют и танцуют.

В последнее время появились слухи, что простецы якобы побывали на Луне. Однако большинство серьезных ученых склоняются к мнению, что это мистификация или что-то наподобие массового заклинаня иллюзии, созданного маггловскими шаманами, которых они называют «режиссерами».

При этом простецы практически не подозревают о существовании магического мира, и большинство их «научных открытий» — попытки объяснить магию через механизмы, формулы и гипотезы. Это вызывает уважение, но также и сострадание.

Поведение магглов определяется законами, которые они создают сами для себя. При этом их мораль весьма гибка, но понятие «доброты» им все же знакомо. Они способны любить, дружить, лгать, воровать, предавать и многое другое. Это делает их весьма интересными объектами для изучения.

Псовский закрыл книгу. В принципе, все было понятно: речь шла об обычных людях. Таких, каким раньше был он сам. Просто по уровню своего технологического развития те пока еще не приблизились к привычным для Алексей Игнатьевича параметрам, застряв, судя по прочитанному, где-то в 18-19 веке, но с небольшими поправками.

Наверное, только сейчас мужчина наконец осознал, что вся его прошлая жизнь осталась далеко позади.

«Это не просто другая школа. Это не просто другая страна. Это другая планета, где документы приносят совы, портреты ведут себя как живые люди, а весь мир делится на магглов и… прочих. И вот я теперь — один из прочих».

В резко изменившемся мире хотелось чего-то старого, привычного. Возможно, именно поэтому он так рьяно взялся что-то там улучшать и оптимизировать, хотя его об этом никто и не просил. Ведь если на то пошло: ему-то что до этой школы? Но нет, захотелось внезапно все переделать под себя, под свое понимание правильного и верного. А нужно ли вообще высовываться и вызывать у окружающих лишние подозрения? Наверное, все же не стоит. Приняв решение не гнать лошадей и просто понаблюдать, Алексей переоделся ко сну и лег под одеяло. Лето — летом, а в замке все равно было прохладно.

— Утро вечера мудренее, говорили они…

Удивительно, но свет погас сам собой, стоило только подумать об этом.

— …не верьте им, — пробормотал Псовский, проваливаясь в сон. — Утро — оно не мудренее. Оно просто начинается с кофе и разочарования.

Следующие несколько дней стали для Псовского своеобразным медовым месяцем. Медовым — потому что его никто не трогал, а месяцем — потому что длились они, судя по субъективным ощущениям новоявленного директора Хогвартса, разгребавшего заваленный кабинет своего предшественника, как минимум тридцать рабочих смен подряд.

Утро второго дня в новом теле у Алексея Игнатьевича началось с плотного завтрака. Вернее, для начала он потянулся, сделал несколько простых упражнений, чтобы окончательно не закиснуть, и, не теряя времени, велел домовым эльфам принести ему завтрак прямо в спальню. Эльфы не заставили себя долго ждать: на небольшом столике, расположенном поодаль рядом с явно антикварным на вид креслом, мгновенно материализовались каша с медом, жареные яйца, тосты, бекон и отвратительно невкусный сок — тыквенный.

Псовский ел неторопливо, вполглаза читая вчерашний учебник о «простой жизни простецов», и в очередной раз убеждался в правильности принятого им решения: никуда не лезть. Решимость, впрочем, чуть было не испарилась, когда несколько позднее, когда он уже разместился за столом в кабинете и принялся просматривать оставшиеся с вечера непрочитанными письма, в дверь сначала аккуратно поскребся, а затем, получив разрешение войти, просочился сверкающий щербатой улыбкой Аргус Филч.

— Господин директор! — почти выкрикнул он. — Доброе утро! Простите, что без приглашения, но я… я кое-что подготовил!

Филч стремительно пересек кабинет. В руках он сжимал внушительную стопку пергаментов. За ним гордо вышагивала Миссис Норрис.

— Вот! — с воодушевлением сказал завхоз, раскладывая бумаги на столе. — Я не спал всю ночь, но накидал предварительный план! И список первоочередных ремонтов! И список самых опасных учеников по итогам последних трех лет! И план по ужесточению правил пользования лестницами! И предложение о введении комендантского часа для старших курсов!

Алексей Игнатьевич молча взял один из листов. Бегло пробежал глазами: «укрепить несущую арку в коридоре к зельеварне», «запретить использование зелья невидимости», «установить в патрульных целях систему из домашних эльфов», «создать комиссию по дисциплинарным нарушениям из числа старших преподавателей и меня лично»…

Псовский на секунду прикрыл глаза.

«Ну вот и приехали, — подумал он. — Человек получил сигнал, что его наконец-то слушают, и теперь будет работать за десятерых. Даже без отпуска и зарплаты. А я-то, наивный, думал просто посидеть некоторое время, понюхать воздух, разобраться в правилах местной игры…»

Алексей хорошо знал: сейчас нельзя рубить с плеча и включать заднюю. Иначе потеряет союзника на ровном месте. Поэтому он взял бумаги и аккуратно сложил их в стопку.

— Аргус, — сказал он максимально мягким голосом, — работа проделана огромная. И, скажу честно, вызывает уважение. Я все это обязательно внимательно изучу.

Филч буквально светился.

— Конечно, директор! Я ни на что не надеюсь! Просто… просто если вдруг решите что-то менять — я готов помочь!

— Я это ценю, — сказал Псовский. — И обязательно буду иметь в виду. Но, как вы понимаете, такие вещи не делаются с наскока. Надо все тщательно обдумать, сверить, согласовать…

Завхоз все еще сиял, но уже начал подозрительно посматривать на директора, словно понял, что на первых порах ничего крушить и менять тут не будут.

— Разумеется, профессор. Я понимаю. Все в ваших руках.

— Спасибо, Аргус. А сейчас, если вы не возражаете… — Алексей Игнатьевич кивнул на кипу новой корреспонденции, — мне нужно немного времени, чтобы разобраться с делами.

Филч низко поклонился и произнеся: «Конечно, профессор. Если что — я всегда рядом» быстро покинул кабинет. В дверном проеме мелькнул кошачий хвост, и Псовский снова остался в одиночестве, если, конечно, не считать вездесущих нарисованных людей, которые наперебой начали обсуждать услышанное.

Худо-бедно разобравшись с обустройством собственного быта (тут Алексей воспользовался упавшим на него роялем в виде неизвестных домовых эльфов, при необходимости восклицая: «Эльф Хогвартса!», а затем запрашивая у неведомых зверушек требуемое), мужчина приступил к дальнейшему изучению своего будущего места работы и проживания. Бардак Алексея нервировал знатно, а потому он принялся методично наводить порядок, попутно откладывая в сторону неизвестные предметы (таких, по правде, было большинство) и изучая записи и заметки Альбуса Дамблдора, которых также обнаружилось немало.

Шкафы были битком забиты непонятными приборами, на полках стояли и лежали странные штуковины: зловеще бренчащие шкатулки, зеркала, дудки, металлические кольца и многое другое. Было даже нечто, подозрительно напоминавшее человеческую руку в хрустальном кубе. Псовкий рассматривал диковинки, но трогать опасался. Кто его знает — а вдруг рванет? Поэтому он просто запоминал, где и что находилось и делал отметку в реестре — на всякий случай. Единственно, на что он решился — убрать все непонятные штуки, находящиеся на столе (в том числе и стремный гадательный шар), в пустующий комод. В одном из стеллажей обнаружилось огромное количество небольших пузырьков со светящейся дымчатой субстанцией внутри. Там же находилась еще и каменная посудина, внутри которой, судя по всему, было то же самое, что и во флакончиках.

«И что с этим делают? — озадачился Алексей Игнатьевич. — Может, это пьют? И я наткнулся на мини-бар этого Дамблдора?»

Знаний об окружающем мире отчаянно не хватало.

С разбором бумаг, которыми был завален стол и близлежащее пространство, дело обстояло попроще. Быстро проглядывая записи (поскольку на полноценное прочтение этих завалов не хватило бы и всего времени мира), Алексей делил все на три стопки: «важно», «потом» и «кому вообще пришло это в голову?»

Письма шли параллельно. Отвечал на них Псовский методично. Он уже успел отказаться от председательства на заседании суда по делу о краже семейной реликвии то ли у каких-то Малфоев, то ли самими Малфоями, мотивируя тем, что у него «перегрузка и доверие к самостоятельности ведомств», уклониться от участия в инспекции то ли вампирского приюта, то ли особняка в лесу (формулировка была мутная) и даже в очередной раз намекнуть «дорогому другу Министру магии», что на него — Альбуса Дамблдора — больше можно не рассчитывать.

Применяя все имеющиеся у него навыки дипломатии, Корнелиусу Фаджу Псовский ответил кратко, но, кажется, доходчиво, поскольку ни в этот день, ни на следующий дополнительных уточнений от главы магического государства более не поступало:

«Дорогой друг, уверен, вы сами отлично справитесь с этим сложным, но увлекательным делом. Доверяю вашему чутью безоговорочно».

Особо радовало, что писать самому, как Алексей Игнатьевич опасался поначалу, не пришлось. Перо, которое он при разборе стола осматривал с подозрением, оказалось весьма удобным гаджетом: стоило положить его на чистый пергамент и четко сформулировать мысль, как оно само выводило слова на пергаменте аккуратным красивым почерком. Правда, мысли приходилось тщательно фильтровать: один раз он задумался о том, как бы было хорошо сейчас свалить на Бали с тремя литрами рома или хотя бы сесть на верного железного коня и отправиться на прохват — и перо честно начало выводить именно это в ответе на вопрос о распределении бюджета Хогвартса. Благо, заметил вовремя.

Отправляли письма те же добрые невидимые эльфы: стоило оставить письмо на краю стола и шепнуть «отправить», как оно исчезало с легким хлопком. Псовский надеялся, что все письма реально были отправлены (и доставлены) адресатам, а не просто испарялись. В общем, эти самые домовики оказались ребятами, полезными во всех отношениях.

«Божественные создания, — решил Алексей. — Надо будет им потом хоть табличку «Лучшие сотрудники месяца» повесить, что ли».

Псовский уже начал постигать магический дзен и даже немного расширил свой кругозор, как время, отпущенное ему Вселенной, Магией или кто тут еще отвечал за переброску попаданцев в новые для них измерения и тела, видимо, подошло к концу.

В один прекрасный день кабинет директора Хогвартса наполнился странными звуками. Сначала послышался низкий гул, затем раздался треск, потом в камине вспыхнул изумрудный огонь, и прямо из него, — да, из самого камина, Карл! — словно черт из табакерки, выпрыгнул человечек.

Был он низеньким, плотным, в полосатом костюме, аккуратном жилете и котелке, который нелепо подпрыгивал на его голове при каждом шаге. Вид у пришельца был одновременно чиновничий и слегка бесовской, будто он продал душу за право заверять документы особой печатью.

Псовский застыл с письмом в руке. Человечек, между тем, совершенно не смущаясь осмотрелся по сторонам и деловито отряхнулся от золы.

Первой реакцией Алексея на появление человечка было чистое, искреннее желание схватить ближайшую тяжелую книгу и запустить в наглеца. Потому что нормальный человек в нормальный камин не прыгает без приглашения. Да и с приглашением в общем-то тоже.

«Что за бардак вообще?! — искренне возмутился Псовский. — Это нормально, что в кабинет директора школы кто попало вламывается через печку?! Это вообще законно в их сраном магическом королевстве?»

Однако в тот момент, когда рука Алексея Игнатьевича уже дернулась к какому-то древнему фолианту, портреты на стенах буквально ожили и загомонили наперебой.

— О, Министр Фадж! — радостно закричала полная дама из картины, висящей аккурат над камином, делая настолько глубокий реверанс, что едва не вывалилась из портрета.

— Добро пожаловать, Корнелиус! — проворчал старикан с бородавкой, очевидно, все еще продолжавший гостить у своего любезного друга Квентина.

— Приятно видеть вас, министр! — защебетали сразу несколько других портретов.

Псовский замер.

«Министр?! Магии?! Прекрасно. Только этого мне и не хватало. Кажется, припожаловал «дорогой друг» Альбуса Дамблдора».

Министр, тем временем, радостно поправил котелок, явно наслаждаясь производимым эффектом, и двинулся навстречу Алексею Игнатьевичу, широко расставив руки в стороны.

— Альбус, дорогой мой друг! — защебетал он. — Как я рад видеть вас! А то все письма, письма, уклончивые ответы… Я уж начал волноваться: что-то не так? Вы больны? Вас похитили? Вы на кого-то обиделись? Неужто на меня?!

Фадж захлопал глазами, снял с головы свой дурацкий котелок, сжал его в ладошках и выглядел так искренне, что на секунду ему даже захотелось поверить.

Псовский быстро собрался. Политикам он не верил ни на грош.

— Корнелиус, дорогой друг! Рад видеть вас в добром здравии, — сказал он ровно. — И прошу простить мою недавнюю замкнутость. Дело… в переосмыслении приоритетов.

Фадж заморгал.

— Переосмыслении?

— Именно так, — кивнул Псовский, почуявший перед собой чудесную возможность вот прямо сейчас избавиться от двух занимаемых Альбусом Дамблдором постов. — Я долго размышлял на досуге и пришел к выводу, что Хогвартс требует моего полного и безраздельного внимания. Школа должна стать моим главным и единственным делом. До этого момента меня буквально разрывали на части другие обязанности: быть Верховным чародеем Визенгамота и Президентом МКМ, оставаясь при этом директором школы, — нелегкий труд. Обязательно что-то проседает. Поэтому, я принял непростое решение: освободить все иные занимаемые мной должности, кроме директорской.

Фадж моргнул. Потом еще раз. Лицо его сделалось донельзя глупым.

— То есть… как? — недоверчиво проговорил он.

— Вот так, — пожал плечами Алексей Игнатьевич и добавил: — Я устал, я ухожу.

Министр подался вперед, будто бы не был уверен, что все расслышал правильно и переспросил:

— То есть вы хотите сказать… что вы… уходите из политики? Совсем?

— Все верно, дорогой друг, — подтвердил Псовский.

— Но… но вы всегда были опорой Министерства! Ваше мнение ценилось! Ваше влияние…

— Влияние, — перебил его Алексей вежливо, — иногда становится обузой. И потом, Корнелиус, каждый должен заниматься своим делом. Мое дело — Хогвартс.

Министр выглядел так, будто ему одновременно наступили на ногу и вручили мешок золота. Несколько секунд он молчал, обрабатывая сказанное, а потом осторожно начал переспрашивать, каждый раз меняя формулировку, но оставляя суть:

— То есть вы не будете вмешиваться в работу Министерства?..

— Совершенно верно.

— И никаких инициатив по поводу прав магических существ?..

— Никаких.

— И вы не будете поддерживать оппозицию?..

— Нет.

— И не собираетесь инициировать никаких реформ без согласования?..

— Конечно нет, дорогой друг.

— И никаких сборов старых союзников?..

— Чистой воды домыслы, Корнелиус.

— И никакого тайного общества защиты… кого бы то ни было?

— Абсолютно.

— Вы не планируете… вмешиваться в политику?

— Верно.

— Даже… консультативно?

— Даже консультативно.

Фадж замер. Его лицо озарилось внутренним светом — так радуется ребенок, которому разрешили есть мороженое на завтрак.

— Дорогой Альбус! — вскричал он наконец, хватая Псовского за руку. — Вы не представляете, какое это облегчение! Какое счастье! Я лично гарантирую вам всю поддержку Министерства в ваших начинаниях! Абсолютно любую! Все, что потребуется для процветания Хогвартса, вы получите. Все! Если понадобится помощь — финансирование, кадры, материалы — считайте, что у вас есть друг в Министерстве! Только знаете что? Давайте соблюдать эту прекрасную дистанцию!

Алексей Игнатьевич кивнул, делая вид, что слегка тронут этим потоком псевдодружбы.

— Конечно, Корнелиус. Взаимная поддержка и взаимное уважение. Без вмешательства в дела друг друга.

Министр, продолжавший довольно улыбаться, вдруг на краткий миг нахмурился и уточнил:

— Вы же не против закрепить наш маленький договор «Нитью обещаний»? Не хотелось бы сковывать ни себя, ни вас «Непреложным обетом»…

Портреты на стенах одобрительно зашептались, и Псовский сделал вывод, что вреда от этой странной нити вроде как не будет, скорее уж наоборот, а потому решительно кивнул.

Фадж вытащил из кармана маленький бархатный мешочек и пробормотал какое-то заклинание. Золотые тесемки сами собой развязались, и из мешочка вылетела тонкая серебристая нить. Она быстро обвилась вокруг запястий обоих мужчин, сделала один виток и исчезла с легким всполохом.

— Договор скреплен, — торжественно объявил министр. — Простой обет невмешательства. Безопасный, легкий. Никто не ограничен в действиях, но магия фиксирует намерение. В случае нарушения… — он сделал выразительную паузу, — договор просто аннулируется, без последствий.

«Ага. Как бы не так, — подумал недоверчиво Алексей Игнатьевич. — Но для нынешней ситуации — идеально».

Корнелиус Фадж сиял так, будто выиграл в лотерею главный приз.

— Ну что ж! Я не буду больше вас задерживать! — бодро произнес он, напялил обратно свой котелок, подошел к камину, бросил туда какую-то пыльцу и в последний момент повернулся:

— Альбус… Директор Дамблдор…

— Да? — откликнулся Псовский.

— Спасибо вам! — искренне сказал Фадж и исчез в зеленом всполохе огня.

Когда гул стих, Алексей медленно выдохнул. Потом еще раз.

— Отлично, — сказал он вслух. — Договор заключен. Фадж доволен. Я — свободен.

Алексей Игнатьевич, тихо напевая себе под нос: «Закрой за мной дверь, я ухожу» направился на выход из кабинета. Наступало обеденное время, а раз так, то почему бы и не совместить приятное с полезным: вкусно поесть и выцепить на очередной разговор еще одного своего «дорого друга» — Аргуса Филча? Глядишь, получится выведать еще немало интересного об этом странном мире.

Освобождение от двух напрягающих Псовкого должностей можно было считать свершившимся, а потому мужчина был настроен вполне благодушно. Где-то далеко впереди замаячила свобода. Пускай для того, чтобы окончательно распрощаться с двумя лишними постами потребуется совершить какие-то дополнительные действия, но наверняка Корнелиус Фадж ему с этим поможет. Господину министру уж очень хотелось, чтобы Альбус Дамблдор не совал свой нос в министерские дела. Что ж, в этом стремлении они с Алексеем Псовским явно сходились.

Утро нового дня выдалось странно спокойным: не требовал аудиенций Аргус Филч, продолжавший вести работу над списком школьных улучшений, не давал знать о себе министр, и даже совы не бомбардировали директора Хогвартса письмами, к чему он за последние несколько дней уже успел привыкнуть. Псовский неторопливо позавтракал, допил кофе, пересмотрел две папки с корреспонденцией и подумал:

«Неужели сегодня обойдется без экстренного выброса очередной фауны из камина и прочих форс-мажоров?»

Наивный. За разбором дел своего предшественника, чтением книг, заметок и прочих бумаг, а также попытками вникнуть в ситуацию Алексей как-то подзабыл, что к концу недели ожидается прибытие деканов. Немудрено, в общем-то. Надо заметить, что несмотря на то, что Алексей Игнатьевич, следуя принятому решению, никуда не лез, ничего не менял и просто исследовал комнаты Альбуса Дамблдора в ускоренном темпе и с великим энтузиазмом, он до сих пор смог понять и изучить до обидного мало. Псовский увлеченно просматривал найденный ежедневник Дамблдора, пытаясь расшифровать скупые записи типа: «Хагрид отправить и забрать», «Николас помощь», «Оборотни дело», а потому внезапное явление завхоза стало для него сюрпризом.

Филч возник на пороге кабинета как-то вдруг — торжественный, как глашатай при дворе, и с выражением лица «у нас большие неприятности».

— Профессор, доброе утречко! — сказал он глуховато. — Госпожа заместительница директора прибыла и уже идет к вам.

Судя по интонации, он ожидал, что сейчас Альбус Дамблдор либо спрячется, либо сбежит через окно. Вполне вероятно, что предшественник Псовского, который ранее занимал это тело, именно так и поступал.

Алексей даже не успел подготовиться к визиту: Аргус Филч опередил Минерву Макгонагалл буквально на считанные минуты. За что ему спасибо, конечно, потому как иначе Псовский попал бы в крайне неловкое положение. Дверь распахнулась настолько резко, будто ее хорошенько пнули с той стороны, и в кабинет стремительно влетела женщина.

Госпожа заместительница директора — Минерва Макгонагалл — была очень похожа на человека, который срочно нуждается в отпуске. И это несмотря на то, что она вроде бы как раз из него вышла. Чрезмерно худая, достаточно высокая и невероятно строгая, с волосами, стянутыми в немыслимо тугой пучок, буквально фонтанирующая энергией и идеями, а также стремящаяся переделать все дела мира вот прямо сейчас, она производила очень неоднозначное впечатление. Псовский, человек далеко не робкого десятка, увидев своего нового-старого зама захотел сделать сразу две вещи: оказаться где-нибудь подальше самому или отправить профессора Макгонагалл отдыхать в какой-нибудь неплохой санаторий с бесплатным баром и психотерапевтом в придачу. Года на два.

Между тем, Минерва Макгонагалл, не замедлившись ни на секунду, быстро пересекла кабинет, ловко обогнув замершего у порога Филча, и остановилась прямо у директорского стола.

— Альбус! — отчеканила она. — Доброе утро. Рада и невероятно удивлена, что смогла застать вас здесь. У меня масса вопросов и документов на согласование!

Псовский моргнул и встал, приветствуя странную и боевую, но все-таки даму. Аргус Филч, ободряюще кивнув на прощание, быстро ретировался. Счастливый.

— Доброе утро, Минерва, — между тем вежливо ответил Алексей Игнатьевич, внутренне подбираясь. — Рад вас видеть.

Госпожа заместительница тем временем обрушила на Псовского лавину слов и бумаг:

— Вопрос о расписании для первого курса! Вопрос о новых учебниках по заклинаниям! Положение о клубах по интересам! Бюджет на ремонт аудитории зельеварения! Проблема с учителями астрономии! Перечень новых студентов со специальными потребностями! Обновление списка запрещенных предметов! Предложения по новым факультативам, и — о, Мерлин, чуть не забыла! — бумаги по распределению бюджетов между домами! Нужно срочно согласовать!

Алексей Псовский честно пытался уследить за этим потоком информации. Он даже успевал кивать в нужных местах, как опытный директор во время очень скучного педсовета.

«Господи, — подумал он, — сколько же у нее энергии… Откуда? Да у нее, походу, вместо крови плещется жидкий адреналин!»

Алексей Игнатьевич поднял ладонь, прося минуту тишины. Декан Макгонагалл мгновенно замерла, вытянувшись во фрунт, как солдат на плацу.

— Минерва, — сказал Алексей спокойно, — у меня для вас хорошие новости.

Макгонагалл подозрительно прищурилась.

— Какие еще новости? — спросила она.

— Все то время, что вы будете работать здесь — я тоже буду работать здесь. До начала нового учебного года время есть, и мы успеем все решить. Не торопитесь так.

Минерва Макгонагалл, похоже, занимавшая свои должности давно и столь же давно тащившая на себе Хогвартс, скептически хмыкнула и подняла бровь.

— Альбус, — с легкой иронией в голосе произнесла женщина, — позвольте вам не поверить. Я слышу это от вас каждый год, но потом прилетает очередная сова, и вы улетаете по очень важным делам, не терпящим отлагательств: то на внеочердное заседание МКМ, то по делам Визенгамота. Так что нет! Решительно вам заявляю: сейчас этот номер не пройдет. Раз уж я смогла вас выцепить сегодня здесь, то буду пользоваться моментом. Только не говорите, что вам срочно нужно уходить!

— Не скажу, — спокойно ответил Псовский, на миг пожалевший и неизвестного Альбуса Дамблдора, которого, очевидно, разрывали на кусочки, и сидящую перед собой женщину, взвалившую на свои плечи чужие обязанности, помимо и так немалых собственных. — Все свои внешние посты я сложил. Политика, комитеты, инспекции, советы старейшин, тайные и явные совещания и что там было еще — с этим все. Отныне я только директор Хогвартса, и других дел у меня нет.

Минерва уставилась на него, как на привидение.

— Простите… что?

— Я отказался от всех остальных постов, — повторил Алексей Игнатьевич с чуть заметной улыбкой. — Министерские и прочие вопросы решены. Теперь — только школа.

Госпожа заместительница открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

— Вы… отказались от всего?

— Именно.

— Полностью?

— Абсолютно.

Она медленно опустилась в кресло напротив директора, прижимая папку с оставшимися документами к груди, будто это была единственная стабильная вещь в ее внезапно перевернувшемся мире.

— Но… но… Альбус… вы ведь всегда там…

— А теперь — всегда здесь, — спокойно сказал Псовский.

Минерва продолжала сидеть, пытаясь осмыслить услышанное.

— Это… это же хорошо? — наконец выдала она с осторожностью человека, который подозревает подвох абсолютно во всем.

— Очень хорошо, — подтвердил Алексей Игнатьевич.

Макгонагалл глубоко вдохнула, расправила плечи и кивнула:

— Тогда… тогда приступим к работе, директор. У нас много дел.

И ее глаза загорелись так, что Псовский понял: вот где настоящий мотор школы. Вот где тот человек, который вытягивал на своих плечах пол-замка, пока старый Дамблдор летал по министерским заданиям и почесывал бороду, размышляя о том, как бы отстоять интересы родной страны на всяких там международных встречах.

Алексей Игнатьевич привстал, мягко отбирая у своей заместительницы папку, и отложил ее подальше, сдвигая также в сторону и разложенные по всей поверхности стола документы.

— Приступим, Минерва. Только, может… по чашечке кофе для начала?

Женщина удивленно моргнула, а потом — впервые за всю встречу — чуть-чуть, самую малость, но все же улыбнулась.

К двум полудни в Хогвартс подтянулись и деканы других факультетов. Профессор Макгонагалл, которую Псовский все-таки смог отговорить отложить все дела до прибытия ее коллег и общего обсуждения с ними тех вопросов, которые непосредственно их и касались, не теряя времени даром, тут же организовала планерку. Ну как — планерку. Это слишком скучное слово. Правильнее было бы назвать происходящее ритуальной битвой, на которой обсуждают будущее магов, проклинают коллег и демонстрируют олимпийский уровень пассивной агрессии.

Алексей Псовский был, мягко говоря, к такому не готов.

Он устроился во главе стола, на своем законном месте, уже жалея, что не запасся чем-то крепким. Напротив него, немного слева, чинно восседала Минерва Макгонагалл — вся словно выкованная из железа, прямоты и гриффиндорской гордости. Второе кресло, стоящее правее, занял декан Рейвенкло — Филиус Флитвик. Зайдя в кабинет и слегка подпрыгивая, он поклонился каждому по очереди и тут же, усевшись на свободное место, начал уточнять, не будет ли на собрании кексиков.

Помона Спраут, пришедшая позднее, проигнорировала два оставшихся кресла и предпочла расположиться на небольшой банкетке, притулившейся у камина. Впрочем, перед этим она успела обнять всех подряд и подарить каждому по сувениру, привезенному из отпуска. У окна, скрестив руки на груди, застыл Северус Снейп — человек, у которого даже молчание звучало, как обвинение в адрес окружающих.

Декан Слизерина, как отметил для себя Алексей Игнатьевич, производил впечатление на редкость неприятного и желчного типа. Вошел он так, как будто это был не кабинет, а камера пыток, а его вызвали сюда с полным нарушением Женевской конвенции. Распахнутая мантия развевалась за спиной, взгляд был полон ненависти к жизни, людям, воздуху и особенно… к Гриффиндору.

— Профессор Снейп, — сухо поздоровалась с ним Макгонагалл.

— Профессор, — процедил он в ответ Минерве и кивнул оставшимся двум деканам и директору.

Собрание началось.

— Что ж, — начала Минерва Макгонагалл, — давайте обсудим некоторые организационные вопросы. Надеюсь, в этом году обойдемся без… эксцессов.

— Разумеется, — прошипел Снейп, — особенно если гриффиндорцы научатся отличать учебный процесс от средневековой ярмарки.

— И это говорит человек, на чьем факультете ученики уже в первый месяц года начинают практиковать проклятия, — тут же вспыхнула заместительница директора.

— Ага, начинается, — раздалось со стороны Помоны Спраут. — Ну зачем вы опять? Давайте мирно, коллеги.

Филиус Флитвик, сияющий белозубой и какой-то острой улыбкой, активно вертел головой, смотря то на декана Слизерина, то на декана Гриффиндора, периодически вставляя пару фраз, из-за которых спор становился все более ожесточенным.

Псовский пытался выглядеть как человек, понимающий, что происходит. Это давалось ему с трудом.

— …и я все еще настаиваю, чтобы слизеринцев держали подальше от Запретной секции библиотеки! — категорично произнесла Макгонагалл, ударяя ладонью по столу так, что чернильница, стоящая по центру столешницы, подпрыгнула. — После того инцидента с украденными страницами из «Проклятия Безголового Герцога» — никаких поблажек!

— Какая прелесть, — медленно произнес Северус Снейп, облокотившись на подлокотник и смерив Макгонагалл взглядом, который мог бы замораживать драконов. — Минерва, не подскажете, случайно, кто в прошлом году проклял Флинта, превратив его в розовое фламинго? Поппи неделю не могла его расколдовать.

— Это была всего лишь шутка! — возмутилась Макгонагалл. — Простая первоапрельская шутка!

— Конечно, — процедил Снейп. — Как и тот случай, когда бедняга Теренс в течение двух недель приходил в себя после отравления не пойми какой бурдой, вышедший из-под рук Уизли. Прекрасное чувство юмора у ваших подопечных. Просто Мародеры 2.0. Только вместо изящной подлости — топорная.

Алексей Игнатьевич, все это время внимательно слушавший разборку деканов, наконец поднял руку:

— Господа, позвольте вмешаться. Простите, что напоминаю, но… вы все — взрослые люди. Более того, педагоги. Может, хватит выяснять, кто на кого больше похож — львы на шакалов или змеи на будущих обитателей Азкабана?

Наступила тишина. Снейп хмыкнул. Минерва поджала губы. Флитвик подавил смешок.

— Спасибо, профессор Дамблдор, — с иронией сказал слизеринский декан. — Всегда ценил ваше умение обобщать и ничего не решать.

— А я ценю ваше постоянство, Северус, — вежливо парировал Псовский, уже немного разобравшийся в характере Снейпа. — Все время язвите. Ваша приверженность традициям умиляет.

Макгонагалл встала из-за стола с таким видом, будто собиралась бросить своему оппоненту вызов на дуэль прямо здесь и сейчас. Рука ее потянулась к волшебной палочке.

— Северус, вы…

Спраут попыталась вмешаться:

— Друзья, друзья, ну что вы, ну правда… Мы ведь все заодно!

Псовский понял, что дело — дрянь. Прямо-таки безнадежная органическая субстанция в состоянии средней фазы разложения. Если уж деканы ведут себя как дети в песочнице, а вместо песка — подколы и взаимные обвинения в моральной неполноценности факультетов, то чего вообще ожидать от учеников?

Особенно, если между Гриффиндором и Слизерином идет натуральная холодная война, грозящая превратиться в горячую прямо в коридорах школы.

И тут Снейпа окончательно сорвало с катушек.

Он медленно оттолкнулся от подоконника, подошел вплотную к замершей у своего кресла Макгонагалл и начал говорить:

— Пока вы тут разводите сентиментальную муть про «они же дети» и «это просто шутки», позвольте напомнить, чем занимались ваши детишки лет десять-пятнадцать назад. Мародеры, — он произнес это слово, будто оно было синонимом «сифилиса» — превращали школу в арену для своих опытов. Вы все, конечно, забыли, но я нет. Я помню, как развлекались ваши легендарные мальчики. Поджоги, проклятия, нападения, травля. Не шутки — травля. В коридорах, в спальнях, в кабинетах — везде, где только можно. И это были не какие-то безродные оборванцы, а звезды факультета. Пример для подражания. Насмешки, издевательства, нападки. Все в лучших традициях Гриффиндора — храбро, толпой, из-за угла.

Минерва открыла рот, чтобы возразить, но Снейп не дал ей шанса:

— Да, профессор, ваш любимый Поттер-старший и его бравые приятели. Великие герои. Один мучил однокурсников, второй прикрывал, третий смеялся, а четвертый, кажется, даже не понимал, что происходит. Мозгов не хватало.

Он бросил быстрый взгляд на Макгонагалл, та вздернула подбородок, но почему-то промолчала.

— А теперь — новая эпоха. Новые герои. Близнецы Уизли. Ах, какое вдохновение! Мародеры, только со спецэффектами. Удивительные юноши: своровали у меня из кладовки три флакона Туманного концентрата и продали его, смешав с огневиски и взрыв-жвачкой, третьекурсникам, как средство для «исчезновения проблем». Благодарите Мерлина, Минерва, что эти тупые дегенераты, которых мы почему-то считаем учениками, не успели выпить купленную дрянь. Иначе бы проблем у них в этой жизни действительно больше никаких не было. Как и жизни в целом. И близнецов Уизли, как и раньше Мародеров, никто не останавливает. Потому что — хи-хи, ха-ха, они же такие веселые. Да? Да?!

Минерва Макгонагалл с шумом втянула в себя воздух. Псовский, слушая этот монолог, чувствовал, как его прежняя решимость не вмешиваться трещит по швам. Все было не просто плохо — кошмарно. Этому месту нужны были перемены.

— И я даже не говорю о действительно безобидных шутках: перевернутая столовая, говорящий унитаз, поющий гимн Гриффиндора…

— Это было остроумно, — пробормотал Флитвик.

— Это не было остроумно — отрезал Снейп. — И если вы не видите проблемы в этом, то, возможно, мы действительно на пороге магической деградации.

Наступила гробовая тишина. Даже портреты на стенах застыли.

Алексей Игнатьевич сделал мысленную пометку: разузнать об этих Мародерах и Уизли все, что возможно.

— Северус, — произнес он между тем спокойно, но с нажимом, — благодарю за… эмоциональный обзор. Но думаю, дальнейшие характеристики учеников лучше оставить для индивидуальных бесед. Обещаю, мы со всем разберемся, но позже.

— Ну разумеется, — язвительно поклонился Снейп, — мы же так отлично все время разбираемся: минус двадцать баллов факультету и все забудем.

Псовский продолжил, чуть мягче:

— Давайте сделаем так. В ближайшие дни каждый из вас соберет всю информацию по проблемам на своем факультете. Только факты. Без поэтических вставок и обвинений в адрес соседей. Мы все это проанализируем, и, если нужно — пригласим студентов после начала учебного года и поговорим. Но не друг с другом на повышенных тонах, а со школьниками. Потому что пока что… создается ощущение, что не ученики, а вы друг с другом враждуете.

Минерва неловко кашлянула. Снейп мрачно кивнул, как человек, принимающий капитуляцию, и вернулся к своему окну. Флитвик неожиданно сделался серьезным и внимательно посмотрел на директора. Спраут выглядела как побитый щенок, но, кажется, внутренне ликовала: все живы и целы.

Собрание продолжалось. Немного поостыв, Макгонагалл снова взяла слово.

— Ладно. Вернемся к более приземленным вопросам.

— Например, — с готовностью подхватила Спраут, — у нас совсем нет образцов волшебной флоры. Я понимаю, редкие растения — дорого, но у нас даже базовых нет! Студенты дерутся за единственный мордоворотник. А он уже почти не кусается. Унылое зрелище.

— А мне нужны ученические столы с магической защитой, — вставил Северус Снейп. — В прошлом году у нас было пять взрывов котлов. Это из тех, что я физически не успел предотвратить. Пять. Три из них — в лицо. Хорошо, никто не пострадал фатально. Почему я до сих пор использую ученические парты времен Первой магической войны? Я не прошу многого. Всего лишь новые столы, где будет хотя бы антивзрывное покрытие и устойчивость к кислоте. Это элементарное требование техники безопасности!

— Что?! — подалась вперед Макгонагалл. — Вы про те столы, что стоят как четыре новых метлы? За один?! Да за такие деньги можно заменить весь полетный инвентарь!

— А метлы, между прочим, тоже пора поменять, — вставил Флитвик. — Странно, что никто из первокурсников еще не убился при падении с них. Там же защиты вообще не осталось. Как ни ремонтируй, а чары давно выдохлись.

Псовский прикрыл глаза. Война факультетов. Мародеры и их духовные наследники. Взрывающиеся столы или что там еще взрывается у Снейпа. Разваливающиеся метлы и враждующие деканы. И больше нет ничего — все находится в нас. Отлично. Просто великолепно.

Он открыл глаза и сказал:

— Так. Значит, нам нужно: безопасное оборудование, новые метлы, обновление теплиц, ревизия учебных программ, возможно — психолог для преподавателей…

Деканы вытаращились на директора в немом изумлении.

— …и, похоже, несколько дней тишины и покоя, чтобы все это переварить. Господа, предлагаю на сегодня завершить. И всем подумать — в первую очередь не о том, что у кого плохо, а о том, что мы можем сделать вместе, чтобы стало лучше. Давайте так. От каждого из вас мне нужен список самого необходимого для каждого факультета и предмета. Только действительно нужное и неотложное. Я проверю, что можно заказать через Министерство, а что придется выбивать из других источников.

— Вы правда собираетесь этим заниматься? — с искренним удивлением спросила Минерва Макгонагалл.

— Собираюсь, — мрачно вздохнул Псовский.

Абсолютно дезориентированные деканы покинули кабинет, тихо попрощавшись с совершенно непохожим на себя директором. Задержалась только госпожа заместительница.

— Минерва, — задумчиво произнес Алексей Игнатьевич, — скажите честно, прямо совсем плохо с этими метлами?

— Альбус… — вздохнула Макгонагалл. — Эти метлы старше некоторых профессоров. Я не шучу. Они еще с тех времен, когда мода на шляпы с перьями считалась передовой. Их списали бы еще лет двадцать назад, но тогда не было бюджета. Потом — снова не было. И сейчас, конечно же, тоже нет. Да что там говорить: пойдемте, посмотрите сами. Заодно ноги разомнем.

Псовский, действительно засидевшийся на одном месте, радостно согласился.

— Показывайте, — сказал он. — Хочу взглянуть на этих героев воздушного фронта лично.

Покинув Хогвартс, директор вместе со своей заместительницей направились в сторону большого поля, расположенного неподалеку — квиддичного.

Рядом с трибунами, окружавшими поле, обнаружилась небольшая, но неожиданно милая хозпристройка: красная кирпичная кладка, резной козырек, аккуратная деревянная табличка на двери: «Инвентарь. Ответственный: мадам Хутч».

Макгонагалл уверенно открыла дверь.

— Та-да, — мрачно произнесла она. — Добро пожаловать в будущее полетов Хогвартса.

В помещении стояли метлы. Много метел. Очень разных. Некоторые с виду были нормальными, другие напоминали просто пучок прутьев, кое-как привязанных к древку. Одна метла явно была собрана из двух разных половинок и, судя по всему, конструкция держалась на волшебной резинке.

— Они… летают? — с опаской поинтересовался Псовский.

— Если повезет — да. А если не повезет — то летают ученики. Без метлы. А вообще-то, директор, — с очень невинным выражением лица произнесла Минерва Макгонагалл, — вам стоит убедиться лично. Выберите любую. Абсолютно любую. И полетайте.

— Но… — Алексей Игнатьевич решительно не хотел пытаться полетать на какой то палке: для него полеты на метлах ассоциировались исключительно с Гоголем и чертями. — Я вам верю, Минерва. Целиком и полностью. Зачем мне…

— Чтобы не просто верили, а знали. Действуйте, директор.

— Минерва… вы уверены, что это не одно из тех предложений, от которых лучше отказаться?

— Вполне. Я же не прошу вас играть в квиддич, просто — немного полетать.

Алексею ничего не оставалось, кроме как сделать шаг вперед и взять первую попавшуюся метлу. Наощупь это была обычная деревяшка с чуть шершавым древком, с виду она напоминала старый черенок от лопаты с привязанными к нему неухоженными разномастными прутьями.

Под пристальным, почти пылающим энтузиазмом взглядом Макгонагалл, Псовский вышел на поле, ощущая себя, как человек, которого только что уговорили прыгнуть с тарзанки без веревки.

— Ну, давай, покажи, на что ты способна, — пробормотал Алексей и отпустил метлу из руки.

Та зависла рядом, на высоте примерно полуметра от земли, и слегка дрожала. Вибрация была неприятная, как у китайского генератора на дизеле, который вот-вот развалится, но при этом почему-то все еще работает.

Псовский посмотрел на метлу, потом — на Минерву Макгонагалл. Та стояла рядом, скрестив руки, с очень предвкушающим выражением лица.

«Ну что ж, — подумал Алексей Игнатьевич, настраивая себя, — это просто… необычный байк. Странный. Летучий. Без колес. Без руля. И вообще, какого черта я творю?»

Он привычным, байкерским движением перекинул ногу через древко, умостился на палке, которая почему-то ощущалась как седло, и мгновенно принял нужную посадку: центр тяжести — чуть вперед, спина — прямая. Как будто не на метле, а на обычном городском мотоцикле.

Ошибка номер один. Вероятно, следовало воспринимать эту палку как спортбайк, на котором сейчас предстоит выход из крутого поворота на мокром асфальте. Хотя нет, первой ошибкой было то, что он вообще поддался на провокацию Минервы.

Метла взвизгнула (или это был ветер?) и без всякого предупреждения взмыла вверх. Псовский чуть не упал, но рефлексы бывалого мотогонщика сработали — он прижал колени, наклонился вперед и сжал ручку. У него вылетела пара нелитературных слов, в том числе редкое «блджад!», которым он пользовался исключительно в ситуации с полной потерей сцепления на серпантине.

Снизу раздавался отчаянный голос Макгонагалл:

— АЛЬБУС, ПОДТЯНИ НОСКИ!!! ПОДУМАЙ ВПРАВО!!! НЕ НАКЛОНЯЙСЯ ТАК!!!

Метла неслась как проклятая: рывками и с заносами. Она то резко взмывала вверх, то делала «мертвую петлю», то пыталась свернуть направо, но потом внезапно передумывала. Алексей схватился крепче за ручку, прижавшись к древку всем телом. Порыв ветра чуть не скинул его вниз, борода предательски лупила по лицу. Метла упрямо неслась вперед, не реагируя на команды, и закладывала виражи на грани здравого смысла. Псовский вцепился в рукоятку, мысленно прокручивая, как на чертовом байке можно было бы справиться с подобным.

— Управление, — процедил он сквозь зубы. — Здесь должно быть хоть какое-то управление.

Попытался сместить вес тела чуть назад — как будто выравнивает байк в прыжке, предварительно сбросив газ. Метла дернулась, неохотно, но послушалась. Затем — наклон влево: проверка отклика. Ответ был, мягко говоря, запоздалым: только через секунду ее дернуло вбок, чуть не выкинув в боковое сальто.

— АХ ТЫ Ж… НОРМАЛЬНОГО РУЛЯ ЖЕ НЕТ!

Псовский понял, что здесь, как и на двухколесных безумцах без ABS и стабилизации, главное — интуитивная связь: метла слушается мыслей и тела, как спортбайк слушается центра тяжести. Только в отличие от байка, это создание имело собственное мнение о маршруте и понятие «вверх» иногда трактовало весьма вольно.

Внезапный поворот. Рывок вправо. Петля. Алексей чуть не слетел, удержавшись только потому, что в свое время тренировался на Yamaha R1, на которой без должной реакции делать нечего.

— Спокойно, спокойно Лёха… мышление — как сцепление. Вес тела — как руль. Центр тяжести — твой якорь.

Он начал думать: «направо» — и наклонялся туда же. Метла слабо, но реагировала. Пара корректировок — и наконец ответ. Пусть с задержкой, но связь есть.

И вдруг — резкий провал.

— Что за…? — пробормотал Псовский и рискнул посмотреть назад.

Из помела высыпались прутья.

— ДА ВЫ, БЛИН, ШУТИТЕ, ЧТО ЛИ?! — заорал Алексей.

Метла потеряла последнюю устойчивость и начала вибрировать все сильнее. Псовский понял: дело дрянь. Все, как с байком с пробитой вилкой и без тормозов на горной дороге: держись, рассчитывай инерцию и не паникуй.

Но тут он осознал: они уже летят не над полем. И не над замком. Последнее, впрочем, было к лучшему.

Внизу простиралась бескрайняя зелень Леса.

— Только не вниз, только не…

Метла его мольбы проигнорировала и начала падать.

Это было не пике и даже не «глайд». Падение.

Алексей начал гасить скорость всеми возможными средствами — телом тормозил воздушный поток, наклонялся назад, вспоминал базовые законы физики, аэродинамики и выживания на советских «Уралах». Ничего не помогало.

Земля приближалась очень быстро. Алексей резко перевел центр тяжести назад, как перед экстренным торможением, вытянул ноги вперед, словно пытаясь «приземлить» мотоцикл. Метла, пытаясь обмануть гравитацию, в последний момент начала притормаживать.

Удар. Сначала о ветки. Потом — о землю.

Псовский лежал на спине, уставившись в небо.

— Жив. Твою мать… жив!

Он медленно поднялся, крепко сжимая остатки метлы. Помело отлетело куда-то в сторону, древко треснуло и раскололось пополам.

— Минерва… — пробормотал Алексей, глядя на еле виднеющиеся за кронами деревьев башни Хогвартса, — … вы были правы: у нас серьезные проблемы с транспортом.

Псовкий мрачно осмотрелся по сторонам. Вокруг простирался бескрайний лес, который Филч почему-то называл Запретным, и до замка было ой как не близко.

Лес был справа, лес был слева, впереди и сзади — повсюду простирался чертов лес. Да не просто лес — Лес, с заглавной буквы и со всеми полагающимися прилагательными: огромный, величественный, дремучий и волшебный. Деревья были настолько высоки, что, закинув голову вверх, Псовский видел только их переплетенные кроны. Толстенные стволы, казалось, не смогли бы объять руками и три человека, а кора выглядела не просто старой, а древней. Кое-где пробивался мох, воздух стоял влажный, насыщенный ароматами земли, травы, хвои, и чего-то еще — необъяснимо волшебного. Казалось, Лес дышал и, возможно, слушал.

А еще Лес был полон звуков: где-то далеко щебетали и посвистывали птицы, жужжали насекомые и невидимый дятел пытался пробить особо неуступчивую ветку. Это все Алексею было знакомо, привычно и даже нравилось. Не по душе ему было другое. Чуткий слух уловил шелест многочисленных лап, скрип древесины, словно дерево тянулось и зевало, и редкое, гулкое эхо, совсем не привязанное к направлению: как будто сдвинулось где-то нечто действительно большое.

«Вот и оказался я в этом самом Запретном лесу, — мрачно подумал Псовский. — Без связи, без транспорта и без понятия, что здесь вообще водится и чего мне бояться. Классика попаданца».

Мужчина поднял голову. Сквозь листву кое-где проглядывали шпили башен Хогвартса — далекие, едва различимые. Уловить направление можно было, но только чисто теоретически: кроны деревьев то немного раздвигались, то снова смыкались, и башни исчезали из поля зрения, будто дразня его: «не туда идешь, старина».

— Залезть бы куда повыше… — пробормотал Алексей Игнатьевич, окидывая взглядом ближайшие деревья. — Ну да. Конечно. Легко сказать.

Он мрачно хмыкнул. В теле Дамблдора, да еще и после падения с высоты, прыгать по веткам было бы примерно так же разумно, как пытаться ремонтировать электропроводку, стоя босиком в луже воды. Псовский оперся рукой на ближайшее дерево, ощущая, как болит отбитая поясница и тянет правая нога. Счастье и чудо, что вообще обошлось без существенных травм.

«Нет, разведка сверху не вариант», — отверг Алексей Игнатьевич заведомо провальный план.

— Ладно. Башни — там. По крайней мере, я так думаю. Значит, идем.

Путь вперед был непростым. Приходилось перешагивать через корни, обходить поваленные деревья, иногда пригибаться, чтобы пройти под низко свисающими лианами. Временами под ногами похрустывали какие-то ветки, несколько раз Алексей слышал шорохи сбоку, как будто за ним кто-то шел, но оборачиваясь, он видел кругом только уже привычный Лес.

Псовский шагал осторожно, но уверенно, когда внезапно пространство впереди него засверкало.

Это не было похоже ни на солнечный луч, ни на вспышку — скорее уж на то, что воздух прорезала серебристая искра, которая вдруг сложилась в форму… кошки. Полупрозрачная, сверкающая, она бежала вперед, оставляя за собой легкое свечение, будто дорожку из звездной пыли и лунного света. Лапы ее не касались земли.

— Ох, твою ж…

Алексей моментально сделал шаг назад и, без лишней суеты, снял с плеча половину древка метлы, которое благоразумно прихватил с собой. Как раз на такой вот случай. Вес не сильно большой, баланс — сносный. Не бейсбольная бита, конечно, но в бою с блестящей зверушкой сгодится.

«Что это за чертовщина?! Иллюзия? Демон? Энергетическая галлюцинация? Чудо-кот из Ада?» — пытался понять Псовский, внимательно следя за приближающейся животиной и прикидывая, как бы ее прихлопнуть с одного удара.

Кошка приближалась. Легко, грациозно, как будто ей и положено бегать по воздуху. Глаза ее горели, как два фонарика в тумане. Свет был мягкий, но ощутимый.

Мужчина напрягся. Он уже собирался перехватить древко поудобнее, как вдруг кошка остановилась, не добежав всего пару метров, и… заговорила. Очень, ну просто очень знакомым голосом.

— Альбус! — вещала Макгонагалл с явственно различимыми нотками паники. — Альбус! Ты жив? Ты цел? Мерлина ради, где ты?!

— Минерва?! — охнул Псовский, чуть не выронив остаток метлы.

— Отправь патронус! Повторяю: ОТПРАВЬ ПАТРОНУС! Сообщи, где ты!

Кошка задрожала, по призрачному телу прошла едва заметная рябь.

— Если не получится, — продолжила говорить заместительница директора, — то знай: мы и так идем. Северус с Филиусом уже пытаются определить нужное направление, Помона пробует договориться с Лесом. Держись!

Кошка мигнула, дернулась и… рассыпалась на множество искрящихся пылинок, которые пропали, даже не успев коснуться земли.

Алексей остался стоять, как вкопанный. Подождав немного, но так ничего больше и не дождавшись, он медленно выдохнул.

— Ага… Значит, это, видимо, и был патронус. Ладно. Кошка из света — это патронус. Запомним. Телепатическая срочная почта. Кто б сомневался, что кроме сов здесь все-таки что-то еще есть.

Мужчина присел на ближайший корень, на добрый метр выходящий из-под земли, и уставился вперед. Теперь казалось, что лес стал чуточку светлее. Или же это просто осознание того, что коллеги все-таки ищут своего блудного директора, немного ослабило напряжение. Псовский усмехнулся. Его даже немного распирало от гордости за хогвартских деканов.

— Все-таки… не бросили. Ищут. Переполошились. Блин, даже Снейп что-то там «магичит». Неплохо, Лёха.

Он встал, покрутил в руках древко.

И что теперь? Идти? Рискованно. Кто знает, как работает это их «магическое наведение». Вдруг искомому объекту нельзя двигаться, чтобы не сбить творящееся колдунство? Пойдет он отсюда в сторону Хогвартса, а деканы собьются, да и побегут по ложному следу. Стоять? Тоже риск. Хороший да безопасный лес Запретным не назовут.

— Думай, Лёха, думай…

Он осмотрелся. Место, где его настигло сообщение от Минервы, было относительно неплохим: небольшая полянка, поваленное дерево, плотный куст у спины, небольшой выступ, на который можно встать — так, чтобы быть чуть выше травы, которая произрастала здесь в немыслимом количестве и была достаточно высокой, доходя мужчине до колена. Если что — обзор есть, импровизированная «точка». Змею или еще какую пакость должен успеть разглядеть.

«Ладно, — решил Псовский. — План «Табуретка»: сидим, не высовываемся, не двигаемся, но и не дрыхнем. Ждем поддержку».

Пока Алексей устраивался на выступе, небо окончательно посерело. Свет, пробивавшийся сквозь листву, становился все тусклее и тусклее. Тени в лесу стали гуще и плотнее, как-то незаметно начали исчезать звуки. Сначала перестали щебетать птицы. Потом стихли кузнечики. Потом — вообще все. Псовский уловил это не сразу. Просто в какой-то момент понял: шум исчез. Никаких щебетаний, шелеста крыльев, криков. Только напряженная, гулкая тишина, из которой — откуда-то справа — снова пришел тот самый звук.

Сначала слабый, как будто кто-то царапал пальцами по внутренней стороне черепа. Потом все громче. И четче.

Шелест.

Шорох.

Сухое, быстрое цоканье множества лап.

Алексей напрягся всем телом. Сердце, которое уже немного успокоилось после полета на сумасшедшей метле, падения и встречи с непонятным патронусом, снова забилось учащенно. Мужчина инстинктивно отступил на шаг назад, встав вплотную к кусту.

Их появление не было молниеносным. Напротив — они выходили из леса плавно, без суеты, в молчаливом согласии и пугающей слаженности. Сначала один. Огромный. Потом второй, чуть поменьше. И третий. За ними — еще и еще.

Гигантские пауки.

Нет, не просто большие — монструозные. Каждый из них легко возвышался над Псовским метра на полтора. Их тела были обтекаемыми, но плотными, с тускло блестящими хитиновыми панцирями, черными, как уголь. Громадные, выпуклые глаза поблескивали мрачным фиолетовым светом. Жвалы выглядели как пара кузнечных клещей, способных перекусить не только кость, но и бронелист.

Алексей напрягся, судорожно просчитывая варианты. Стоять — значит сдохнуть. Бежать — сдохнуть еще быстрее.

«Шесть. Нет… восемь. Девять. ДЕСЯТЬ. МАТЬ ВАШУ!»

Пауки растянулись полукольцом, надвигаясь слаженно, молча и методично.

— А ну стоять! — рявкнул Псовский инстинктивно.

И тут случилось то, чего он совершенно не ожидал. К его удивлению, пауки… действительно остановились. И через мгновение один из них — самый крупный, ответил:

— Стоим.

— Стоим-смотрим, — добавил второй.

— Смотрим на тебя. Один. Один — хорошо.

— Один вкусный.

Пауки заговорили. Хором. На человеческом языке. Скрипуче, косноязычно, но внятно. Псовский моргнул. Потом еще раз. Потом очень медленно произнес:

— Вы что, говорите?

— Говоооооорим, — протянул первый паук. — Говорим. С тобой. Говорим с едой.

Сердце бешено колотилось, но в голове у Псовского был ледяной порядок.

«Если с ними можно говорить — надо говорить. Даже если словарный запас у них, как у Эллочки-людоедки».

— Я… не еда, — быстро ответил Алексей, сжимая крепче древко метлы. — Понял? Не. Еда.

Пауки переглянулись. Послышались скрипы, чавканье, переливчатое посапывание.

— Теплый. Двигается. Не Хагрид. Значит — еда, — выдал другой паук, помельче.

Все пауки согласно закивали.

— Я — не еда, — отчеканил Псовский. — Я… директор. Как Хагрид. Только… выше по званию. Старший Хагрид.

— Ты — еда.

— Хагрид — дает корову.

— Дает поросенка.

— Хороший.

— Смешной.

— Большой.

— А я… тоже большой! И… очень невкусный! — попытался выкрутиться Алексей Игнатьевич. — Сухой! Жесткий! Старый! Хрящи и седина!

Пауки ничего не ответили и начали приближаться. Медленно, но полукруг стал сжиматься.

— Эй, — сказал Псовский, повышая голос, — а ну-ка стойте! Стой! Я сказал — СТОЙ!

Один паук запнулся. Другие замерли. Похоже, командный тон сработал.

— Погодите. Так почему Хагрид не еда? — попробовал потянуть время Алексей Игнатьевич.

Пауки снова переглянулись. Несколько секунд слышалось жужжание, стрекот, щелканье жвал, и один из них произнес:

— Арагог — папа. Был в коробке. Хагрид спас.

— Хагрид нашел Мосаг. Жену Арагогу. Подарок, — вступил в диалог еще один паук.

— Мы — сыны Арагога и Мосаг, — наконец заговорил самый крупный, словарный запас которого, видимо, был побольше. — Хагрид — наш друг. Друг всех акромантулов. Хагрид хороший. Он — не еда. Все другие — еда.

— Даже дети? — уточнил мужчина. — Дети — тоже еда?

— Любое мясо — еда.

Алексей медленно обвел взглядом поляну, забитую гигантскими пауками — акромантулами. У него у внутри поднималась холодная, дикая ярость. Лесничий-полудурок развел в лесу стадо полуразумных, но абсолютно неконтролируемых мясоедов, у которых вся моральная система: «если не Хагрид — еда».

«Коробку он какую-то открыл. Паучьему монстру — жену нашел. Подарил любовь. Да ты, срань господня, Купидон хренов!»

— Это ж… гений-зоолог, мать его, — процедил он сквозь зубы. — Развести стаю тварей с интеллектом цыпленка и посадить их под боком у сотен школьников. Которые, кстати, не Хагрид. И не приносят поросят. Супер. И это что, всех устраивает? Всех?!

Псовский поднял взгляд к кронам и вдруг понял: все. Если он сегодня выживет, то больше не будет сторонним наблюдателем. Он больше не будет просто смотреть, записывать и подшучивать. Он будет менять все к чертям собачьим.

Пауки, не обращая внимания на его тираду, снова зашевелились. Время переговоров — и утоления любопытства — подошло к концу. Их многочисленные фасеточные глаза поблескивали в темноте, фиксируя любое движение и считывая сигналы. Спустя всего несколько секунд акромантулы разом, как по команде, двинулись вперед.

Псовский резко отшатнулся, проклиная все на свете. Особенно — гравитацию, Лес и идиота Хагрида. Он вцепился в древко метлы, как в единственную надежду, хотя прекрасно понимал — это не оружие. Это — деревяшка. Кривоватая. Переломанная. И максимум, чем она может сейчас помочь, это оттянуть неминуемое.

Алексей бросился вбок, перекатываясь, насколько позволяло тело Дамблдора. Колени хрустнули, поясница тоскливо заныла. Прострелило лопатку — чисто чтоб жизнь медом не казалась. Мешала и борода — зараза путалась, цеплялась за ветки, залезала в рот и не давала нормально смотреть по сторонам.

«Отрежу к чертям! Первым делом! Как только выберусь!» — мысленно орал Псовский.

Прыжок — перекат — назад! Один из пауков не успел затормозить и проскочил мимо, промазав жвалами буквально на сантиметры. Алексей, не думая, размахнулся и со всей дури врезал ему древком по лапе. Послышался мерзкий хруст, паук взвизгнул и завалился набок. Тотчас из-за него вынырнул второй и попытался схватить Псовского боковыми лапами.

— Не дождетесь! — завопил Алексей, подхватывая с земли первый попавшийся камень и метнул в морду твари. — Я не еда!

Камень попал в один из выпуклых фасеточных глаз. Паук заорал. Да, именно заорал — и отпрянул.

Акромантулы атаковали хаотично, мешая друг другу, и перекрывая собственными крупными телами подходы к Псовскому. Двое подбитых пауков временно передислоцировалась на противоположный край поляны, зализывая раны, еще двое издали пытались заплести свою добычу паутиной. Алексей не знал, кого и благодарить, но ему очень повезло: акромантулы стояли почти друг напротив друга, а потому, когда Псовский вовремя нырнул в сторону, и сверкающая в полумраке паутина пролетала мимо, она попала в самих пауков. Те завизжали, заметались, запутавшись в собственных сетях намертво, и выбыли из драки.

«Двоих из строя вывел. Осталось восемь. Нереально».

Алексей пытался двигаться: шаг вбок, бросок, наклон, перекат. Его движения были неуклюжи из-за возраста тела, но он держался. Из последних сил, через боль, через липкий страх. Держался и понимал, что это была не победа, это была отсрочка смерти. Тяжело дыша, мужчина уже почти чувствовал, как силы покидают его. Доставшееся ему тело, каким бы могущественным ни было в магическом смысле, совершенно не предназначалось для таких марш-бросков, прыжков и драки с многоногими монстрами.

Три паука, самые крупные, взяли его в треугольник. Псовский отступил к дереву. Слева и справа — лапы. Перед ним — жвалы, шевелящиеся в предвкушении.

Алексей стиснул зубы. Вот и все.

И тут… в его груди что-то взорвалось. Он почувствовал, будто внутри разгорался пылающий костер. Жар пошел по венам. Воздух вокруг задрожал. Псовский чуть не упал на колени от неожиданной боли, но все же удержался на ногах.

И в этот момент трое ближайших акромантулов — те, кто почти схватил его — вспыхнули. Прямо как спички. Они загорелись ярко-желтым, слепящим пламенем, словно их облили бензином и подожгли. Через пару секунд от троицы остались лишь груды серой, медленно остывающей пыли.

Псовский остолбенел.

— Что… это… было?..

Поляну накрыла тишина.

Алексей стоял, тяжело дыша, с расширенными зрачками, не веря в то, что только что произошло. Тело сотрясала дрожь, в голове пульсировала пустота. Руки были ватными, ноги подкашивалось. Он чувствовал себя как разряженная батарейка. Как будто вместе с этим всплеском из него вытянули половину жизни.

Пока мужчина судорожно пытался отдышаться, остальные пауки — выжившие и не скованные собственной паутиной — замерли. Все они оказались на краю поляны: напуганные, ошарашенные, и будто бы обескураженные смертью троих своих сородичей. Пятясь и кружась, они отступили, растерянно щелкая жвалами.

Псовский, понимая, что у него появился призрачный шанс на спасение, но сил уже не осталось, и этот непонятный выброс он повторить точно больше не сможет, хрипло, на пределе выкрикнул:

— Это… предупреждение! Хотите так же? Кто следующий?!

Ответа от пауков не было, но один из них — самый крупный и, похоже, вожак — снова бросился вперед. Остальные последовали за ним.

Алексей приподнял руку, пытаясь запугать:

— Я сожгу вас! Всех вас! Я…

Правда, как осуществить свою угрозу, Псовский не знал.

Пауки продолжали надвигаться на Алексея. Главный из оставшихся акромантулов — огромный, с массивным панцирем и почти полуметровыми жвалами — был уже в пяти шагах от замершего неподалеку от дерева мужчины. Он поднялся на задние лапы и изогнулся, как готовящийся к броску волк. На этот раз, это точно был конец.

Швввфф!

Что-то просвистело мимо уха Псовского и впилось акромантулу прямо в открытое и беззащитное сейчас брюхо. Алексей оторопело посмотрел на оперение стрелы, застрявшей в теле паучьего монстра. Мужчина едва успел отпрянуть в сторону, встав вплотную к дереву, прижавшись спиной к коре, как следом за первой стрелой в паука полетела целая гроздь смертоносных стальных жал. Акромантул взвизгнул, забился… и рухнул замертво, практически к ногам Псовского. Оставшиеся пауки, завидев того, кто так своевременно пришел на выручку их добыче, кинулись врассыпную. Один зацепил по пути опутанных паутиной собратьев и волоком утащил их за собой в лесную чащу.

Алексей рискнул выглянуть из-за своего убежища и посмотреть на тех, кто пришел ему на помощь. Да и на помощь ли?

Сзади, на краю поляны, стояли… кентавры. Полулюди-полукони. Высокие, мускулистые, с луками в руках, они вызывали у Псовского не меньший диссонанс, чем говорящие гигантские пауки или неопознанные светящиеся объекты, вещающие голосом заместительницы директора Хогвартса. Один из кентавров, черноволосый, с пронзительным взглядом раскосых глаз, кивнул Алексею:

— Альбус Дамблдор… Вы, похоже, выбрали не самое удачное место для прогулки.

— Спасибо, — поблагодарил Псовский, вытирая ладонью лоб. — Вы появились очень вовремя. Прямо… как никогда вовремя.

Кентавр кивнул.

— Мы рады были помочь, Альбус Дамблдор. Но помощь не отменяет проблемы. С акромантулами пора что-то делать. Люди развели этих созданий. Люди их сюда выпустили. Пусть люди теперь и разбираются.

— Эээ… — протянул Псовский, не зная как обратиться к кентавру.

Тот, казалось, понял его затруднение, потому как хмыкнул и продолжил:

— Я — Бейн, директор, если вы вдруг запамятовали. Акромантулы голодны и не различают, кого едят. И их слишком много. Несколько наших, из тех, кто ходил поодиночке, были убиты. Один из жеребят исчез бесследно. Единорогов стало меньше. Лес страдает. Баланс нарушен. Мы посылали письма в Хогвартс, мы предупреждали. Вы молчите. Люди собираются исправлять то, что натворили?

— Я не видел письма. Ни одного. Клянусь, — ответил Алексей Игнатьевич, мысленно отмечая, что действительно не видел пока никаких сообщений о хищных пауках. Хотя, конечно, он еще не успел разобрать всю корреспонденцию.

Кентавры переглянулись. Несколько секунд они смотрели на него пристально, потом Бейн снова заговорил, и голос его звучал заметно теплее:

— Вы говорите правду.

Алексей невольно отметил: у этих парней, кажется, встроенный полиграф. Значит, нужно было очень внимательно отнестись к тому, что он будет говорить. Да и в целом информация о том, что в этом мире есть те, кто может запросто отличить правду ото лжи была важной. Конечно, Псовский человеком был достаточно прямым и предпочитал говорить правду или не говорить вообще, но в нынешних обстоятельствах, когда на кону стояла его новая жизнь, следовало соблюдать разумную осторожность.

Кентавр, стоящий рядом с черноволосым вожаком, хмыкнул:

— Тогда директор слаб, если не знает, что творится у него за порогом.

Бейн бросил на собрата косой взгляд, но не возразил.

— Что ж, теперь вы знаете. И молчать больше не можете, — сказал он.

— Я и не собирался, — ответил Псовский.

Бейн на секунду посмотрел в небо, где между ветвями уже тускло проглядывалась россыпь звезд.

— Пауки вышли за пределы своего гнезда и своей территории. Они охотятся без меры. И люди… — продолжил он. — Люди, что заходят в Лес… они больше не возвращаются. Раньше было иначе. Сейчас голод ведет акромантулов, не память. И разум их тонет в нем.

Псовский кивнул, сжав челюсти.

— Это не останется без ответа.

Обстановка стала более дружественной. Копыта кентавров больше не топтали землю нервно, луки опустились, и все немного расслабились. По крайней мере, насколько может расслабиться существо, в чьих венах течет и лошадиная кровь, и тысячелетнее недоверие к людям.

— Знайте, Дамблдор, — вновь заговорил Бейн и чуть прищурился, глядя куда-то расфокусированным взглядом, — когда Юпитер войдет во Второй Дом, а Сатурн склонится к Ориону, воздух станет плотным, как ткань. То, что назревало долго, сдвинется с места. Не все встретят перемены с радостью, но перемены эти принесут плоды, которых давно ждали. Марс более не ярок.

Псовский молча смотрел на кентавра, понимая, что ничего не понимает, но чувствуя, что под этими словами — что бы они ни означали — скрывается нечто важное.

— Спасибо, Бейн, — лаконично сказал он. — За все. И за то, что не дали умереть.

— Мы проводим вас до края леса, — отозвался кентавр. — До места, где снова начинается путь человека. А путь судьбы… вы уже начали.

Псовский молча кивнул в ответ на загадочное пророчество Бейна, не пытаясь даже осмыслить сказанное — хватит с него на сегодня. Но, по иронии, именно это движение головы стало той самой пресловутой последней каплей.

Борода.

Эта чертова борода.

Как назло, она опять лезла в глаза, цеплялась за воротник мантии, мешала дышать, липла к щеке. Она была всюду. И сегодня, в пылу боя, при каждой попытке выжить — она была рядом. Висела, цеплялась, вилась, дергалась. Она зачесалась в момент наибольшей концентрации, зацепилась за ветку при попытке спастись от пауков, прилипла к губам, когда он пытался отдышаться, а сейчас снова вылезла вперед, словно хотела послушать, что скажет кентавр.

— Все, — пробормотал Алексей, — с меня хватит.

Псовкий дернул себя за бороду.

— Бейн? — сухо произнес он, показывая на нож, висевший у кентавра на поясе. — Простите, а можно ваш кинжал буквально на мгновение?

Бейн удивленно приподнял бровь. Затем, без слов, отвязал от пояса изогнутое лезвие в ножнах и протянул его Псовскому рукоятью вперед. Алексей взял оружие, отошел на пару шагов, схватил бороду в кулак и… со злостью и с невыразимым удовольствием отрезал ее к чертям! Не всю, нет. Только ту часть, что мешалась, лезла в лицо, цеплялась за все подряд. Осталась слегка неаккуратная полоса длиной в пятнадцать-двадцать сантиметров — привычная, знакомая, байкерская.

Клочья серебряных волос упали на землю.

— Гораздо лучше, — пробормотал Алексей, возвращая ошарашенному Бейну позаимствованный нож.

Кентавр посмотрел сначала на бороду на земле. Потом на Алексея. Потом на нож. Но ничего не сказал.

И тут лес вздрогнул.

Прямо с небес, с глухим гулом и резким посвистом, над поляной пронесся струящийся поток черного дыма, четко и уверенно направляясь к ним. Он двигался быстро, вихлял, скручивался, пробирался между деревьями, внутри него что-то шевелилось, тень сдвигалась, словно живое существо. А затем, в один миг, дым вытянулся в узкую струю, спикировал вниз, ударился о землю и с громким хлопком обернулся в человеческую фигуру.

Через секунду на поляне стоял Северус Снейп собственной злобной персоной.

С мантией, развевающейся за спиной, что при полном отсутствии ветра выглядело странно и зловеще, с непроницаемым лицом и палочкой в руке, смотрелся он очень эффектно и пафосно. Слегка пригнувшись, Снейп встал в боевую стойку, будто собирался испепелить здесь все, что шевелится.

Спустя несколько мгновений, рядом с ним материализовался и Филиус Флитвик. Невысокая фигура декана Рейвенкло с невероятной скоростью и грацией, словно серфя по воздуху, летела на чем-то, очень похожем на скейт без колес. Обычно веселый и невозмутимый, сейчас он выглядел очень угрожающе. Лицо сосредоточенное, палочка в руке, и, что поразительно: на плече у него сидела огромная кошка.

Летающая доска зависла над землей, Флитвик ловко спрыгнул и приземлился на обе ноги. В тот же миг кошка соскочила с его плеча, крутанулась в воздухе и — превратилась в женщину.

Минерву Макгонагалл.

Вся в движении, готовая к битве, острая, как кинжал, с идеальной осанкой и вытянутой палочкой, она мгновенно заняла позицию рядом со Снейпом и оглядела поляну ястребиным взглядом.

Псовский застыл, распахнув глаза.

«Мать моя женщина… — изумился и одновременно восхитился Алексей. — Да это же прямо-таки «Мстители: преподавательская война».

А потом из-под земли, прямо из-под корней, с хрустом, с легким гулом и ритмичным подрагиванием леса, начала подниматься массивная древесная платформа, сплетенная из живых корней. Они раздвигались, расходились, сплетались вновь, а на вершине, как на пьедестале, стояла Помона Спраут.

В одной руке у нее вилась лиана, до боли напоминая хлыст. В другой женщина держала дубинку, похожую на огромную плодовую ветку. У ее ног, словно щупальца, сжимался и разжимался клубок растений. Лес слушался Помону.

Псовский в полнейшем шоке смотрел на своих новых коллег.

— Я… обожаю этот коллектив.

— Где враг? — спросила Спраут.

Вокруг нее извивались лианы, как хищные змеи, готовые вцепиться в любого.

— Уже нет, — отрицательно покачал головой Алексей, с опаской посматривая на хогвартских деканов. — Ну, по крайней мере, временно нет.

Псовский подумал, что за этот бесконечно длинный, насыщенный событиями день, кажется, разучится удивляться.

— Вот уж от кого не ожидал, — пробормотал он, глядя на Помону с легким недоверием и уважением. — И это я еще недавно считал, что она — самый безобидный человек.

Минерва, впрочем, реплику Дамблдора об отсутствии врагов не услышала. Заметив кентавров, по-прежнему вооруженных луками, хоть те и были опущены, она среагировала мгновенно:

— Отойди от Альбуса! — рявкнула Макгонагалл, делая шаг вперед, — руки в воздух, копыта — туда же!

— Минерва, стой! — произнес Псовский. — Все нормально! Они — друзья!

Кентавры зашевелились, но оружие не вскинули. Минерва Макгонагалл, прищурившись, взглянула на Бейна. Потом на Дамблдора. Потом снова на Бейна. И, наконец, нехотя, опустила палочку.

— Вы уверены, Альбус?

— Да. Он меня спас. Все они. Мы… поговорили.

Ситуация наконец начала проясняться. Макгонагалл подошла ближе. Кентавры стояли молча, сохраняя недовольно-отстраненное выражение лиц. Флитвик, прищурившись, наблюдал и запоминал.

Снейп, никак не комментируя происходящее, но тоже убрав волшебную палочку, подошел к туше мертвого акромантула и вежливо обратился к Бейну:

— С вашего позволения. Это… бесценный ингредиент.

Кентавр едва заметно кивнул.

Северус присел, вытащил откуда-то из мантии флакончик, затем серебряный нож и принялся с методичной ловкостью сцеживать яд. Взгляд его скользнул в сторону кучи пепла.

— Это что?

— Бывшие пауки, — коротко ответил Алексей.

Снейп издал звук, очень похожий на «ммм», который можно услышать у химика при обнаружении нового элемента. Он аккуратно собрал пепел в банку, плотно закрыл крышку и улыбнулся — по-снейповски, то есть очень слабо и зловеще.

Макгонагалл наконец смягчилась. Она подошла к Псовскому, внимательно оглядела его, отметив и обгоревшую одежду, и кривовато обрезанную короткую бороду, и в целом очень потрепанный вид.

— Слава Мерлину, директор, вы живы! — с облегчением выдохнула она. — Отвратительная была идея — предложить вам полетать.

— Отличная была идея, — хмыкнул Псовский, отмечая про себя, что если бы не этот безумный полет, то он бы еще долго не решался на кардинальные перемены, которые теперь ожидают Хогвартс.

Он оглянулся на кентавров, которые общались с Помоной, Флитвиком и даже слегка со Снейпом и кивнул — все к лучшему.

Пока деканы здоровались с кентаврами, обмениваясь с ними дипломатическими и не очень фразами (Помона вела вежливую беседу о «биоравновесии леса», Снейп, ненадолго оторвавшись от разделывания мертвого паука, что-то тихо выпытывал у Бейна, а Флитвик с интересом разглядывал копыта ближайшего кентавра и, кажется, собирался завести лекцию о гравитации) Псовский переговаривался с Минервой.

Макгонагалл внимательно изучила его взглядом, будто сверяясь с каким-то своим внутренним списком.

— Вы, директор, выглядите… хуже, чем обычно, наконец произнесла она.

— Благодарю, Минерва, — устало усмехнулся Алексей. — Именно этого и ждал от этого вечера — комплиментов.

Она хотела было сказать что-то еще, но не успела. Послышался громкий треск: что-то большое и тяжелое ломилось сквозь кусты, ломая ветви и давя молодые побеги. Все присутствующие на поляне моментально пришли в движение: напряглась Макгонагалл, снова выхватывая откуда-то из складок мантии палочку, вскинули луки кентавры, вскочил на свой летающий скейт Флитвик, приподнимаясь в воздух, а Снейп просто развернулся в ту сторону, откуда доносились звуки, и начал буравить тяжелым взглядом пространство.

— Эй! Кто тут?! Че за гвалт?! Вы чего тут устроили-то, а?! — раздался громкий, зычный голос, и на поляну вывалилась фигура, способная с легкостью затмить собой кентавров.

Человек, появившийся из чащи, был огромен («Метра три, никак не меньше», — мысленно прикинул Псовский и даже присвистнул про себя), в одной руке он держал взведенный арбалет, а в другой — зажженный фонарь.

Деканы Хогвартса моментально поскучнели и вернулись к своим делам: Флитвик — к разговору с кентавром, Снейп — к недоразделанной паучьей пакости. Минерва Макгонагалл, опустив палочку, поприветствовала незнакомца лаконичным:

— Хагрид!

Алексей Игнатьевич прищурился, по-новому смотря на появившегося гиганта. Был тот не только высок и массивен, но и изрядно волосат и небрежен в одежде. Из кармана его куртки торчали мотки веревки, в бороде запутались крошки еды, а выражение лица было одновременно и беспокойным, и наивным до крайности.

«Так вот ты какой, Хагрид-любитель паучьих монстров», — подумал Псовский.

— Эт че тут творится, я спрашиваю?! — громыхнул Хагрид, поводя арбалетом из стороны в сторону. — Че за шум, а драки нет?!

Глазами он быстро пробежался по поляне: Минерва, Спраут, Снейп, кентавры и… Дамблдор.

— Директор?! — ахнул Хагрид. — А я вас ищу-ищу! Говорят, в лесу вы! А я: не может быть, думаю! Директор, сам, в лесу! Один! Без меня! Никак-никак! А вон вы где!

Он быстро спрятал арбалет за спину, будто мальчишка, пойманный с рогаткой у витрины. Затем шагнул вперед, к Дамблдору, но взгляд его скользнул вбок и лесничий застыл.

Он увидел мертвого акромантула.

— ОЙ, НЕТ!!! НЕТ!!! НЕТ-НЕТ-НЕТ!!!

И с этим криком гигант, разметая всех на своем пути, побежал к туше, в которой торчали стрелы, и из которой Северус Снейп уже снова аккуратно сцеживал что-то в алебастровую баночку.

— Пошел прочь, Снейп! Прочь говорю! Не трогай! — рявкнул Хагрид, чуть не отбросив профессора зельеварения вместе с банкой.

— Я извлекаю ценный ингредиент, — хладнокровно прокомментировал слизеринский декан, даже не подняв головы.

Хагрид же рухнул на колени рядом с тушей. Руками обхватил останки, гладя по щетинистому панцирю, как по голове любимого пса.

— Бедненький… Миленький… Кто ж тебя?.. Да за что же?! — голос его сорвался и огромный мужчина горько, по-настоящему зарыдал.

Спустя некоторое время, достав из кармана большой клетчатый платок, лесничий трубно высморкался и громко вопросил:

— Кто это сделал?! Кто убил мою лапочку?!

Тут он заметил стрелы. Потом — кентавров. Потом — луки у них в руках. Картинка полностью сложилась у Хагрида в голове.

— Это вы?! Это вы убили его?! — возопил гигант, ткнув указательным пальцем в сторону Бейна. — За что?! Он ж никого!.. Он же добрый!

Бейн холодно посмотрел на него, не двигаясь.

— Мы защищались. И защитили других. Эти твари давно утратили контроль. Они убивают все живое и несут с собой только смерть.

— Какая смерть?! — взревел Хагрид, выпрямляясь во весь рост. — Вы просто их не знаете! У них душа есть! Они разговаривают, стихи любят! Один у меня «Песнь леса» выучил, наизусть! Они никого просто так не трогают!

Некоторое время Алексей молча наблюдал за тем, как Хагрид, размазывая слезы по щекам, гладит мертвого акромантула, бормоча бессвязные утешения. Гигант рыдал по монстру со жвалами и щетиной, как по погибшему родственнику.

Псовский вдруг понял: вот он, источник его головной боли на ближайшие годы.

«Лесничий. С арбалетом. С сердцем добрым, как у щенка. И с мозгами… тоже, как у щенка».

Он сделал шаг вперед, поднял руку, жестом остановив Минерву, которая уже собиралась сказать что-то, и спокойно и сдержанно обратился к Хагриду.

— Хагрид. Скажи-ка мне, пожалуйста… чем, по-твоему, питаются акромантулы?

Лесничий обернулся и хлюпнул носом.

— Ну… мясцом, конечно. Как все уважающие себя пауки. Они ж не травоядные.

— Мясом. Понятно, — кивнул Алексей. — А каким мясом?

— Ну, как найдут. Кабана там. Или кролика. Я иногда подкармливаю, чтоб не лезли куда не надо…

— Кабана, говоришь, — все еще тем же тоном произнес Псовский, — а если не найдут кабана? Или кролика. Или если Хагрид с задержкой обед притащит. Что тогда?

Лесничий пожал плечами. Потом, задумавшись, почесал затылок.

— Ну… тогда еще чего найдут, наверное. Лес большой, тут зверья всякого хватает.

— Зверья, — протянул Алексей Игнатьевия, чувствуя, что закипает. — А люди — это тоже зверье?

Гигант не сразу понял.

— В смысле?

— В том смысле, Хагрид, — наконец позволил себе сорваться Алексей, — что в понимании твоих миленьких лапочек любой теплокровный, не приносящий им поросенка и «не Хагрид» — это мясо. Я. Ученики. Минерва. Снейп. Вот даже Бейн с его ребятами. Все — мясо.

— Да не-е-е, — потянул Хагрид, мотая головой. — Они ж понимают. Я им рассказывал. Кто хорошие, кого есть не надо.

— И они так тронуты твоим рассказом, что сожрали несколько кентавров и пытались отужинать мною. Без специй, правда, но с энтузиазмом. — Псовский ткнул пальцем в пепел. — Вот, видишь? Трое. Были. И сгорели.

— Эт… вы их?

— Оно само, — буркнул Алексей. — Но не в этом суть. Суть в том, что мне повезло, и я жив. А завтра на моем месте окажется кто-то менее удачливый. Например, какой-нибудь лихой ученик, отправившийся прогуляться в лес всем запретам назло.

Хагрид попятился, потрясенный. Слова Великого человека Дамблдора били наотмашь прямо по наивной душе лесничего.

— Они ж… они ж не специально…

— Конечно не специально, «Я виноват лишь в том, что хочется мне кушать». Это аргумент, безусловно, — кивнул Алексей. — Вот только аргумент хреновый.

— Но… но это… не может быть… Они ж меня знают. Они же…

— Они знают тебя. Но весь остальной мир для них — как ты выразился — «что найдут».

Хагрид медленно сел на пенек. Массивное тело его вдруг стало выглядеть… старым и каким-то очень одиноким. Он покачал головой.

— Я ж… я ж хотел, чтоб у них семья была. Дом. А оно вон как…

Пока он переваривал случившееся, вперед шагнул Снейп.

— Прекрасная зоозащитная драма, — произнес он с легким ядом в голосе, — но позвольте, поинтересоваться: сколько их, Хагрид? Примерно. Сколько лапастых шевелится под боком у школы?

Гигант помолчал, явно ведя подсчеты в уме.

— Ну… много. Пара сотен, может. Они ж плодятся. У них ж цикл скорый. А лес большой. Им места хватает.

Повисла тишина. Флитвик посмотрел на Снейпа, тот — на Макгонагалл. Спраут побледнела, а Бейн опустил глаза.

— Пара сотен?! — выдохнули хором Минерва и Помона.

Флитвик, который до этого просто молча качал головой, теперь выпрямился и, впервые за вечер, стал выглядеть по-настоящему обеспокоенным.

— Если их так много, — медленно произнес он, — и если они уже начали выходить за пределы колонии, то здесь силами школы мы не справимся.

— А что вы предлагаете? — спросила Минерва Макгонагалл.

Филиус серьезно взглянул на нее:

— Вызвать Скримджера. Пускай пришлет отряд из аврората. Лучше сразу три группы — истребление, зачистка, магическое подавление. Если действовать быстро, можно удержать ситуацию под контролем. Если нет…

— …то скоро начнем терять учеников, — закончил Снейп, даже не моргнув.

Псовский вздохнул. Он чувствовал, что сейчас буквально упадет от усталости. А ведь еще предстояло вернуться к замку.

— Согласен, — сказал он, посмотрев на темное небо, — но это пока подождет. Хотя бы до завтрашнего утра. У всех разумных существ есть порог выносливости. Мы его давно перешагнули.

Алексей повернулся к кентаврам:

— Друзья, благодарю за все. Проводите нас до безопасной границы?

Бейн с достоинством склонил голову.

Все остальные начали собираться. Флитвик, угрюмо глядя вдаль, напевал себе под нос что-то, очень похожее на военный марш. Помона спустилась со своей корневой платформы, Снейп сложил склянки с ядом и пеплом в неизвестно откуда взявшуюся тканевую сумку, Минерва в последний раз смерила Хагрида изучающим взглядом. Тот все еще сидел на пеньке. Тихий и как-будто сломленный внезапным осознанием того, к чему привели его действия.

— Пойдем, Хагрид, — мягко сказал Псовский, останавливаясь рядом. — Разговор не окончен, но на сегодня — хватит.

Лесничий кивнул. Глаза у него были полны тревоги, но он шел молча. Подозрительно бледный, громадный и несчастный.

Хогвартс был отвратительно непростым замком. Анфилады коридоров скрывали за собой многочисленные сюрпризы, исчезающие комнаты вызывали раздражение, а внезапно появляющиеся то тут, то там ответвления, ведущие неизвестно куда, вообще не радовали. Короче говоря, Псовский благополучно заблудился.

Предыдущие дни были тем еще испытанием: полеты на метле, блуждание по Запретному лесу, встреча с акромантулами, вызов на следующее утро представителя аврората в лице рыжего и очень недовольного Скримджера, попытки объяснить ему, как же так вышло, что в непосредственной близости от школы оказалась гигантская колония особо опасных пауков, короткая беседа с обеспокоенным представителем власти (коим являлся уже знакомый министр Фадж), размещение в замке на время проведения зачистки Леса пары отрядов бравых вояк — все это дало понять Алексею Игнатьевичу, что просто явно не будет.

Были, конечно, и положительные моменты.

Во-первых, Хагридовы монстрики оказались зверушками ценными, а потому Псовский вступил в бойкую торговлю с Корнелиусом Фаджем и Руфусом Скримджером относительно той доли прибыли от продаж, которая должна достаться школе. Руфус стремился все отжать то ли Аврорату вообще, то ли себе в частности, Корнелиус ратовал за то, что все доходы должны отойти в казну Министерства (которое, разумеется, самое справедливое на свете, а потому самостоятельно выделит деньги всем нуждающимся как-нибудь потом), ну а Псовский просто понимал, что ему потребуется очень много средств, чтобы восстановить тут нормальный процесс обучения. Свою лепту в затянувшийся спор внесла присутствующая тут же госпожа заместительница директора Минерва Макгонагалл, своевременно или не очень напомнив, что у Хогвартса особый статус, а статус Запретного леса не установлен вовсе, и обсуждение зашло на второй круг.

Спор, надо сказать, получился жаркий.

— Я не понимаю, в чем вы вообще видите сложность, — с совершенно искренним недоумением разводил руками Корнелиус Фадж. — Лес, как ни крути, находится в ведении Министерства. Следовательно, и ресурсы в нем — достояние магического сообщества. А значит, все поступления — в казну. А уже оттуда, как положено, они распределяются… ну, куда нужно.

— Да-да, «куда нужно» — это мы уже проходили, — фыркнула Минерва, не глядя на него, и стряхнула с мантии невидимую соринку. — И позвольте-ка: с каких это пор Запретный лес находится в ведении Министерства?

— Я повторю, — с нажимом произнес Псовский, который, кажется, о принадлежности Леса, школы и пауков узнал уже больше настоящего Дамблдора, — колонию акромантулов обнаружили мы. На землях, которые, как бы вам ни хотелось думать иначе, фактически примыкают к школе и никак ни за кем не закреплены. Мы предоставили информацию, мы вас вызвали, мы же и приняли первый удар этой пакости на себя. Вернее, мы были вторыми, конечно же. Самыми первыми пострадали все же кентавры.

Все участники беседы синхронно поморщились: кентавров тут ни во что не ставили, и в учет жертвы с их стороны не принимались.

— Так! Моих людей чуть не съели во время предварительной разведки, — стукнул кулаком по столу Руфус Скримджер, грозно глядя на всю честную компанию из-под кустистых рыжих бровей. — Если уж и говорить о том, кто взял на себя удар, то начнем с того, что в лесу будет моя группа, и рисковать жизнями будут они. Ну и я, конечно, поскольку в отличие от некоторых, не прячусь за чужими мантиями, а сам выхожу в бой. Так что если кто-то хочет свою долю, пусть берет в руки палочку и идет с нами — в чащу.

Минерва сдвинула очки на кончик носа.

— Руфус, мы преподаватели, а не бравые авроры, — проговорила она холодно.

— Ну так и мы, как вы верно заметили, — авроры, а не борцы с чудовищами класса «5Х». Наше дело маленькое: преступники, темные маги и прочая аналогичная дрянь.

Фадж хлопнул в ладони.

— Господа, господа! Ну что вы, как дети… Случай не рядовой, конечно, но в целом его можно подвести под задачи Аврората. А насчет продажи ингредиентов… Давайте посмотрим правде в глаза: у Министерства есть опыт, логистика, доступ к рынкам. Мы обеспечим реализацию этих… кхм… компонентов. Вырученные средства поступят в казну. А оттуда…

— …оттуда они чудесным образом растворятся в воздухе, как и бюджет на образование, — перебил Псовский. — Предлагаю альтернативу: доход делится на три части. Одна — Министерству, вторая — Аврорату, за исполнение, а третья — Хогвартсу. Мы, повторюсь, первые узнали и сообщили, и, если быть до конца честными, могли бы вообще никому ничего не говорить. Истребляли бы их своими силами потихоньку.

Фадж открыл было рот, но Скримджер махнул рукой.

— Ладно, делить шкуру неубитого паука — сомнительное удовольствие. Но, полагаю, мы не разойдемся, пока не поделим. Давайте и правда по-простому, на три части.

Все переглянулись, и Фадж кивнул:

— Хорошо. Только без самодеятельности. Все, что касается обращения с трофеями, под протокол и под наблюдением Министерства.

— Естественно, — с притворным уважением проговорил Алексей. — У нас же цивилизованное общество, как же может быть иначе?

Шкура неубитого медведя — или паука — была, как водится, благополучно попилена.

Вторым положительным моментом последних дней было то, что Алексей Псовский решил еще одну свою проблему, о которой узнал недавно и совершенно случайно — проблему отсутствия волшебной палочки. Как выяснилось, колдуют тут при помощи этих самых приспособлений, но Алексей при разборе покоев Дамблдора и обследовании его личного кабинета ничего подобного не обнаружил. Куда запропастилась палочка почившего директора — вопрос, конечно, интересный, но был и поинтереснее: где и как раздобыть новую палку, чтобы не вызывать подозрений.

Разговор с Руфусом и Корнелиусом уже подходил к концу, стороны ударили по рукам, Фадж с облегчением сделал шаг к камину и даже успел сказать «ну-с, до связи», приготовившись погрузиться в зеленое пламя, как Скримджер, повернулся к Псовскому и, словно между прочим, спросил:

— Кстати, Альбус… А вы уверены, что не хотите присоединиться к охоте?

В комнате повисла тишина.

— Мы бы не отказались от такого подкрепления. Слухи-то ходят, что вы до сих пор — ого-го… Нам бы такая палочка — простите, помощь, — не помешала.

Фадж, уже стоявший одной ногой внутри камина, так быстро обернулся назад, что чуть не упал. Минерва, замерев у стола, приподняла брови. Алексей Игнатьевич выдержал паузу, а потом развел руками:

— Увы, Руфус, я бы рад… да только без палочки сейчас. Моя, похоже, была сломана во время того злополучного полета на метле, в результате которого я и оказался в Запретном лесу, где, как вы знаете, меня встретили не самые дружественные формы жизни.

— Мерлин милосердный, — выдохнула Минерва, оседая обратно в кресло. — Так вот почему вы не отправили нам патронуса! Альбус, вы… вы же были совершенно беззащитны перед акромантулами! Как вы вообще выжили?!

— С трудом, — спокойно ответил Алексей. — Но, как видите, выжил.

Корнелиус Фадж молча моргнул, а Скримджер присвистнул:

— Это вы без палочки троих — в пепел? Ха. Ну вы и зверь, Альбус. В хорошем смысле, конечно. Уважаю.

— Я предпочел бы формулировку «изобретательный», — отозвался Псовский. — Но спасибо.

Макгонагалл пришла в себя быстрее всех.

— Я сегодня все равно по делам в Косой переулок собиралась, заскочу к Олливандеру, приглашу его в замок. Сейчас, пока не отправлены письма, заказов у него, вероятно, немного, а у вас, очевидно, выбраться к мастеру в ближайшее время не получится. А новая палочка… — она бросила выразительный взгляд на Алексея, — вам явно нужна. Срочно.

Псовский едва не прослезился от благодарности. Действительно, выбираться к мастеру самому — самоубийство при текущем графике. Особенно если понятия не имеешь, как, куда и к кому именно нужно перемещаться.

— Минерва, вы — ангел, — вздохнул он.

Фадж, приняв во внимание новые сведения, снова зашагал к камину.

— Ну, в таком случае, — сказал он, — остается лишь пожелать удачи во всех ваших начинаниях.

Скримджер коротко кивнул и тоже покинул кабинет — разбираться со своим командным составом и составлять план будущего сафари.

В общем, дел у Псовского в последнее время было до ужаса много. А казалось бы: лето! Рай для всей школьной администрации — отдыхай не хочу! Но тут, как и в его прежнем мире, лето было жаркой порой отнюдь не в плане погоды. Алексей Игнатьевич прекрасно помнил, как раньше ждал наступления осени, поскольку летом РОНО зверствовало особо люто, придумывая внезапные и очень срочные задания, выполнить которые было достаточно проблематично. Здесь функции Комитета по образованию тоже кто-то выполнял, но пока не давал о себе знать. Зато проявился некто мистер Спарк, вопрошавший, будет ли Хогвартс забирать причитающуюся ему часть от сбыта трофеев исключительно галлеонами или ингредиенты тоже будут нужны. Ответ требовался срочно, а потому Псовский, помахивая собственной палочкой, направился на поиски человека, отлично разбирающегося в вопросе насущной необходимости частей убитых пауков — Северуса Снейпа.

Да, с Гарриком Олливандером Алексей встретился, мерки с него сняли и новую палочку оперативно изготовили. Псовский даже смог уже выучить несколько заклинаний, которые демонстративно применял, когда его кто-то видел, а надо сказать — видели. Авроры все еще сновали по школе, так как хоть основная зачистка акромантулов и была произведена, единичные особи все еще прятались где-то в лесу. А пауки — пакость редкостная, если оставить в живых хоть парочку разнополых монстров, и первые зимы будут теплыми, спустя всего какой-то десяток лет у школы разрастется новая колония. Уповать же на лютые морозы, которые погубят теплолюбивых хищников не стоило: это первые дети Арагога и Мосаг гибли, не сумев приспособиться к климату, а новые поколения, увы, были уже более морозоустойчивы. Впрочем, несколько особей было решено отлавливать для организации питомника и дальнейшего разведения. Конечно, не при Хогвартсе — здесь как-никак детишки учатся, а их безопасность превыше всего!

Так и вышло, что ранним утром Алексей Игнатьевич шел к Снейпу посовещаться. Он знал, что Северус обитает где-то в подземельях замка и почему-то был убежден, что с легкостью сможет того отыскать. Подземелья — они ведь под землей. Что тут искать? Полчаса спустя он уже не был в этом так уверен.

Хогвартс был отвратительно непростым замком. Эта мысль — уже не раз возникшая за последние дни — снова настигла Псовского, когда он в третий раз прошел мимо одной и той же каменной статуи. Подземелья, куда он так самонадеянно направился, оказались гораздо более коварными, чем предполагалось. Он-то думал, что спустится по главной лестнице, повернет куда надо, откроет пару дверей — и вуаля, попадет в логово местного гения зельеварения. Ага, сейчас. Оказалось, подземных уровней тут несколько, и они петляли, ветвились и, кажется, иногда вообще меняли свое расположение в зависимости от настроения замка.

— Северус, блин, — пробормотал Алексей себе под нос, отмахиваясь от свисающей сверху паутины. — Не кабинет, а штаб-квартира Бэтмена. Еще бы летучих мышей по потолку развесил…

Раздраженно обернувшись, он остановился у одной из картин. На ней была изображена груша. Обычная желтая груша, висящая на ветке. Мясистая, пузатенькая, нарисованная с пугающей любовью к деталям, она казалась такой настоящей, что Псовский, не удержавшись, погладил ее по румяному бочку.

Груша вдруг… хихикнула.

— П-простите? — растерянно сказал Алексей Игнатьевич, отдергивая руку.

Картина задрожала и внезапно отъехала в сторону, открывая взору удивленного мужчины скрывавшийся за ней проход.

— Ну ничего себе! Почти как нарисованный очаг в каморке у Папы Карло. Тот вел в театр, а этот куда?

Оказалось, проход вел на кухню. Помещение, в котором очутился Псовский, впечатляло размерами и было подстать Большому залу. Здесь кипели котлы, летали ложки, что-то шипело, булькало, подрумянивалось. Воздух был пропитан ароматами хлеба, запеченного мяса, карамели, шоколада и свежесваренного кофе. Алексей непроизвольно сглотнул.

И по всей этой кухне туда-сюда сновали… они.

Существа были ростом по пояс взрослому человеку, жилистые, одетые во что-то, завязанное на манер древнеримских тог, с нелепо большими, лопухообразными ушами, и глазами — огромными, как блюдца. Глаза были живые, внимательные, немного испуганные и ужасно наивные.

Вся огромная и разномастная толпа была занята делом. Они что-то рубили, подливали, жарили, носили, чистили, мыли и вытирали. Наконец, один из них — с особенно огромными ушами — заметил застывшего на пороге Псовского. Его глаза округлились, и он вопреки всем законам физики моментально оказался перед Алексеем. Вот только что он стоял с добром десятке метров от входа, а теперь — рраз! — и уже тут. Магия, да и только!

— Директор Дамблдор! О, какова честь! Хрумпи рад видеть вас! Простите, директор, чем домовики могут помочь директору? Может, Хрумпи сможет чем-то помочь?

«Вот это — и есть те самые домовики?» — изумился Алексей Игнатьевич, но виду не подал.

— Кажется, да, — вместо этого ответил он вслух, — я шел к Северусу Снейпу, но… похоже, замок решил, что мне пора завтракать.

— Замок мудр, сэр! — уверенно заявил домовик. — И вы как раз к завтраку! Вон, и булочки уже подходят! А после Хрумпи проводит вас к профессору Снейпу. Или он может принести вам его, если пожелаете, — добавил он, и глаза у него подозрительно заблестели.

— Нет-нет, пусть Северус остается там, где есть. Не хватало еще, чтобы вытащили его из ванны или чего похуже, — махнул рукой Псовский.

Алексей Игнатьевич, действительно решив наскоро перекусить, а заодно и пообщаться с мифическими домовыми эльфами, аккуратно присел за стоящий неподалеку стол. И совершенно незаметно для себя потерялся на хогвартской кухне на весь день.

Первоначальный план потерпел сокрушительное фиаско в тот момент, когда еще один домовик, не дожидаясь вопросов, вывалил на него подробный рецепт «пудинга мистера Флитвика, в котором должно быть обязательно три зерна настоящей ванили, иначе у него чешется левая нога, и он сердится».

Домовики оказались крайне… странными. Иначе и не скажешь. Они говорили о себе в третьем лице, будто персонажи какой-то истории, страдающие раздвоением личности.

— Мимпи считает, что сливки должны быть слегка подкисшими, чтобы сэр Северус улыбался!

Или:

— Глопи не любит лука. Но Глопи знает, что профессор Спраут кладет его в суп. Поэтому Глопи плачет. Но варит.

Домовики были невероятно могущественны в плане магических способностей и при этом не могли совершать никаких действий без четких указаний извне. Алексей впервые видел существ, которым настолько сильно не подходили бы их сверхспособности, существ, которые не знали, не понимали и не хотели применять их иначе, чем для организации быта людей. Вернее — магов. Домовые эльфы были несвободны, и потому — счастливы. Эта идея — идея услужения и, по сути, рабства — была основой их личности. Псовский, рожденный свободным и всю свою жизнь желавший свободы, такого подхода не разделял. Впрочем, еще Алексей считал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а потому рассказывать странным созданиям о прелестях свободы не стал — не поймут. Сам же мужчина мысленно перекрестился: как же ему повезло попасть после собственной смерти в тело Дамблдора. Ведь мог бы — и в домовика!

Они вываливали на него потоки информации, Псовский не успевал задать и половины вопросов — эльфы сами спешили поделиться. Причем всем подряд: кто когда встал, кто что ел, как называет свою любимую метлу мадам Хуч и сколько порций малинового варенья съел лично «мистер директор, сэр» за последние десять лет.

«Ничего себе, сколько сахара. Хрен с ним, с метаболизмом, а зубы? Или тут волшебство и на кариес действует?»

Они были повсюду. В буквальном смысле. Маленькие, незаметные, неприметные — всевидящие. Не мешающие, но вездесущие. Алексей Игнатьевич все больше убеждался: эти существа — не просто кухонные духи, как можно было бы подумать. Это был совершенно необычный народец, вроде разумный, но при этом — абсолютно наивный и имеющий странную систему собственных ценностей. Такое всемогущество в руках созданий, совсем не приспособленных к нормальной жизнедеятельности, повергало в ужас и наводило на весьма интересные мысли. Они знали практически все, что происходило в школе, а и иногда и за ее пределами, они не видели ничего странного в любых вопросах директора, их никто и никогда ни о чем не расспрашивал, их не принимали во внимание, они были готовы делиться информацией и при этом никогда не рассказали бы кому бы то ни было, о чем они беседовали с директором, потому как: «если директор, сэр, запрещает говорить — мы не можем сказать».

Особое внимание Алексей уделил одному домовику — старенькому эльфу с очень морщинистым лбом. Его звали Скоби. Он был не таким раболепным, как прочие, не стремился упасть ниц при каждом слове, говорил осознанно и вдумчиво. Староста, как выяснилось. Ответственный за смены, порядок, внутреннюю дисциплину, обучение молодых. Разговор с ним получился особенно продуктивным.

— Скоби служит в школе очень долго, — сказал домовик, отдуваясь. — Скоби помнит, как еще директор Диппет только начинал быть директором.

— Так ты все видел? Всех знал?

— Скоби знает все, что нужно. А что не нужно — тоже случайно слышал. Скоби ведь тише мышки. И быстрее тени. Если Скоби чего не видел — этого и не было.

И тут понеслось.

От Скоби Псовский узнал какие преподаватели встают с рассветом, а кто появляется только к обеду, сколько именно кружек чая выпивает Минерва за день, и что она тайно подкармливает школьных кошек сливками, что мадам Помфри считает «отвары профессора Снейпа» сомнительными, но виду не подает, что сам Снейп держит в шкафу две бутылки «огневиски для экспериментов», которые давно используются не по назначению.

— А вот, — сказал Скоби, выставляя на стол два пирога и пододвигая поближе к Алексею чашечку чая, — профессор Снейп не любит, когда мы кладем гвоздику в тыквенное пюре. Он говорит: «Пошлость. Гвоздика — для имбирного печенья и трупов». Но мадам Помона Спраут наоборот просит: «Гвоздики — побольше!»

Псовский оперся локтем о край стола, устало потирая висок. Информации было так много, что он уже устал отделять зерна от плевел, то есть важное от незначительного. Конечно, помимо вот такой вот шуточной информации всплывали и различные факты относительно школьных проблем. Причем многое из того, о чем директору рассказывали эльфы, повторяло или дополняло факты из записей Филча.

Когда речь зашла об учениках и факультетах, Скоби замялся, перебирая баночки на полке, и тут же выдал с искренним сожалением:

— Иногда преподаватели слишком… любят своих. Каждый своих. Вот профессор Макгонагалл — она за гриффиндорцев будет стоять горой. Даже если студент сломал или сжег что-нибудь. Даже если пнул слизеринца… извините, сэр…

— Продолжай, — кивнул Псовский, с любопытством глядя на эльфа.

— А профессор Снейп… он говорит, что гриффиндорцы — шумные идиоты. Простите! Это его слова. И если слизеринец кому-то подложил жабу — это «эксперимент», а если гриффиндорец — «деградация». Каждый хвалит своих. Ругает чужих. Мы, эльфы, думаем, это… нехорошо. Дети дерутся. Очень много дерутся. Иногда с магией. Иногда — просто.

— А кто-то из преподавателей замечает?

— Профессор Флитвик шутит, — ответил Скоби. — Профессор Спраут пытается всех подружить, но у нее теплицы. Профессор Макгонагалл… она смотрит, но будто не видит. Думает, что все — дух соперничества. А профессор Снейп думает, что все — политический заговор против Слизерина. Мы, эльфы, просто убираем потом разбитые вещи.

— Понятно… — задумчиво протянул Алексей Игнатьевич. — А что вы, эльфы, думаете о школе в целом, Скоби?

— Хогвартс — дом, но в доме дырки. И крыша течет, и соседи ругаются. Но мы любим Хогвартс.

Псовский усмехнулся. Пожалуй, это была самая точная метафора за все его время пребывания здесь.

Он покинул кухню только под вечер: оглушенный свалившейся на него информацией, немного дезориентированный и очень задумчивый. Придя в свой кабинет, он наскоро написал ответ мистеру Спарку — мол, да, ингредиенты понадобятся, но что и в каком количестве сообщу позже — и потарабанил пальцами по столу.

Хогвартс не спал, он постепенно наполнялся жизнью: занимались своими делами вышедшие из отпусков преподаватели, где-то в темных мрачных подземельях варил зелья Снейп, до которого Алексей Игнатьевич сегодня так и не добрался, копалась в теплицах мадам Спраут, меряла шагами свой рабочий кабинет профессор Макгонагалл, страдающая от бессонницы, да слонялись по коридорам неприкаянные авроры. А Псовский мысленно планировал, как завтра соберет всех присутствующих в замке учителей и деканов и проведет нормальную планерку. Он уже знал, что скажет им.

Он скажет: «Друзья! Я знаю, что вам не понравится многое из того, что вы сейчас услышите, и я понимаю это. Потому что перемены — вещь неудобная, это я знаю по себе. Особенно, если ты много лет живешь и работаешь так, как тебе кажется правильным.

Я знаю, вы старались. Вы посвятили школе годы, а кто-то — десятилетия. Я не сомневаюсь в вашей преданности делу, но в стенах Хогвартса за последние годы накопилось слишком много проблем, и мы не имеем права дальше делать вид, что их не существует.

Первое, что требует пересмотра, — это понятие дисциплины. Нет, я не собираюсь превращать Хогвартс в казарму, где шаг влево считается побегом, но я совершенно точно намерен положить конец хаосу, в котором позволено практически все, если это облечено в форму шутки или объяснено «особенностями подросткового возраста». Мы не можем мириться с травлей, с унижениями, с враждой — особенно если ее подпитывают взрослые. Независимо от того, кто источник — ученик или преподаватель — все, что нарушает достоинство другого человека, теперь под жестким запретом.

Следующий важный момент — это обучение. Урок — это не место, где ребенок должен бояться открыть рот. Мы не растим здесь солдат, мы растим людей, которые должны понимать, как устроен мир. Мы пересмотрим учебную программу. Мы сделаем так, чтобы знания, которые получают дети, были не только красивыми, но и полезными. Чтобы дети становились не просто волшебниками, а прекрасными, разумными, интересными и ответственными людьми. Если у вас не хватает квалификации для ведения предмета — не беда. Скажите мне. Я найду вам курсы, отправлю на стажировку, помогу с нужными материалами. Но уроки больше не должны превращаться в сеансы психологического давления.

Нас также ждет серьезный разговор о факультетах. Здоровое соперничество — это хорошо, но мы все знаем, что в стенах Хогвартса уже давно идет негласная война между факультетами. И, что хуже всего, — ее подпитывают те, кто должны быть выше этого. Мы, взрослые. Преподаватели, воспитатели, наставники. Но, скажите честно, чему мы учим детей, когда сами сеем вражду? Когда защищаем своих только потому, что они «из наших»? Когда позволяем себе ненавидеть ученика лишь за то, в какой он башне спит? С этого дня — никаких «своих» и «чужих». Преподаватели, поощряющие факультетскую рознь, — получат предупреждение. Второго не будет. Это касается всех.

Я также знаю, что многие из вас годами сталкивались с бюрократией, отсутствием ресурсов, отказами в элементарных вещах — от новых учебников до нормального оборудования. Я могу вас обрадовать: у школы появились некоторые средства, и вскоре ваши заявки будут одобрены. Пусть и не все, но самые неотложные — обязательно. Также мы будем и дальше стараться изыскивать средства и ресурсы для организации нормального обучения. Кабинеты будут обновлены, инвентарь заменен, учебные пособия — пересмотрены. Вам больше не придется доказывать, что ваша работа важна — я это знаю.

Наконец, я хочу сказать вам следующее: я не ваш враг и не надзиратель. Я не собираюсь увольнять вас, если вы ошиблись, если вы растеряны, если вы не знаете, с чего начать. Я не собираюсь увольнять вас только потому, что мне что-то не понравилось. Но если вы не захотите меняться, если вам удобно, чтобы все оставалось как есть, если вы считаете, что все и так хорошо, что традиции важнее людей — тогда нам с вами не по пути.

Если же вы готовы работать, если вы разделяете мою цель — сделать Хогвартс безопасным, справедливым и достойным местом, — я рядом, и я вас поддержу. Я открыт к предложениям. Хотите улучшить обучение? Давайте говорить. Но не ждите, что все будет, как раньше.

Я не прошу вас меня любить. Я прошу вас — вспомнить, зачем вы здесь. Я прошу работать ради школы, ради детей и ради знаний.

Кто готов — работаем вместе.

Кто не готов — дверь вон там».

Прошел большой педсовет, послуживший некой вехой, знаменующей перемены в Хогвартсе. На удивление, когда Псовский рассказал о новых правилах игры, никто не ушел, хлопнув дверью, чего Алексей подспудно ожидал: любой человек, руководивший коллективом, знает, насколько болезненно большинство переносит перемены. Особенно если эти перемены касаются не абстрактных «показателей эффективности», а личной ответственности, методов работы и необходимости признать: не все, что мы делали раньше, было правильно. Однако — все остались. Пусть не все с воодушевлением приняли озвученное, но остались.

Самой напряженной оказалась реакция Северуса Снейпа. Сжав губы в тонкую линию, тот излучал ядовитое недовольство каждым своим словом, жестом и взглядом. Казалось, он воспринимал изменения как атаку на Слизерин в целом и на себя лично в частности. Возможно, отчасти он был и прав.

Когда после окончания педсовета Псовский покинул кабинет, преподаватели и деканы еще долго не расходились. Первым нарушил всеобщее молчание Флитвик. Откашлявшись и привычно поправив мантию, он с добродушной улыбкой бросил:

— Ну что, коллеги, наш дорогой Альбус, похоже, наконец повзрослел.

Незамысловатая шутка вызвала взрыв смеха, и напряжение, скопившееся в комнате, стало потихоньку исчезать.

— Повзрослел, говоришь? — с улыбкой переспросила Спраут. — Он скорее… хм… возмужал?

— Или с ума сошел, — с притворной тревогой вставила Минерва, хотя взгляд у нее был внимательный и оценивающий.

— Это вообще Дамблдор? — усмехнулась профессор Вектор. — Или его злой брат-близнец, который все это время был заперт в подвале?

— Или наоборот, добрый брат, — вставила свою реплику Ирма Пирс.

— О, да, — медленно и с явным сарказмом протянул Северус Снейп. — Пожалуй, теперь Дамблдор не только повзрослел, но и решил перекроить Хогвартс под… что именно? Казармы Дурмстранга? Советскую школу магии имени Жданова?

— Северус, пожалуйста, — устало бросила Макгонагалл. — Хотя бы сегодня, давайте без театра.

— Театр, Минерва, — процедил в ответ тот, — начинается тогда, когда на сцену выходит режиссер, решивший, что будет переписывать пьесу, не прочитав ее до конца.

— А по-моему, — вмешалась Спраут, — это первый раз за многие годы, когда кто-то вообще пытается прочитать пьесу, в которой мы все уже давно забыли свои роли.

Наступила пауза, и даже Снейп не нашел, что на это ответить.

— Никто не говорит, что изменения — это приятно, — мягко заметил Флитвик. — Но, признаться, Хогвартс в них действительно нуждается. И я давно не видел Альбуса таким… живым.

— А я — таким строгим, — тихо добавила Помона. — Или собранным. Или… я не знаю, как сказать. Он обычно витает где-то в облаках, говорит так, что и не поймешь — что именно делать-то нужно. А сейчас — будто приземлился.

— С грохотом, — буркнул Северус Снейп.

— Что вполне логично, если вспомнить, где он недавно реально приземлялся, — подмигнул Филиус Флитвик. — Лес, пауки, метла-камикадзе. Впечатлений на год вперед. Может, голова и прояснилась от удара.

— Или наоборот — помутнела, — не удержался декан Слизерина.

Шутки, впрочем, быстро сменились обсуждением куда более серьезным. Все понимали: перемены действительно произошли, и Хогвартс будет меняться. Причем изменения исходят от человека, который всегда слыл немного не от мира сего, но теперь неожиданно стал практичным, четким и даже жестким. Откуда такая метаморфоза?

— Думаете, надолго его хватит? — негромко спросил Сильванус Кеттлберн, глядя в сторону закрывшейся за Псовским двери.

— Может, и нет, — откликнулась Минерва, — но это все равно больше, чем мы видели за последние годы.

— Дамблдор и раньше был непредсказуем, но что-то в нем изменилось, — откликнулась Аврора Синистра. — Не в худшую сторону, но… все это странно.

— Просто вы не видите контуров, — раздался вдруг голос Трелони. Она все это время молчала, будто пребывая где-то в своих мирах, а теперь заговорила тихо, но выразительно, — звезды давно начали смещаться, и то, что раньше было единым, раскололось на отражения. Альбус Дамблдор… он стал другим. Или тем, кем должен был быть. Или — кем не должен. Но он уже не тот, кого вы знали. У него другая линия судьбы, а числа его больше не складываются так, как прежде.

Наступила долгая тишина. Все переглянулись. Снейп презрительно фыркнул, Аврора Синистра подавила смешок, Макгонагалл закатила глаза, а Флитвик все же рассмеялся.

— Благодарю вас, Сибилла. Все стало куда яснее, — улыбаясь, отметил он.

— Я лишь предупреждаю, — тихо сказала Трелони, — отражения не всегда безопасны. Иногда в них можно утонуть.

— Да-да, Сибилла, спасибо, все понятно, — протянул слизеринский декан. — Как обычно: мы все умрем. Ничего нового.

На этом размышления о метафизике закончились. Преподаватели разошлись: список дел, которые следовало успеть переделать до нового учебного года, был обширным. Отпуск закончился, и пора было приступать к работе. Что до метаморфоз с Дамблдором? Ну что ж, старик всегда был эксцентричным донельзя, если теперь он решил наконец изменить свой стиль, то так тому и быть. Не уволил — и ладно. С нормальной работой в магическом мире, по правде говоря, было туго, и искать новое рабочее место многим откровенно не хотелось.

Следующий день Алексея Псовского начался с того, что он просматривал черновой вариант расписания занятий, который ему предоставила Макгонагалл. Предметов было как-то маловато, но самое странное, что он не нашел в расписании никаких базовых дисциплин, типа той же математики, языка, литературы и прочего. Конечно, мир магии — это прекрасно, и всякие там трансфигурации и зельеварения — замечательно, но все-таки, как дети ведут конспекты на уроках и сдают контрольные и домашние работы, не умея нормально писать, или, например, рассчитывают пропорции ингредиентов, варя эти самые зелья? Возможно, предполагается, что всему немагическому детей учат вне школы? В общем, этот вопрос еще следовало прояснить.

Решив переговорить со своей заместительницей несколько позже, Псовский прервался на обед, а затем навестил Аргуса Филча. Вот уж кто был рад нежданным переменам, так это он. Казна Хогвартса пополнилась звонкой монетой, и теперь завхоз вместе со своей кошкой носились по замку как угорелые, стараясь определить, что требует ремонта в первую очередь, и что вписывать в предоставленный директором бланк заказа. Список самого необходимого инвентаря, материалов и инструментов все пополнялся и пополнялся, а Аргус, с энтузиазмом принявшийся за дело, даже, кажется, немного помолодел. Позабыв и про возраст, и про ревматизм, он тщательно инспектировал все основные помещения и проходы. Самые глобальные работы решено было отложить на следующий год: от летних каникул оставался лишь месяц, за который следовало привести в порядок наиболее проблемные места.

С Филчем Алексей Игнатьевич встретился, как обычно, случайно. Новоявленный директор шел по коридору первого этажа, когда услышал резкий визг, перемежаемый глумливым хохотом:

— Аргус-Аргус — охламон!

С мантией, как пыльный слон!

Ходит-бродит по подвалам,

А в мозгу — одна мочала!

Заглянув в один из боковых коридоров, откуда и слышались возгласы, Псовский увидел странную картину. Завхоз, застывший посередине коридора, сжав руку в кулак, грозно потрясал им в воздухе. Ровнехо над головой Филча, демонстрировал чудеса воздушной эквилибристики полупрозрачный фигляр с перекошенной, ухмыляющейся физиономией, одетый в пестрый лоскутный костюм. Он то кувыркался через голову, то зависал в нескольких сантиметрах от руки Аргуса, то взмывал к потолку, при этом он непрестанно кривлялся, показывал неприличные жесты и пошло причмокивал губами.

— Пивз! — проревел Аргус Филч. — Вон отсюда, паразит летающий! Вот я тебе!

Псовский ускорил шаг, поспешив на выручку завхозу, попавшему в явно затруднительное положение, однако дойти до него не успел: всего в паре метров от Филча внезапно и совершенно беззвучно прямо из стены выплыл человек. Вернее, если отталкиваться от степени его прозрачности — призрак. На его бледном, мертвенно спокойном лице застыло выражение отстраненной печали, а старинную одежду, в которую мужчина был облачен, украшали пятна чего-то, подозрительно напоминавшего кровь. Довершал сюрреалистичную картину кинжал, торчавшей прямо в груди призрака. Пивз замер в воздухе, а затем, испуганно ойкнув: «Барон!», мгновенно исчез, просочившись прямо сквозь потолок.

Барон на это никак не отреагировал. Он лишь медленно плыл по коридору, мимо Филча, а затем и мимо Псовского, на ходу бросив:

— Директор.

— Э-э… — вырвалось у Алексея и он механически кивнул в ответ.

Призрак, не меняя скорости, проплыл дальше — по своим безусловно очень важным посмертным делам.

— Вот скотина, — буркнул Филч, все еще глядя в потолок, где исчез Пивз, а затем добавил: — Простите, сэр. Но вот честное слово — он хуже плесени. Всюду суется, хулиганит, стены разрисовывает, туалеты взрывает… Да в прошлом году он и вовсе затопил третий этаж в восточном крыле — засунул дымовую бомбу в сливной бачок. Спасу от него нет!

— Я вижу, у нас тут… насыщенная жизнь, — отозвался Алексей Игнатьевич, глядя в ту сторону, куда только что уплыл Барон.

— Это еще мягко сказано, — буркнул завхоз. — Впрочем, я рад, что вас встретил, сэр. Хотел как раз обсудить кое-что по ремонту.

— Да, конечно, Аргус. Рассказывайте, что у нас по самым проблемным местам.

— О-о-о, сэр, их хватает, — с готовностью отозвался Филч, беря на руки миссис Норрис, которая все это время стояла, прижавшись к его ногам. — Самое срочное — подземелья Слизерина. Там, простите, жить-то по-хорошему нельзя. Сырость постоянно, даже летом. Плесень, запах, вентиляция слабая, грибок лезет по стенам, а зимой — промерзают стены. Озеро подтапливает, а защитные заклинания прохудились. Надо бы строителей привлечь, пусть хоть немного подправят.

— Принято. Что-то еще?

— Башня Гриффиндора, сэр. Там перекрытие крыши — никакое, да и сквозняки ужасные.

— Отлично. Запишите обе позиции в приоритет.

— Уже, сэр, — с гордостью сказал Филч.

Алексей покачал головой: проблем в замке было действительно много. Распрощавшись с завхозом, Псовский вернулся в кабинет и уже мысленно выстраивал план дальнейших действий, — хотелось закончить работу с черновиком расписания, наконец обсудить идею факультетских кураторов, накидать первые принципы кодекса поведения, — когда на пороге возникла резкая и как всегда внезапная госпожа заместительница.

— Альбус, — сказала она, улыбаясь, — пора!

— Пора? — переспросил Алексей, не понимая о чем идет речь.

— Письма, — кивнула Макгонагалл, входя без приглашения и усаживаясь в кресло у стола. — Пришло время отправлять письма.

— Письма? — на всякий случая уточнил Алексей Игнатьевич, хотя примерно уже догадался о чем говорит его заместительница и не был особо удивлен. Домовые эльфы просвещали его на этот счет: в магическом мире обучение начиналось с письма, доставляемого не иначе как совой.

— Приглашения в Хогвартс, — подтвердила Минерва. — Список поступающих у нас на руках, перо записи уже все зафиксировало.

Она махнула тонкой папкой с вложенными в нее пергаментами и уже через секунду извлекла оттуда конверт. Бумага была плотная, белоснежная, с яркой сургучной печатью и гербом школы.

— Разумеется, — сказал Псовский. — Все уже готово?

— Почти. Официальные приглашения — вот. Списки магглорожденных учеников — вот. Я уже разделила их по факультетам… точнее, по преподавателям, которые их посетят.

— Что вы имеете в виду, Минерва? — поинтересовался Алексей.

— Ах, да… Я тут подумала… В прошлом году этим занимались я и Синистра, в позапрошлом — Снейп и Помона. Но на этот раз, мне кажется, стоит распределить всех поступающих магглорожденных между деканами. Чтобы каждый взял по списку. Нагрузка в этом году на всех очень большая, мне одной, да пусть даже и в паре с кем-то не хотелось бы этим заниматься. А так будет и честно, и равномерно.

— Поддерживаю, — кивнул Алексей Игнатьевич.

Макгонагалл довольно кивнула и, прищурившись, добавила:

— Да, еще кое-что… В этом году ведь к нам наконец поступает Гарри Поттер.

Она произнесла имя с таким благоговением, что Алексей чуть не спросил: «Это кто?», но все-таки сдержался.

— Конечно же он будет на Гриффиндоре, — продолжила воодушевленная Минерва, — как его отец и мать. Сын Джеймса и Лили… Я так мечтаю увидеть, каким он вырос… Надо же, как быстро пролетело время!

Тут она, впрочем, нахмурилась и внимательно посмотрела на Псовского, который в это время размышлял над тем, что, во-первых, где-то он уже слышал это имя, а, во-вторых, судя по восторгу Минервы Макгонагалл, это либо ее родственник, что вряд ли, либо какой-то местный лордик или что-то типа того.

— Альбус, я хотела вам кое-что показать. Вот, — сказала женщина и протянула письмо. — Не думаю, что стоит отправлять его по стандартной процедуре. Гарри хоть и не магглорожденный, но рос в маггловской семье. Мы же не знаем, понимают ли эти Дурсли, как работает магическая почта. Могут и не распечатать или вообще выбросить. А еще есть один момент…

Алексей, кивнув, посмотрел на письмо. Глаза его скользнули по строчкам.

Мистеру Г. Дж. Поттеру

графство Суррей, город Литтл Уингинг, улица Тисовая, дом четыре,

чулан под лестницей

Псовский медленно перечитал приписку. Потом еще раз.

— Что за… — пробормотал он.

— Вот и я удивилась, — заметила Минерва. — Перо, которое заполняет адреса, ошибаться не может. Оно зачаровано и привязывается к точному месту проживания ребенка. Но… чулан? Возможно, он там играет? Или наказан?

— Все может быть.

Псовский задумчиво постучал пальцами по столу. Нет, все-таки имя «Гарри Поттер» определенно вызвало у него странное чувство дежавю. Он уже слышал его, точно — но где? Эльфы упоминали? Или портреты?

— В любом случае, — наконец произнес мужчина, — логика подсказывает, что нет никакого смысла отправлять письмо тем, кто не поймет, как на него ответить. Надо идти самим.

Минерва засияла.

— Альбус, может, тогда… я?

— Почему бы не пойти вместе? — предложил Псовский.

Ему было действительно любопытно: кто такой этот Гарри Поттер? Почему вокруг него такой ажиотаж? И что за семья держит ребенка в чулане? Да и вообще, как живут эти самые магглы? Конечно, он уже прочитал учебник по маггловедению и сделал определенные выводы, но все же хотелось посмотреть на быт современных простых людей своими глазами.

Минерва Макгонагалл довольно улыбнулась и проговорила:

— Конечно! Тогда предлагаю идти в ближайшие выходные. Как будем добираться: через Лондон или, может, через камин Арабеллы Фигг? Признаться, я не помню координат аппарации Литтл-Уингинга.

— Через камин, — задумчиво проговорил Псовский, который понятия не имел, что такое аппарация, как и не знал каких-либо других способов перемещения. Как здесь можно путешествовать через камин, он хотя бы неоднократно наблюдал и теоретически готов был повторить простую последовательность действий: бросить что-то из чашки, стоящей на каминной полке, внутрь камина, перешагнуть через решетку, четко назвать адрес, который, как он надеялся, сообщит Минерва, и умчаться куда-то в вихре зеленого пламени.

— Хорошо, — кивнула Минерва, — тогда я договорюсь с Арабеллой.

Попрощавшись с директором, она покинула кабинет, а Алексей Игнатьевич начал размышлять.

Лондон? Могло ли быть так, что сейчас он находился на родной Земле, но в магической версии ее развития, так сказать? Какая-нибудь параллельная вселенная, где люди пошли не по технологическому пути, а по магическому? То, что они все говорят на английском, мужчина в свое время принял как данность — ну, мало ли как придумываются языки? Может, английский является универсальным межмировым языком общения! Однако — Лондон? Тот самый, который «the capital of Great Britain»? Или все же другой? Если тот же, и в этом мире существует Великобритания, может, есть и Россия? Российская Империя? СССР? Признаться, Псовский был очень, очень заинтригован и с нетерпением ждал выходных.

Алексей Псовский давно не чувствовал себя более глупо и нелепо, чем сейчас. Стоя на тротуаре и наблюдая за тем, как мимо проезжает хоть и старенький, но вполне бодрый фордик «Фиеста», из приоткрытого окна которого доносятся очень узнаваемые отзвуки AC/DC, единственное, о чем почему-то думал новоявленный директор Школы Чародейства и Волшебства, так это о том, что ему очень хочется удавить мадам Пухлевик-Шмяк. Ну или хотя бы вывести ее к реальным людям, ткнуть в них пальцем и сказать: «Вот! Вот это — магглы! А вот это — автомобиль, чтоб тебя! Не самобеглая повозка, и не прочая хрень, которую ты так красочно описывала в своей книжонке!»

Нет, правда, шутки шутками, а такое вот искажение информации могло привести к очень неприятным последствиям. И речь здесь не только о самом Псовском, который все это время считал, что находится в сильно магическом мире, где развитие пошло по той ветке, которая начисто отвергает существование технологий. Речь о всех тех магах, которые отучились в Хогвартсе по учебникам, устаревшим на века, и у педагогов, которые в свое время тоже постигали премудрости науки по тем же самым пособиям. Когда-то давно, в бытность директором своей, «рассветной» школы, Алексей слышал байку, как один особо прошаренный тип долгое время учил студентов выдуманному языку под видом китайского. Новость, конечно, оказалась шуточной, но вот здесь и сейчас никакими шутками и не пахло: под видом маггловедения в волшебном мире преподавали ерунду.

Мимо проехал очередной автомобиль — на этот раз «альфа ромео» — и стоящая рядом с Алексеем Игнатьевичем Минерва Макгонагалл неодобрительно покачала головой:

— Ужасный воздух! Никак не могу привыкнуть, что у магглов теперь настолько большие проблемы с экологией! Хотя, надо признать, без всех этих машин беднягам приходилось бы совсем туго. Конечно, у меня у самой братья водят… но все-таки, что за кошмарный запах!

«Это вы, Минерва, еще не знаете, как сильно загазованы города будут немного погодя», — подумал Псовский, но вслух ничего не сказал, молча и глубокомысленно покивав в ответ.

День Псовского был невероятно богат на впечатления: он сегодня не только открыл для себя новый, но давно привычный мир почти высоких технологий, но и впервые перемещался через камин. Ему, к слову, совсем не понравилось: темно, тесно, состояние то ли мухи, увязшей в паутине, то ли человека, потерявшегося в нигде. Еще и выкидывает по прибытии на конечную точку маршрута, как из катапульты. Короче, три из десяти, и то — за скорость.

День Минервы Макгонагалл, в свою очередь, был наполнен радостным ожиданием чуда, и этим самым ожиданием, как, впрочем, и радостью, она делилась со всеми вокруг: и с директором Дамблдором, и с Помоной Спраут, подвернувшейся ей под руку во время завтрака, и даже с Арабеллой Фигг, любезно предоставившей свой камин в качестве точки прибытия. Как же! Сегодня случится эпохальное событие: госпожа заместительница наконец-то увидит Мальчика-Который-Выжил! Алексею отсылка была непонятна, однако он все же не постеснялся спросить: отчего же Минерва не навещала мальчика раньше? Ведь, судя по всему, она прекрасно осведомлена о его месте жительства.

— Альбус! Гарри — символ новой эпохи! Конечно, я хочу его увидеть, познакомиться, посмотреть, каким он вырос. Он знаменует новое, лучшее будущее. Уж вам ли не знать?! — всплеснула руками женщина. — А навещать ребенка, который не знает, кто я, врываться в его мирную жизнь, как и в жизнь его родных… Это как-то странно и даже дико. Мы не были дружны с его родителями, не были знакомы и с его родственниками, у которых он сейчас живет. Так как же я там появлюсь? Зачем?

Прозвучало вполне логично, и тема была закрыта. Сам же директор Хогвартса вместе со своей заместительницей, между тем, добрался до дома номер четыре по улице Тисовой. Домик, кстати, был премиленький. Такой, как изображают на открытках с «американской мечтой». Ну или с английской. Аккуратный и ухоженный, с зеленой подстриженной лужайкой и подъездной дорожкой, на которой был запаркован не самый плохой автомобиль, он ясно давал понять: у его хозяев, судя по всему, весьма неплохо с доходами.

Подойдя к двери и не обнаружив нигде дверного звонка, Алексей Игнатьевич аккуратно постучал. Спустя минуту ожидания, дверь резко распахнулась, и на пороге возникла вежливо, но холодно улыбающаяся высокая худощавая блондинка с немного вытянутым лицом, длинным носом, тонкими губами и светлыми глазами — в общем, типичная англичанка.

— Здравствуйте, миссис Дурсль, — не стала долго затягивать немую сцену госпожа заместительница директора. — Возможно, вы меня помните? Меня зовут Минерва Макгонагалл, это Альбус Дамблдор, и мы пришли поговорить об обучении Гарри Поттера в Хогвартсе.

Петунья Дурсль резко захлопнула дверь. Кажется, в этом доме волшебникам были не рады.

Однако Минерва Макгонагалл не привыкла отступать. Особенно перед магглами. Особенно перед такими, как Петунья Дурсль. Поэтому, когда дверь перед ее носом захлопнулась с такой силой, что в воздухе завибрировали стекла соседних окон, она лишь стиснула зубы и снова постучала.

— Миссис Дурсль, — голос профессора Макгонагалл звучал так, будто она обращалась к особенно туповатому первокурснику, — мы не уйдем, пока не поговорим.

Дверь распахнулась практически моментально, будто бы Петунья и не отходила от нее.

— Вы что, не понимаете намеков? — холодно спросила она, отступая в сторону. — Ладно, входите. Но только потому, что я не хочу, чтобы соседи видели вас на пороге.

Алексей Игнатьевич бросил взгляд на окна соседних домов. Действительно, в нескольких из них уже мелькали любопытные лица.

Внутри дом семейства Дурсль был таким же аккуратным, как и снаружи: гостиная была стерильно чистой, мебель расставлена с геометрической точностью, а на стенах висели фотографии в рамках. На одной из них, кстати, был запечатлен крупный светловолосый мальчик с надутыми щеками и капризно поджатыми губами, и Псовский даже подумал, что это и есть тот самый Гарри Поттер, но, присмотревшись повнимательнее, увидел небольшую подпись снизу: «Дадли Дурсль, 10 лет». Фотографий других мальчиков не наблюдалось, и это несколько беспокоило.

— Ну? — Петунья, предложившая незваным гостям присесть на диван, сама, между тем, осталась стоять и скрестила руки на груди, ожидая ответа. — С чем пришли? Чай не подам, уж не взыщите. Предлагаю сразу же перейти к делу.

— Конечно, — холодно ответила Макгонагалл. — Однако, миссис Дурсль, прежде чем мы перейдем к сути, мне бы хотелось прояснить один момент.

Она достала из складок мантии конверт с хогвартсской печатью и протянула его Петуньи.

— Это письмо для Гарри. С припиской относительно адреса его проживания.

Миссис Дурсль даже не пошевелилась, чтобы взять его.

— Какая еще приписка? — спросила она, поджав губы.

— Там написано, что он живет в чулане под лестницей, — отрезала Минерва. — Вы не хотите как-то пояснить это? И, конечно, мы бы хотели увидеть мальчика.

Глаза Петуньи сузились.

— О, так теперь господа волшебники озаботились условиями жизни моего племянника? — ее голос дрогнул от ярости. — Прекрасно! Тогда, может, объясните, где вы были, когда он в три года выпал из окна своей комнаты, которая тогда находилась на втором этаже, пытаясь «полетать»? Или когда в пять разбил все стекла в доме, потому что не справлялся со своей… вашей… дрянью в крови?! Или когда он в шесть лет взорвал кухонный гарнитур, потому что разозлился на что-то?

— Я не понимаю, о чем вы, — нахмурилась Макгонагалл. — Детские выбросы не должны проявляться настолько сильно.

— Ах, не понимаете? — разозленная блондинка закатила глаза. — Ну конечно, ведь вам, волшебникам, невдомек, что происходит в домах обычных людей. Вы же умеете только появляться из ниоткуда, сыпать угрозами, да и то, не в лицо, а в письменном виде, так сказать, и оставлять младенцев на пороге в ноябрьскую ночь!

— Миссис Дурсль, — вмешался Псовский, который понял, что тут вырисовывается какая-то явно очень непростая ситуация, — мы не хотим все доводить до конфликта. Мы не за этим сюда пришли.

— О, правда? — Петунья язвительно улыбнулась. — А зачем тогда? Может, для того, чтобы объяснить, почему мой племянник — единственный ребенок в округе, у которого сами собой отрастают волосы за ночь после стрижки? Почему он случайно оказывается на крыше школы, когда до этого, буквально секунду назад, находился на земле? Или почему у него буквально за считаные дни срослись кости, когда он в семь лет упал с дерева и сломал руку? Так не нужно, спасибо, это я знаю и без вас. А вот чего не знаю, так это того, как это все объяснить соседям, учителям и врачам, чтобы те не заподозрили ничего, и мальчишку не забрали у нас на опыты или еще куда.

Минерва побледнела.

— Мы не могли знать…

— Не могли? — фыркнула миссис Дурсль. — Ну разумеется не могли! Вы ведь так и не прочитали ни одно мое письмо! Я ведь отправляла и отправляла их десятками, я просила прийти, объяснить, рассказать, помочь. Но нет! Все мои письма возвращались даже нераспечатанными, хотя я отсылала их так же, как и когда-то Лили. Потом перестала. Конечно, вы не знали! Потому что вам было плевать. Вы бросили мальчишку здесь и даже не проверили, как он живет. А теперь, когда он уже почти вырос, вы решили, что пришло время забрать его в ваш чудесный волшебный мир?

— Это не так, — попыталась возразить Минерва, но Петунья уже не слушала.

— Нет, знаете что? — она подняла руку, словно отгораживаясь от своих визитеров. — Мы справились. Мы пережили все эти годы, мы научились жить с его… особенностями. И теперь, когда мальчишка наконец-то начал вести себя более-менее нормально, вы появляетесь и хотите все испортить? Нет уж.

Минерва Макгонагалл не выдержала:

— «Нормально»?! Вы называете подавление магического дара «нормальным»?! Может, вы его еще и бьете за проявление магии?

— Я называю это выживанием! — вскричала Петунья. — Вы хотели, чтобы его забрали в психушку? Или чтобы соседи сожгли нас на костре, как в Средневековье? И нет, в моем доме не бьют детей, даже если они того и заслуживают.

Алексей вздохнул. Все шло не так.

— Вы ворвались в мою жизнь, забрали мою сестру, принесли с собой смерть и разрушение, а потом просто ушли, оставив нам своего особенного мальчика! — выплюнула миссис Дурсль. — А теперь, спустя десяток лет, внезапно объявились все такие благостные и в белом. Явились, чтобы забрать моего племянника в тот мир, что уже убил его родителей. Так вот, мой ответ — нет! Подите прочь! Ни в какую школу волшебства он не поедет!

В воздухе повисла густая тишина, которую внезапно нарушило легкое поскрипывание пола. Все повернулись в сторону дверей и обнаружили, что недалеко от входа в гостиную притаился худой, слишком маленький для своих лет мальчик в огромных круглых очках и поношенной одежде.

— Эм… — неуверенно сказал он, увидев, что взрослые его заметили. — Тетя, это… это про меня?

— Гарри, — резко сказала Петунья, — иди погуляй.

Но мальчик не двинулся с места. Он перевел взгляд с тети на незнакомых людей, а потом снова посмотрел на тетку.

— Они… они сказали что-то про школу? — тихо спросил он.

— Гарри! — голос женщины стал жестче.

— Миссис Дурсль, — мягко, но твердо вмешался Псовский, — мальчик имеет право знать. Ему в любом случае нужно будет ознакомиться с содержимым письма-приглашения.

Петунья сжала кулаки, но в этот раз возражать не стала. Гарри Поттер сделал шаг вперед и любопытно сверкнул глазами:

— Так кто вы?

Заместительница директора Хогвартса выпрямилась и торжественно произнесла:

— Меня зовут профессор Минерва Макгонагалл. А это директор Хогвартса Альбус Дамблдор. Мы пришли, чтобы сообщить тебе, Гарри, что ты — волшебник.

Поттер уставился на нее, широко раскрыв глаза.

— Я… кто?

— Ты — волшебник, — повторила Минерва. — И, как и все юные маги в Британии, ты должен обучаться в Хогвартсе — Школе Чародейства и Волшебства.

— Должен? — переспросил мальчик, еще больше растерявшись.

— Да, должен, — подчеркнуто четко произнесла Макгонагалл, бросая взгляд на Петунью. — Потому что магия — это не просто дар. Это ответственность. Без обучения ты можешь навредить себе и другим.

Петунья фыркнула.

— О, конечно! Обучение нужно, чтобы юные волшебники научились контролировать себя. А заодно — презирать тех, кто не обладает магией.

Минерва аж подпрыгнула от негодования.

— Что вы такое говорите?!

— Да не притворяйтесь! — миссис Дурсль скрестила руки на груди. — Вы берете детей из нормальных семей и учите их, что они — особенные. Что они лучше тех, у кого нет магии. Что их родня — это просто жалкие магглы, которые ничего не понимают.

— Это неправда! — в голосе Макгонагалл впервые прозвучала настоящая злость.

— Неправда? — Петунья язвительно улыбнулась. — Тогда объясните мне, почему моя сестра, которая до одиннадцати лет была обычным ребенком, после поступления в ваш Хогвартс стала смотреть на нас свысока? Почему в каждом ее письме сквозило презрение? «О, Пет, ты не поймешь, это магия», «Папа, не лезь со своими глупыми вопросами», «Мам, перестань, ты выглядишь смешно».

Гарри, который до этого молча наблюдал за перепалкой, вдруг резко поднял голову.

— Мои родители… — начал он. — Они тоже были волшебниками?

Взрослые переглянулись, и даже Петунья на секунду замолчала. Псовский, который участие в беседе принимал весьма опосредованное, ввиду того, что не имел никакого представления о том, что сейчас обсуждалось, был по-настоящему заинтересован. За сегодняшний день он узнал, казалось, не меньше, чем за все то время, что находился в этом новом для себя мире. Поэтому он полностью обратился в слух, пытаясь не упустить ни малейшей детали.

Минерва, между тем, медленно кивнула.

— Да, Гарри. Твои родители были одними из самых талантливых волшебников своего поколения, — сказала она.

— И… они погибли из-за магии? — голос мальчика дрогнул.

— Не совсем. Они погибли, защищая тебя.

Тишина в гостиной Дурслей стала такой плотной, что казалось, ее можно потрогать руками. Петунья Дурсль стояла прямая и напряженная, а ее бледные губы дрожали.

— Вы знаете, — начала она тихо, но с такой яростью, что даже несгибаемая Макгонагалл невольно подалась назад, облокачиваясь на спинку дивана, — за все эти годы никто так и не удосужился объяснить мне, как именно погибла моя сестра. Теперь вы говорите, что она умерла, защищая мальчика. Но как? Почему? Что случилось?! В конце концов, где она похоронена? Я хочу наконец знать правду!

Минерва взглянула на Дамблдора, и в ее глазах читался вполне явственный упрек.

— Альбус, — осторожно сказала Минерва, — пожалуй, нам действительно стоит рассказать, как все было.

Алексей Игнатьевич согласно кивнул и произнес:

— Конечно, Минерва. Пожалуй, давно пора. Думаю, будет лучше, если за рассказ возьметесь вы.

Профессор Макгонагалл нахмурилась, но затем мрачно вздохнула.

— Хорошо, — наконец кивнула она, обращаясь к миссис Дурсль, — но предупреждаю — это не самая приятная история.

— Правда редко бывает приятной, — сухо заметила Петунья.

Минерва прикрыла глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, затем выпрямилась и посмотрела сначала на Петунию Дурсль, а потом на ее племянника.

— Что ж…

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Гарри, — начала она, обращаясь к мальчику, — ты должен понять, что мир, в котором ты родился, гораздо больше и сложнее, чем кажется. Существует целое сообщество волшебников, скрытое от глаз обычных людей — магглов, как мы их называем.

Гарри Поттер кивнул, не отрывая от женщины глаз.

— Этот мир существует параллельно с твоим. Чтобы попасть в него, нужно знать, где искать. Есть места, скрытые заклинаниями, которые магглы просто не замечают. Например, паб «Дырявый котел» в Лондоне — вход в Косой переулок, волшебный торговый район. Там продают волшебные палочки и зелья, которые лечат или убивают, книги, на страницах которых оживают картинки, и многое другое. Или, например, платформа 9¾ на вокзале Кингс-Кросс. Там тебя ждет поезд, который везет не в Манчестер или Эдинбург, а в Хогвартс — школу, где учат не математике, а трансфигурации, не химии, а зельеварению. Наши улицы, Гарри, прячутся за неприметными дверьми, наши поезда отправляются с секретных платформ, а наши дома надежно защищены от любопытных.

Мальчик широко раскрыл глаза.

— Как… как в сказках?

— В каком-то смысле да, — улыбнулась Минерва.

Она достала волшебную палочку, взмахнула ей, и в воздухе вспыхнули искры, сложившись в карту Британии, но не ту, что знали магглы. На ней светилось множество различных точек: Хогсмид, Годрикова Лощина, Косой переулок, Хогвартс и другие.

Гарри завороженно смотрел на мерцающие огни, но профессор Макгонагалл уже продолжала, обращаясь теперь и к Петунье:

— Но магия — не только свет. Что скрывать, среди волшебников всегда были разногласия. Вы правы, миссис Дурсль: ваша сестра изменилась после Хогвартса, но не потому, что магия испортила ее, а потому что она увидела раскол среди нас.

Карта в воздухе дрогнула, превратившись в изображение двух противостоящих друг другу армий.

— Одни считали, что чистокровные волшебники должны править, а магглы и магглорожденные — знать свое место. Другие, что кровь ничего не значит, а магия — это дар, который нужно использовать во благо всех, включая магглов. Третьи и вовсе хотели стереть границы между мирами.

— Вот оно, — прошептала Петунья.

— Эти разногласия копились годами, — Макгонагалл проигнорировала ее реплику. — Пока не вылились в открытый конфликт. Гражданскую войну.

Гарри Поттер побледнел.

— Войну?

— Да. Одну из сторон, тех, кто считал волшебников высшей расой, возглавлял темный колдун, которого боялись даже называть по имени. Все звали его «Темный Лорд» или «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Было у него и иное имя — Лорд Волдеморт. Он ненавидел даже само слово «маггл» — для него простые люди были грязью. Он и его последователи, Упивающиеся смертью, начали охоту на всех, кто им противостоял. На маглорожденных волшебников, на тех, кто защищал магглов, на тех, кто просто осмеливался с ними не соглашаться.

Гарри побледнел.

— Мои родители… они были среди тех, кто ему противостоял?

— Да, — твердо сказала Минерва. — Джеймс и Лили Поттер были одними из самых отважных борцов с Темным лордом. Они вступили в Орден Феникса — организацию, созданную для противодействия Волдеморту.

— В чем смысл? — резко спросила Петунья. — Зачем вы втянули их в эту бойню? Они же были молоды! У них был маленький ребенок!

Минерва взглянула на нее, и в ее глазах читалась печаль.

— Они сами сделали этот выбор, миссис Дурсль. Как и многие другие. И да, у них был сын. И именно поэтому они боролись — чтобы у него было будущее.

Она снова повернулась к Гарри Поттеру.

— Война длилась и длилась, Гарри. Волдеморт был беспощаден. И вот тогда, когда он практически пришел к власти, появилась надежда — пророчество. Оно гласило, что родится ребенок, способный его уничтожить, и Лорд решил, что это ты. И однажды он пришел за тобой. Пришел, чтобы устранить угрозу.

— Он пришел убить меня, — прошептал мальчик.

— Да. Он пришел в ваш дом в Годриковой Лощине. Твой отец попытался задержать его, чтобы дать Лили и тебе время убежать, но… он погиб. После погибла и Лили. А затем… Лорд направил палочку на тебя, произнес заклинание убийства и… никто не знает точно, что произошло, но заклинание обратилось против самого Темного Лорда. Его тело было уничтожено. А ты… ты выжил. С тех пор тебя называют «Мальчиком-Который-Выжил» и чествуют, как героя.

Петунья Дурсль резко вдохнула.

— И где… где их могилы? Моей сестры и ее мужа?

Минерва Макгонагалл опустила глаза, но ответила:

— Они похоронены в Годриковой Лощине.

— И почему мне никто не сказал?! — голос миссис Дурсль дрожал от ярости. — Почему мне не дали хотя бы попрощаться с сестрой?!

— Война еще не закончилась, Упивающиеся смертью оставались опасны. Мы не могли рисковать, — устало произнесла волшебница.

— Не могли рисковать?! — истерически засмеялась Петунья. — А рискнуть жизнью моего племянника — могли? Оставить его у дверей в ноябре — могли? Игнорировать все мои письма — могли?!

Минерва не нашлась что ответить.

Алексей Псовский, до этого молча наблюдавший за разговором, нахмурился. Все, что он сейчас услышал, рисовало перед ним крайне нелицеприятную картину. Гражданская война. Расколотое общество. Дети победителей и побежденных, которым предстоит учиться вместе. И посреди всего этого — мальчик, которого одни считают героем, а другие наверняка ненавидят.

«Охренеть у меня теперь работа, — мрачно подумал он. — Кажется, проблемы будут серьезнее, чем я предполагал».

— Альбус, вы убиваете меня без Авады! Выкручиваете мне руки! — патетично причитал Фадж, видимо для наглядности потрясая прямо перед носом Псовского толстыми пальцами. На безымянном красовался перстень-печатка с крупным черным камнем.

— Да почему же — выкручиваю? — философски пожал плечами Алексей Игнатьевич, которому весь этот цирк изрядно надоел, так как продолжался уже битый час, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

Как Псовский оказался в кабинете министра? О, очень просто — через камин!

Всю неделю, предшествующую этой эпохальной встрече, Алексей Игнатьевич занимался очень важным делом — постигал тайны магического мира и изучал реальное положение дел в Магической Британии. А параллельно с этим разрабатывал новое расписание, отправлял преподавателей на стажировки и разговаривал, разговаривал, разговаривал.

После визита к Дурслям и долгой, тяжелой беседы с Гарри и его тетей (а затем и с подошедшим мужем Петуньи — Верноном), Алексей вернулся в Хогвартс с ощущением, что только что наконец разобрался во всем. Однако самое интересное (и самое тревожное) ждало его позже — вечером того же дня, когда деканы факультетов, засев в учительской с крепким чаем и печеньем, принялись вспоминать «старые добрые времена». Присоединился к ним и Аргус Филч, у которого тоже нашлось, что добавить.

Волшебный мир всегда существовал параллельно с маггловским, но никогда не был от него полностью независим. Время от времени маги и магглы пересекались — иногда мирно, иногда не очень. Но главное — магическое общество, несмотря на всю свою изоляцию, не могло игнорировать изменения, происходившие за пределами барьера.

К середине XX века магглы уже запускали ракеты в космос, изобрели телевидение, создали атомную бомбу. А Магическая Британия… оставалась Магической Британией. И это многих устраивало.

Особенно — старые чистокровные семьи, которые веками держали власть в Министерстве магии, в Хогвартсе, в судах и торговых гильдиях. Они привыкли к своему положению, к своим привилегиям, к тому, что их слово — закон. Они считали, что так и должно быть.

Но мир менялся. С каждым годом в Хогвартс поступало все больше детей от магглов или полукровок. Они приносили с собой новые идеи, новые взгляды. Они читали маггловские книги, интересовались маггловской наукой, задавали неудобные вопросы. И старые элиты начали нервничать.

Итак, для понимания того, что именно происходило в Магической Британии, нужно было оглянуться на несколько десятилетий назад — в эпоху, когда противостояние двух миров, магического и маггловского, из скрытой неприязни переросло в полноценный идеологический конфликт. Эта история не имела одного виноватого или героя — в ней сталкивались две непримиримые силы, обе в равной степени убежденные в собственной правоте.

С одной стороны этой невидимой баррикады стояла магическая аристократия — старые чистокровные рода, которым в течение многих веков удавалось сохранять власть в Магической Британии. Эта немногочисленная, но крайне влиятельная прослойка видела в магии не просто выдающуюся способность, а право определять уклад жизни для остальных. Для этих людей магия была не природным даром, а достоянием древних родословных линий, которым нужно было дорожить и защищать. Магглы в этой картине мира были не просто чужаками — они выглядели опасной, грубой, невежественной силой, способной в любой момент нарушить магическую идиллию, раскрыть тайну или даже попытаться подчинить себе магию. Впрочем, была и другая точка зрения, в соответствии с которой магглы продолжали оставаться практически животными и влачить жалкое существование в своем грязном и отсталом мирке. В любом случае, предполагалось, что все находящееся за барьером нужно не интегрировать, а сдерживать и изолировать.

С другой стороны находились прогрессоры — магглорожденные, полукровки и те чистокровные, которым были чужды устаревшие законы предков. Для этих людей магия не имела печатей или гербов: это было умение творить, создавать, менять мир вокруг независимо от того, кем были твои родители. И эта прослойка общества не понимала, почему старые фамилии, не признающие никаких социальных преобразований, имели право определять магическую политику для всех остальных.

Стороны не просто расходились во мнениях. Они сталкивались в ожесточенном идеологическом конфликте, как две культуры, которым не хватало одного — способности услышать и принять друг друга. Для магической аристократии маггловский мир представлялся источником угрозы: огромный, неконтролируемый, наполненный разрушительными идеями и жаждой господства. Для магглорожденных же само магическое сообщество выглядело закостенелой, недружелюбной системой, в которой царили не равноправие и свобода, а чопорный снобизм и страх перемен.

При таких условиях возникновение Того-Чье-Имя-Лучше-Не-Произносить было лишь делом времени. Его идеология — жесткая, простая, черно-белая — собрала под свои знамена многих. Его приход не стал простой сменой власти — это было кровавое потрясение для обеих сторон. Семьи чистокровных магов, которым внезапно пришлось разделить идеалы с маньяком, превратились в заложников собственных заблуждений. Магглорожденные и полукровки, которым обещали свободу, равенство и братство, стали в этой мясорубке лишь расходным материалом.

Волдеморт пал, но война не закончилась. Одни его последователи попали в Азкабан. Другие — откупились, заявив, что были под Imperio. Третьи просто затаились, сохранив и влияние, и состояние.

А дети с обеих сторон теперь должны были учиться вместе.

Вот почему Хогвартс был миной замедленного действия. Вот почему Псовскому предстояло иметь дело не просто со школой, а с обществом, которое так и не оправилось от гражданской войны.

И вот почему Корнелиус Фадж, министр магии, сейчас размахивал перед ним кулаками.

Итак, всю последнюю неделю Псовский занимался тем, что изучал — и не абы что, а настоящую историю этого удивительно странного магического мира. С утра до вечера он читал старые подшивки «Ежедневного пророка» в библиотеке, вылавливал из пыльных архивов магической истории имена, даты и события, сопоставлял, вычеркивал, делал заметки и методично опрашивал преподавателей, пытаясь понять, насколько глубоко кроличья нора невежества уходит вниз.

Ответ оказался пугающим: очень глубоко.

Каждый разговор открывал для Псовского какую-то новую грань того, как в этом заведении (и в магической Британии в целом) обыватели представляют себе мир, в котором сами же и живут. Лучший — или, скорее, худший — разговор состоялся с Чарити Бербидж, преподавательницей маггловедения.

Кабинет Бербидж напоминал музей диковинок: на полках стояли маггловские предметы, явно подобранные по принципу «что-то странное, пусть будет здесь». Тут и старый патефон с искривленной иглой, и пара лампочек (одна разбитая), и даже тостер.

— Директор! — Чарити, женщина с милым вздернутым носиком и высокой прической, напоминавшей гнездо крупной птицы, приветливо улыбнулась. — Чем могу помочь?

— Профессор Бербидж, — Псовский положил на стол пресловутый учебник авторства мадам Пухлевик-Шмяк. — Объясните мне, пожалуйста, что это?

Чарити оживилась.

— О, это замечательный учебник! Один из самых полных трудов по маггловедению!

— Это, — Алексей Игнатьевич медленно провел пальцем по абзацу, где утверждалось, что магглы передвигаются на «самобеглых повозках, запряженных невидимыми духами пара», — бред сивой кобылы.

— Простите?! — Бербидж вспыхнула, как спичка.

— Вот здесь написано, что магглы общаются с помощью «маленьких говорящих коробочек», — Псовский тыкал в страницу, как будто надеялся прожечь ее взглядом. — Это, на минуточку, телефон. Изобретенный в XIX веке.

— Ну да, коробочки, которые…

— А здесь! — он перелистнул страницу. — «Магглы добывают огонь, ударяя друг о друга специальными палочками». Это спички, профессор! Спички!

— Ну, технически…

— Или вот! — Алексей Игнатьевич уже не сдерживался. — «Магглы живут в тесных пещерах из камня, называемых «многоэтажками», и питаются исключительно консервами, потому что не умеют готовить». Что за…

— Что не так? — удивилась Бербидж. — Эта книга одобрена Министерством магии, директор.

— Вы действительно считаете, что магглы передвигаются на «самобеглых повозках, запряженных невидимыми духами пара»?

Чарити задумалась.

— Ну, это, конечно, немного устаревшая формулировка…

— Немного?! — Алексей Игнатьевич перелистнул страницу. — А вот здесь: «Магглы верят, что их правители избираются духами предков через волшебные урны».

— Ну, это же метафора! — рассмеялась Бербидж.

— Это бред.

— Директор, вы слишком буквально все воспринимаете! — преподавательница снисходительно покачала головой. — Книга написана для детей, чтобы им было проще понять разницу между нашими мирами.

Псовский глубоко вдохнул.

— Чарити… вы вообще бывали за барьером?

Чарити Бербидж замерла, будто он только что предложил ей пойти прогуляться по Азкабану.

— Зачем? — ее голос звучал так, словно Дамблдор задал самый абсурдный вопрос в мире.

— Чтобы увидеть, как живут магглы?!

— Вы же не отправитесь специально на остров Дрир, чтобы рассказывать про пятиногов, правда? Так и мне нет нужды пересекать этот… — она на секунду запнулась и дернула плечом, — маггловский барьер. — В книгах уже давно и так все подробно описано.

— В этих книгах?! — Псовский схватился за голову.

Алексей Игнатьевич не находил слов. Его левый глаз начал подозрительно подергиваться. Перед ним сидела чистокровная ведьма, преподававшая маггловедение в Хогвартсе — человек, который не то что не видела магглов, но даже не считала нужным хоть раз переступить черту, чтобы своими глазами взглянуть, как же этот самый маггловский мир выглядит в действительности.

— Ну, может, кое-где есть небольшие неточности… — Чарити пожала плечами. — Но в целом все верно! Магглы — примитивные существа, их технологии — это просто жалкие попытки имитировать магию, а их общество…

— Их общество, — перебил Алексей Игнатьевич, — уже запустило спутники в космос и создало интернет, а вы до сих пор думаете, что они ездят на чертовых повозках?!

Бербидж на секунду задумалась.

— Что такое… интернет?

Псовский просто уставился на нее. Потом медленно поднял руку и закрыл ею лицо.

«Вот и весь абсурд этой магической системы, — мрачно думал он. — Зачем знать то, что кажется им неважным? Зачем видеть то, что проще выдумать? Так и живут. Так и учат».

Алексей Игнатьевич глубоко вздохнул.

— Профессор Бербидж, скажите честно: если завтра магглы обнаружат магов, решат, что мы — угроза, и начнут на нас охоту… Вы хоть что-то знаете об их оружии?

— Конечно! У них есть огнеструйное оружие, но мы в состоянии защититься от него!

— Ядерные бомбы, профессор.

— Что?

— Ничего.

Выводы были неутешительными.

Во-первых, маггловедение в Хогвартсе преподавали по книгам, написанным людьми, которые никогда не видели магглов.

Во-вторых, сами преподаватели не считали нужным проверять информацию.

В-третьих, Министерство магии одобряло этот бред.

И самое страшное: никто не видел в этом проблемы.

Алексей Игнатьевич окончательно понял кое-что: ему предстоит не просто реформировать школу, а выкорчевывать столетние предрассудки с корнями. Возможно, именно для этой цели неведомая сила закинула его именно в этот мир и именно в это тело.

В итоге Чарити Бербидж отправили «на стажировку» — изучать маггловский мир не по книжкам, а вживую. Ее сопровождала Аврора Синистра, одна из немногих преподавателей, которая хоть что-то понимала в магглах. Правда, «понимала» — это громко сказано. Синистра просто иногда, наравне с деканами, посещала будущих первокурсников из числа магглорожденных, покупала у простецов кофе и знала, как пользоваться лифтом. Но для Хогвартса и это уже считалось «продвинутым уровнем».

Конечно, в идеале было бы отправить с Чарити кого‑то из деканов (те в маггловских реалиях, как выяснилось, разбирались неплохо), но у этих людей дел и без того хватало: учебный год неумолимо приближался, а список проблем рос не в арифметической, а в геометрической прогрессии.

Вообще, далеко не все маги в принципе считали магглов достойным внимания объектом изучения, а маггловедение так и вовсе считалось предметом по выбору, и посещало его удручающе малое количество магов. Часть чистокровных — в той или иной степени — знала, что маггловский мир не так уж прост, как это пытаются изобразить в учебниках, но относилась к этой информации примерно как к заметкам в старой газете: да, бывает, но не в моем магическом огороде, а значит — неважно. Остальная же масса магов, в принципе не имевших дел с маггловским миром, даже не подозревала, что он не просто не отстал, а в чем‑то значительно опережает магический. А магглокровки и маги‑полукровки, которым приходилось жить в обоих мирах, редко делились этим знанием.

Таким образом, маггловский мир для многих был не более чем мифом из книг — неуклюжий, архаичный и отсталый. Эта иллюзия, подпитанная столетиями самоизоляции, не трещала даже тогда, когда прямо перед глазами сталкивались две цивилизации — магическая и маггловская. Так и жили: магглы — в своем веке, маги — в своем, и лишь изредка соприкасались в отдельных, четко ограниченных областях.

Для Алексея такое положение дел было абсолютно недопустимым. Поэтому, выслушав в коротком пересказе результаты первых дней стажировки Чарити, прошедшей под чутким руководством Синистры, он направился прямиком в кабинет Минервы. Псовского не оставляла мысль, что в программе обучения необходимы серьезные изменения. Нужно не просто изменить программу маггловедения и сделать предмет обязательным для посещения, но и обязательно ввести маговедение для магглокровок и полукровок.

Макгонагалл идею о необходимости ввода новых предметов дополнила, однако предварительно посетовала и на отсутствие программ, и на недостаток финансирования, и на необходимость изменения расписания, и на многое другое. Но самое главная проблема заключалось в следующем:

— Министерство не одобрит…

— Министерство, — перебил ее Алексей Игнатьевич, — десятилетиями закрывало глаза на проблему. А теперь у нас есть два варианта: либо мы начинаем исправлять ситуацию, либо через пару лет получим новую гражданскую войну.

Минерва вздохнула.

— Вы правы, Альбус. Но как это подать Фаджу?

— Очень просто, — усмехнулся Псовский. — Скажем, что это меры по предотвращению появления нового Волдеморта.

Макгонагалл задумалась.

— …гениально.

К концу недели в Хогвартсе началась тихая революция.

Чарити Бербидж срочно переписывала программу маггловедения, теперь включая в нее реальные знания о мире за барьером. Минерва Макгонагалл спешно меняла расписание. Псовский готовил доклад для Министерства, в котором аккуратно намекал, что если они не поддержат реформы, то в скором времени рискуют получить очередной бунт.

Изучение учебной программы Хогвартса (а именно эти ему пришлось дополнительно заняться при подготовке доклада для министра) открыло перед Алексеем Игнатьевичем удручающую картину. Школа, считавшаяся лучшей в магической Британии, на деле оказалась… ну, такой.

Базовые (с точки зрения любого нормального человека) предметы — математика, английский язык и прочие — в программе отсутствовали напрочь. Считалось, что этими дисциплинами должны заниматься родители до поступления ребенка в школу. Если же семья не справлялась или не считала нужным тратить время и деньги, ученик оказывался предоставлен сам себе. В результате некоторые выпускники Хогвартса едва умели складывать числа в уме, а их письменная речь оставляла желать лучшего.

Сравнение с архивами прошлых лет лишь усугубило негативное впечатление. Во времена директорства Финеуса Найджелуса Блэка программа была куда обширнее: алхимия с теоретической базой, астрономия с расчетами, углубленное изучение теории магии, какие-то непонятные для Псовского дисциплины в виде женского и мужского колдовства и начал магии крови и многое другое. Были даже пресловутый магический этикет и основы маггловских наук. Но за последнее столетие предметы один за другим исчезали из расписания — то ли из-за сокращения финансирования, то ли по каким-то другим причинам.

И чем сильнее деградировало образование, тем заметнее становился раскол между учениками. Чистокровные аристократы, получившие домашнее обучение, смотрели свысока на магглорожденных, которые приходили в школу, не зная, например, магического этикета. А те, в свою очередь, чувствовали себя чужаками в мире, где от них ожидали знаний, которых им попросту негде было взять.

Проблема была не только в отсталости, но и в опасных последствиях. Невежество порождало предрассудки, предрассудки — конфликты. И если чистокровные могли позволить себе роскошь не замечать маггловский прогресс, то магглорожденные, видевшие обе стороны медали, все чаще задавались вопросом: почему магический мир намеренно отгораживается от реальности?

Псовский прекрасно понимал, что мгновенно исправить ситуацию не получится, но бездействие было еще хуже. Вооружившись доказательствами — учебником Пухлевик-Шмяк как примером вопиющей некомпетентности, старой программой как свидетельством деградации и новым планом реформ — он отправился в Министерство. Пора было выбивать финансирование. Ну и поддержку властями Магической Британии новых инициатив.

В Министерство магии Псовский прибыл через камин. Неделя, проведенная в изучении всего и вся, не прошла даром. Он успел побывать в Косом переулке вместе с Гарри Поттером и другими магглорожденными первокурсниками, наблюдая, как те в изумлении разглядывали волшебные витрины. Минерва, видимо, решила произвести впечатление и устроила для новичков полномасштабный тур по магической столице.

Макгонагалл явно не желала ударить в грязь лицом и выложилась на все сто: будущие первокурсники и их родня узнали и о банке «Гринготтс», где деньги хранят гоблины (те самые, которые в прошлом с аппетитом лакомились человечинкой, а теперь поедают клиентов разве что в финансовом смысле), и о больнице имени Святого Мунго, и о лавках, где продаются мантии, котлы, палочки, совы и прочий обязательный волшебный реквизит. Алексей Игнатьевич внимательно слушал и запоминал.

Теперь же, сидя в кабинете Корнелиуса Фаджа, директор Хогвартса методично излагал свою позицию. Министр нервно постукивал перстнем с черным камнем по дубовой столешнице и всем видом показывал, что не горит желанием поддерживать никакие реформы.

Фадж сопротивлялся. Он кивал, хмурился, вздыхал, приводил аргументы — точнее, их жалкие подобия. Главным его опасением была реакция Люциуса Малфоя и прочих чистокровных и не очень аристократов, которые вряд ли одобрят изменения. Псовский, уже составивший мнение о Малфое, не сомневался: тот, конечно, обязательно будет ворчать, но в конечном счете смирится. В конце концов, возвращение старых дисциплин в программу — это не уступка магглорожденным, а восстановление традиций.

Постепенно до Фаджа начало доходить, что реформы Дамблдора — это не просто попустительство «маггловским выскочкам», а комплексный подход. Возвращение утраченных магических предметов могло смягчить недовольство консерваторов, а введение базовых наук — снизить отставание магглорожденных. В итоге министр сдался, но с условием:

— Договариваться с Малфоем и Попечительским советом, Альбус, будете сами. Министерство в эти разборки втягивать не нужно.

— Деньги? — прагматично уточнил Алексей Игнатьевич.

— Часть выделим. Остальное запрашивайте у попечителей, ну или финансируйте все за свой счет.

Псовский кивнул. Это был разумный компромисс.

Распрощавшись с Корнелиусом, он шагнул в камин, бросил щепотку пороха и произнес:

— Кабинет директора, Хогвартс!

Зеленое пламя поглотило его, оставив Фаджа наедине с мыслями о том, что, возможно, перемены действительно неизбежны. А Псовский тем временем уже строил планы, как подступиться к Малфою.

Что ж, все шло слишком гладко, а значит, рано или поздно должно было случиться что-то из ряда вон выходящее. Почему так произошло, Алексей не понял, но вместо собственного уютного кабинета в Хогвартсе он оказался в камине темного, пыльного магазинчика. К счастью, его прибытия пока никто не заметил.

Магазин явно был нелегальным: на полках стояли склянки с мутными жидкостями, засушенные части существ, странные артефакты, от которых веяло холодом.

Коренастый человечек — по-видимому, хозяин лавки — заискивающе предлагал товары клиенту:

— Рука славы, милорд! Настоящая, снята при полной луне! Если зажать в ней свечу, свет увидят только вы и ваши спутники! Незаменимая вещь для… ну, вы понимаете.

— Веревка висельника! — продолжал он, показывая жутковатый моток темного волокна. — Добавьте в любое зелье — и получите гарантированный результат.

— А вот этот нож — им можно…

Клиент — высокий мужчина в дорогой мантии — слушал с холодным интересом, а рядом с ним нетерпеливо притоптывал на месте мальчик лет одиннадцати, с бледным лицом и почти белыми волосами.

Мужчина равнодушно поднял руку, прерывая поток слов.

— Покажите мой заказ.

Коротышка разочарованно сморщился, но покорно склонил голову.

— Конечно, мистер Малфой.

«Ну надо же, — подумал Псовский. — На ловца и зверь бежит!»

Пока торговец копошился где-то в глубине лавки, мальчик начал ныть:

— Отец, купи руку славы! И веревку! И еще…

— Драко, хватит.

Голос мужчины звучал устало, но сын не унимался:

— Но ты же обещал! И метлу! Нимбус-2000!

— Если закончишь семестр лучшим среди первокурсников.

— Так я и так буду лучшим!

Разговор был прерван самым неожиданным образом: Алексей Игнатьевич громогласно чихнул!

Люциус молниеносно развернулся, палочка уже была в его руке и направлена прямо в сторону камина.

— Кто здесь?!

Их взгляды встретились. Малфой побледнел, его пальцы дрогнули.

— Дамблдор?!

Псовский, сохраняя ледяное спокойствие, вышел из камина, отряхивая пепел с рукавов.

— Люциус! — сказал он. — Наконец-то я вас нашел.

Шок в глазах аристократа сложно было описать словами. Слегка отведя в сторону палочку, он процедил:

— Нашли… меня? Но… как?!

Драко уставился на Дамблдора разинув рот. Его отец наконец медленно опустил палочку, но глаза его сверкали.

— Что вам нужно?

— Поговорить, — легко ответил Алексей Игнатьевич. — Но, кажется, сейчас не самое подходящее время.

Он окинул взглядом полки с темными артефактами, потом посмотрел на Малфоя-старшего.

— Загляните ко мне в Хогвартс. Думаю, нам есть что обсудить.

И, не дав Люциусу опомниться, Алексей подхватил из горшочка, стоявшего на каминной полке, горсть летучего пороха, сделал шаг в камин и снова унесся в вихре зеленого пламени. На этот раз точно в свой собственный кабинет.

Люциус Малфой негодовал. Нет, правда. Да, он очень хорошо держал себя в руках. Да, на его холеном бледном лице отражалось лишь стандартное вежливое внимание, а жесты были подчеркнуто расслабленными. Однако же Псовский не обманывался: аристократ был сильно недоволен сложившейся ситуацией. В общем, Люциус держался с достоинством человека, которому пришлось выпить дешевое вино в дорогом ресторане: презирая каждую секунду происходящего, он тем не менее соблюдал внешний этикет.

Сиятельный лорд прибыл на заранее оговоренную встречу в Хогвартс с опозданием ровно настолько, чтобы продемонстрировать свое пренебрежение, но не настолько, чтобы это выглядело откровенным оскорблением. Его холодная вежливость была идеальным щитом, скрывающим язвительность и неприязнь, а в глазах читалось одно: «Я знаю, что ты что-то задумал, Дамблдор».

Узнав, что разговор пойдет о реформе образования и введении в программу новых дисциплин, Малфой насторожился еще больше и даже уточнил, каким образом связаны все эти пертурбации с поступлением в Хогвартс его сына, получил ответ, что никаким, не поверил и стал максимально внимателен, собран и серьезен.

Псовский же, сохраняя невозмутимость, методично излагал свои предложения. Он сделал акцент на возвращении старых магических дисциплин — тех самых, что когда-то были упразднены. Люциус, к удивлению Алексея, поддержал эту идею с искренним, почти ностальгическим энтузиазмом. Видимо, для него потеря части традиционного образования была болезненной, и здесь он действительно видел не угрозу, а восстановление былого достоинства школы. В этой области Малфой даже позволил себе кое-где вставить парочку замечаний, подчеркнув, что определенные дисциплины «никогда не следовало убирать».

Однако стоило разговору перейти к более щекотливым темам — маггловедению, маговедению и курсам базовых маггловских дисциплин, как Люциус сразу же вновь примерил свою маску ледяного равнодушия. В этих реформах он не видел ни пользы, ни логики. И совершенно точно не хотел в них участвовать. Тем не менее, скрепя сердце, он был вынужден уступить, но не из-за убеждений, а, как показалось Псовскому, из-за банального страха перед возможными последствиями.

Аристократ явно считал, что Дамблдор шантажирует его. Визит в запрещенную лавку, случайный или нет, давал директору Хогвартса козыри, и Люциус Малфой, судя по всему, готов был пойти на уступки, лишь бы избежать огласки. Но при этом он не собирался сдаваться без боя.

Каждый его жест, каждое слово были пропитаны ядом вежливой неприязни. Он соглашался на реформы, но с оговорками. Поддерживал возвращение старых дисциплин, но тут же намекал, что «не все изменения стоит проводить слишком быстро». Финансирование обещал обеспечить, но с условием, что Попечительский совет получит больше влияния на учебный процесс. Малфой пытался выторговать себе контроль, сохранить лицо и при этом не дать директору Хогвартса слишком много власти. Однако же и Алексей Игнатьевич не собирался отступать.

В итоге был достигнут компромисс: договорились о поэтапном введении новых предметов, включая переработанное маггловедение и маговедение. Уже в этом учебном году появятся дополнительные занятия: некоторые — в качестве пилотных факультативов, другие — как полноценные курсы с небольшим числом учеников. После Рождества, когда завершится первый семестр, планировалось ввести следующий блок. Программы должны были быть подготовлены к зимним каникулам, а преподаватели — отобраны и протестированы. Основной пул изменений же переносился на следующий учебный год, с прицелом на то, чтобы адаптация проходила безболезненно и под пристальным контролем.

Финансовую часть вопроса Псовский обозначил предельно четко: недостающее финансирование обеспечит Попечительский совет, но контроль над программами останется у администрации Хогвартса. Малфой не стал излишне возражать: он прекрасно понимал, что вхождение в новый образовательный цикл потребует вложений. Более того, он сам вызвался урегулировать этот вопрос с Попечительским советом — вероятно, рассчитывая использовать ситуацию в свою пользу, закрепив за собой роль «спасителя» школы. Подобное было вполне в его духе, и Алексей Игнатьевич позволил ему это — пускай.

Основные договоренности были достигнуты, но Алексей знал: радоваться рано. Пока что у него был временный и очень шаткий союз с человеком, который в любой момент может перейти в наступление. Лорд Малфой — политик, аристократ и игрок. Он терпит, пока ему это выгодно или пока его прижали. Он выжидает, и он наверняка строит свои планы.

Малфой ушел, едва скрывая раздражение. Псовский понимал, что теперь за ним будут следить. Люциус не простил бы «шантажа», даже если тот и был лишь плодом его воображения. Лорд не просто не доверял Дамблдору — он видел в нем врага. Каждая фраза, каждый взгляд аристократа говорили об одном: «Ты выиграл этот раунд, но игра только начинается».

Алексей Игнатьевич не сомневался — так оно и было. Что ж, Люциуса Малфоя теперь следовало держать в поле зрения. Всегда. Этот будет бить в спину при первой попавшейся возможности.

Время стремительно бежало вперед, и до начала учебного года оставалось всего ничего. В Хогвартсе кипела работа: появлялись новые преподаватели, пересматривались программы, а в коридорах то и дело сновали домовые эльфы, подготавливая классы и общежития к приему студентов.

Псовский не терял времени даром. Под его руководством в магической школе не просто перекраивалась структура учебного процесса, а выстраивалась новая система образования, куда более адекватная и соответствующая времени и обстоятельствам. Прежний курс на волшебное «да как-нибудь само» уступал место осмысленному и целенаправленному реформированию. Алексей лично отбирал новых преподавателей из числа кандидатов, присланных Министерством и одобренных Попечительским советом. Каждого претендента он проверял не только на профессиональную пригодность, но и на гибкость мышления: старые догматы и закоснелые предрассудки теперь были непозволительной роскошью.

На общем собрании преподавателей Алексей Игнатьевич кратко изложил суть реформ и договоренностей с Малфоем и Фаджем. Большинство профессоров встретили новости с одобрением, хотя и не без скепсиса. Особенно те, кто давно понимал необходимость перемен.

Итак, на новом витке школьной жизни в программу официально вошли маговедение и магический этикет — дисциплины, которых отчаянно не хватало ученикам из семей магглов и полукровок. Первая помогала понять, как устроен мир магии, вторая — как в этом мире жить, не наступая каждую неделю на чью-нибудь магическую мозоль.

Маггловедение тоже было полностью изменено. Предмет, который ранее считался факультативным, стал обязательным. Программа была переписана с нуля: теперь она включала не фантазии о «самобеглых повозках», а реальные знания о технологиях, быте и общественном устройстве современного мира.

Нового преподавателя получила и история магии. Профессор Бинс, тот самый призрак, чей интерес распространялся исключительно на гоблинские восстания, был с почестями отправлен на заслуженный отдых — благо, он и сам не особо сопротивлялся, растворившись в воздухе с легким «м-да». На его место пришел вполне себе живой мистер Смит, знавший, что история — это не набор дат, а рассказ о людях и событиях, которые определили магический мир таким, каким он есть сейчас. Псовский дополнительно проследил, чтобы в новой программе особое внимание уделялось событиям последнего столетия.

Более того, в учебную программу добавили — и это вызвало легкий шок у особенно традиционных преподавателей — английский язык и математику. Пусть и в базовом объеме. А еще в расписании впервые за долгое время появилась физическая подготовка. Потому как в здоровом теле — здоровый дух, а сейчас дух в Хогвартсе был явно нездоров. Занятия должен был вести Саймон Стинг, довольно-таки молодой тренер, совсем недавно игравший за шотландскую сборную по квиддичу, но ушедший из нее после травмы. По отзывам, энтузиазм у него зашкаливал, а крики «отжались все, даже привидения!» уже стали притчей во языцех.

Словом, изменения в программе были масштабными, и это только те из них, что ожидались с начала учебного года.

Алексей Игнатьевич также подчеркнул, что школа остается автономной в своих методах и целях, но обязана отчитываться: и перед Попечительским советом, и перед Министерством, и — что куда важнее — перед самими учениками и их родителями.

Особый акцент был сделан на качестве преподавания.

— Каждый предмет — независимо от того, магический он или не очень — должен преподаваться в полном объеме, без сокращений, волшебных догадок и психологического давления, — особо акцентировал внимание профессоров на этом аспекте Псовский, бросая взгляд на Северуса Снейпа. — Как и администрация школы, Министерство и Попечительский совет теперь будут отслеживать это.

Снейп лишь ехидно приподнял бровь, но не стал возражать.

Единственным, кто отреагировал странно, оказался профессор Квиррелл. Он вообще был каким-то ужасно нелепым — этот профессор. Мужчина нервно теребил свой фиолетовый тюрбан, заикался и в целом выглядел так, будто вот-вот сбежит из замка.

— Вы уверены, что справитесь с преподаванием защиты от темных искусств? — спросил Алексей Игнатьевич, пристально глядя на него.

— К-конечно, п-профессор Дамблдор! — выдавил из себя Квиринус Квиррелл. — Я п-полностью г-готов!

Псовский в этом сомневался. Очень сомневался. Но времени на поиски замены уже не было.

— Как он вообще будет преподавать? — прошептала Макгонагалл, наблюдая, как Квиррелл роняет стопку книг, пытаясь поднять их дрожащими руками.

— Не знаю, — честно признался Алексей Игнатьевич. — Но если он не справится — заменим.

Пока преподаватели обсуждали нововведения, Псовский мысленно подводил итоги: реформы запущены, деньги выделены, Малфой временно нейтрализован. Но расслабляться было рано. Помимо новых предметов и финансирования, было еще кое-что, что Алексей Игнатьевич хотел обсудить с преподавательским составом. А именно: новые правила, по которым должен жить Хогвартс. Долгие разговоры с Филчем, расспросы домовиков и преподавателей, раскопки архивов и разговор с семейством Дурсль привели к тому, что новый директор для себя точно решил: нужно не только расширять учебную сферу, но и налечь на сферу внеучебную.

Поэтому Псовский поднялся с места, прервав дискуссию о графике занятий, и, выдержав паузу, начал говорить. Он говорил о том, что школа не может больше быть местом, где учеников учат лишь махать палочкой и варить зелья. Что Хогвартс — это не просто древняя крепость, а живой организм, и если у него нет здоровых основ, то все, чему здесь обучают, не имеет смысла.

Прежде всего, говорил он, Хогвартс должен стать домом, где все его обитатели уважают друг друга. Здесь больше не должно быть места унижению, травле, буллингу и закулисным «разборкам». Кто не способен вести себя по-человечески — будет иметь дело с директором лично. И разговор будет коротким.

Он говорил и об ответственности. О том, что каждый волен выражать себя, но если накосячил — будь добр, исправь. Не отмазывайся, не прячься за именем и не валяй дурака. Здесь не аврорат, но и не балаган. И дисциплина, по мнению нового директора, не противоречит свободе — она делает ее возможной.

Особое внимание Псовский уделил взаимоотношениям между факультетами. Хватит уже этих вечных битв между гриффиндорцами и слизеринцами, вечного соперничества, где победа одного дома автоматически означает поражение всех остальных.

— Конфликты между факультетами — это не безобидная традиция, а проблема, которую мы будем искоренять, — убедительно заключил Алексей Игнатьевич.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собравшихся.

— Что касается безопасности — Запретный лес останется запретным и нужно бы продумать систему защиты. Никаких самовольных экскурсий. Все тайные ходы будут нанесены на карту и взяты под контроль. И уж тем более, — голос Псовского стал жестче, — в школе не место опасным артефактам, находящимся в прямом доступе для учащихся.

В углу комнаты Квиррелл неожиданно закашлялся. Алексей лишь поднял бровь, но продолжил.

Он говорил о том, что наказания теперь тоже меняются: никакой бессмысленной чистки котлов. Провинился — исправь ситуацию делом. Сделал гадость? Помоги тому, кому навредил.

— Предлагаю подумать, как можно наладить общение между факультетами и внутри них. Возможно, следует ввести систему наставничества. Буду рад услышать ваши предложения, коллеги.

Завершил свою речь Алексей Игнатьевич важной мыслью: директор — это не политик. Это человек, которому доверили школу. И дети — не фигуры в чьей-то игре. Их задача — учиться, а задача школы — создать для этого условия. Все остальное вторично.

Когда Псовский замолчал, в комнате стояла тишина.

— Вопросы?

Снейп первым нарушил молчание, язвительно процедив:

— И кто, по-вашему, будет следить за исполнением этих… правил?

— Я, — коротко ответил Псовский. — И все вы.

Алексей Игнатьевич уже почти заканчивал изложение основ новой политики Хогвартса, когда совершенно случайно бросил мимолетный взгляд в сторону Хагрида. Лесничий, как обычно, сидел чуть поодаль, сжимая в огромных лапищах чашку, которая была размером с таз, и с благодушной улыбкой слушал обсуждение, изредка кивая, будто соглашаясь с каждым словом. Перед глазами у директора Хогвартса очень явственно встала картинка давешних событий, связанных с не особо дружелюбными обитателями Запретного леса, и он решился еще раз поднять вопрос безопасности и кое-что уточнить.

— Рубеус, — Псовский прищурился, — давай-ка обсудим безопасность территории. Нет ли у нас в Запретном лесу или где-то еще… неожиданных обитателей? Вроде тех акромантулов, что недавно пополнили школьный бюджет?

Хагрид поначалу оживился, даже вскинулся, как школьник, которого позвали ответить на любимый вопрос. Потом замер, задумался, почесал подбородок и наконец осторожно выдал:

— А Пушок считается сюрпризом?

Судя по выражению лица Псовского, этот «Пушок», кем бы он ни был, считался.

— Кто такой Пушок? — спросил директор осторожно, с подозрением в голосе.

— Ну… это милая собачка, — с какой-то даже детской надеждой выдал Хагрид. — Добрая такая. Если знать, как обращаться.

Алексей Игнатьевич выдохнул, расслабился, представив веселого и дружелюбного собакена, гоняющегося за собственным хвостом, но, увы — рано. Потому что Хагрид, вдохновившись, продолжил:

— Правда, у него три головы. Но в остальном — прелесть!

Сгустилась тишина. Сначала недоверчивая, потом тревожная, а затем и вовсе гробовая.

Профессор Кеттлберн, человек, повидавший на своем веку достаточно магических тварей, даже не сразу нашелся, что и сказать. Затем медленно и четко проговаривая каждое слово, он переспросил:

— Хагрид, ты только что сказал, что у этой… собачки… три головы?

— Ага! — оживленно подтвердил лесничий, не замечая нарастающего напряжения в зале. — Это ж цербер. Настоящий. С родословной. Я его у одного грека выменял! Прелестное животное. Громко храпит, правда, когда спит. Все же три головы… — добавил гигант с умилением.

Алексей чувствовал, как у него начинает дергаться глаз.

— И где сейчас этот… Пушок?

— В моей хижине пока, — бодро ответил лесничий. — Но он очень воспитанный!

— Воспитанный, — повторил Алексей Игнатьевич безэмоционально.

— Ага! Только иногда рычит на незнакомцев. И кусается. Но это же нормально для собаки, да?

— Рубеус, — Псовский сделал глубокий вдох, — с сегодняшнего дня ты передаешь всех своих «милых зверушек» профессору Кеттлберну. Он организует безопасный зверинец при школе — абсолютно безопасный! — где они смогут жить, не представляя угрозы для учеников.

— Но… — Хагрид надулся.

— Никаких но. И еще, — добавил Алексей, — проход в сторону Запретного леса нужно как-то ограничить. Нам не нужны новые встречи с местной фауной. Хватит с нас и акромантулов.

Хагрид, услышав упоминание любимых пауков, всхлипнул, схватившись за сердце.

— Раз уж мы обсуждаем безопасность… — вклинилась госпожа заместительница директора. — Может, раз уж у школы теперь есть средства, пришла пора активировать защитные щиты Хогвартса?

Псовский резко поднял голову:

— Какие еще щиты?

— Старые, — пояснила она. — Они раньше защищали территорию школы, в том числе и со стороны Запретного леса. Но их отключили много лет назад — накопители вышли из строя, а новые не закупались. Тогда были большие проблемы с финансированием. А сейчас, раз уж пауки так удачно пополнили школьный бюджет…

Макгонагалл многозначительно посмотрела на Алексея.

— Закупим. Активируйте, — довольно кивнул Псовский. — Чем больше барьеров, тем спокойнее мне спится.

Он снова повернулся к Хагриду.

— Ну что, теперь-то точно все? Больше сюрпризов нет?

Лесничий задумался, подергал себя за бороду, почесал в затылке и наконец выдал:

— А… тролль — это сюрприз?

Алексей Игнатьевич схватился за голову.

— Тролль?!

— Ну да, — Хагрид смущенно потупился. — Но он спит!

— Где?!

— В одной из пещер у озера…

Псовский закрыл глаза.

— Все. Хагрид, ты официально лишен права заводить кого-либо без моего личного одобрения.

— Но…

— Все.

Когда лесничий, понурившись, вышел, Алексей Игнатьевич опустился в кресло.

— Кто-нибудь еще хочет сообщить мне, что в школе живет дракон, Медуза Горгона, василиск или, может, древний демон?

В собственном углу закашлялся Квиринус Квиррелл, но по существу так никто больше ничего и не сказал.

Когда обсуждение реформ, расписания, собак церберской наружности и троллей, находящихся в непосредственной близости от школы подошло к концу, Алексей Игнатьевич встал, потянулся и отпустил преподавательский состав. Было уже поздно, у всех еще оставалась тысяча дел до начала учебного года, а потому сейчас люди заслуживали хоть немного тишины, покоя и возможности восстановить нервы, потрепанные столь бурным августом.

— Идите, друзья, — сказал Псовский с искренним теплом. — Подготовьтесь как следует. Через пару дней начнется хаос.

Когда последний преподаватель покинул кабинет, Алексей тяжело опустился в кресло и провел рукой по лицу. Казалось, будто за последние несколько недель он прожил целый год. Шумные обсуждения, бесконечные споры, новые правила — все это выматывало даже его, привыкшего к административной работе.

Взгляд директора упал на письменный стол, где в хаотичном порядке громоздились стопки пергаментов. За последнее время корреспонденции снова накопилось немало, но Алексею Игнатьевичу было совсем не до нее.

С тяжелым вздохом Псовский принялся разбирать бумаги, пока они окончательно не погребли его под собой. Большая часть писем оказалась рутинной перепиской с Министерством, просьбами от родителей и прочей бюрократической чепухой. Но одно письмо, написанное на плотном пергаменте с изысканной золотой окантовкой, сразу привлекло внимание мужчины.

«Николас Фламель?» — Псовский нахмурился, ощущая странное ощущение дежавю. Где-то в глубинах памяти шевельнулось смутное воспоминание, но ухватить его за хвост не получалось.

Развернув письмо, он начал читать:

«Дорогой Альбус,

Надеюсь, ты и твои подопечные в добром здравии. Пишу напомнить о том, что ты запрашивал несколько недель назад. Мы договорились, что ты откроешь специальный сейф в Гринготтсе для хранения того самого, и сообщишь мне, как только все будет готово.

Однако, ответа я не получил. Возможно, ты передумал? В любом случае — дай знать.

С наилучшими пожеланиями,

Николас»

Псовский перечитал письмо еще раз, пытаясь понять, о чем идет речь. Что это за «то самое»? Почему Дамблдору понадобился специальный сейф в банке гоблинов? И главное — нужно ли ему сейчас влезать в эти дела?

С одной стороны, если это что-то важное, отказ может вызвать ненужные вопросы. С другой — согласие означает принятие на себя обязательств, о которых он не имеет ни малейшего понятия.

После минутного раздумья Алексей Игнатьевич взял перо и начал писать ответ:

«Уважаемый Николас,

Приношу свои глубочайшие извинения за задержку с ответом. Последние недели были крайне насыщенными, и некоторые вопросы, к сожалению, оказались отложены.

Благодарю вас за проявленное внимание, однако вынужден сообщить, что в текущих обстоятельствах запрашиваемое более не является актуальным. Еще раз прошу прощения за доставленные неудобства.

С искренним уважением,

Альбус Дамблдор»

Он перечитал написанное, удовлетворенно кивнул и запечатал письмо. Каким бы ни было это «то самое», Псовский инстинктивно чувствовал — ему оно не нужно.

Отправив письмо с школьной совой, Алексей Игнатьевич откинулся на спинку кресла. В голове снова всплыло имя — Николас Фламель… Почему оно кажется таким знакомым? Но усталость брала свое, и мысли начали путаться.

«Разберусь завтра», — махнул он рукой и потянулся к следующему письму в стопке. Впереди еще была куча работы, а до начала учебного года оставались считанные дни.

— Хоооогвартс, Хоооогварст, научи нас хоть чему-нибудь! — истошно вопили за столом Гриффиндора два рыжих пацана.

Все остальные студенты трех факультетов (Слизерин презрительно молчал), которые хотели поучаствовать в песнопениях, давно замолкли. Только парочка гриффиндорцев заунывно и невпопад тянула и тянула слова школьного гимна. Кажется, им казалось это смешным. Кажется, Псовскому не казалось. Ну что ж, чувство юмора — вещь неоднозначная. У этих двоих, на взгляд Алексея Игнатьевича, это самое чувство отсутствовало напрочь. И это сулило проблемы.

Честно говоря, проблемы вообще сулило очень многое. Алексей даже не знал, за кем требуется пригляд в первую очередь: за непоседливыми шутниками, разместившимися за столом алознаменного факультета, за явно сильно охреневшими от свалившихся на них новостей слизеринцами или же за преподавателями, которые тоже вели себя достаточно странно и неоднозначно. Особенно доставляли Снейп и Квиррелл. Первый вел себя возмутительно нагло и спесиво, а от второго так несло чесноком, что рядом с новым учителем ЗОТИ образовалась небольшая зона отчуждения. И ведь не скажешь ему ничего! Как это сказать-то: «Слышь, мужик, от тебя воняет?» Так вроде нельзя: тут вам не там! Здесь вполне себе толерантная Британия, хоть и Магическая.

Рыжие близнецы наконец допели, картинно раскланялись и уселись за стол, тут же начав перешептываться с темнокожим пацаном с дредами. Обсудить действительно было чего: незадолго до фееричного выступления всех желающих исполнить гимн Хогвартса, Алексей Игнатьевич достаточно четко и подробно рассказал обо всех нововведениях — уже действующих и предстоящих. Доволен был, кажется, только факультет Рейвенкло. Ну, с этими все понятно: им чем больше новых предметов — тем лучше. Знания ради знаний, все дела. Тут Псовский тоже чуток поправит. В конце концов, учиться — это хорошо, конечно, но и жить тоже нужно. И развлекаться, и отдыхать.

Итак, случилось то, чего так долго ждали и к чему так судорожно готовились в Хогварстсе: настало время прибытия студентов в обновленную школу и время Приветственного пира, на котором проводится распределение по факультетам. Изначально Алексей лелеял надежду кардинально модернизировать эту архаичную процедуру. Ведь, если разобраться, то, что в школе детей по факультетом распределяет какая-то древняя Шляпа, да еще и основывается она при этом непойми на чем — это, хм… действительно полная шляпа.

Алексей Игнатьевич, уже успевший уловить, в чем заключается суть конфликта «Гриффиндор-Слизерин» (ну, помимо здоровой конкуренции), всерьез размышлял о том, чтобы преобразовать систему распределения, и убрать показную элитарность Слизерина, перетасовав студентов по факультетам. Однако, как это часто бывает, благие намерения столкнулись с суровой реальностью: ни четких принципов отбора, ни продуманных критериев распределения за столь короткий срок подготовить не удалось. Да и риск вызвать бурю негодования среди родителей и учеников был слишком велик.

«Ну его, в следующем году разберемся», — махнул мысленно рукой Псовский, наблюдая, как первокурсники по одному подходят к злополучному головному убору. В конце концов, революции хороши, когда к ним должным образом подготовились.

Тем временем церемония распределения благополучно завершилась, и студенты расселись по факультетским столам. Взгляд Псовского невольно выхватывал из разномастной толпы учеников знакомые лица. Вот Гарри Поттер, национальный герой всея Британии, к которому они с Минервой ходили домой (и опекунов которого Алексей Игнатьевич имел счастье строить и стращать). А рядом с ним, за тем же самым гриффиндорским столом, примостился Джастин… как его… в общем, мальчик Джастин с труднопроизносимой двойной фамилией, которая благополучно вылетела у Алексея из головы почти сразу, как только его родители представились. Судя по тому, как ребята держались вместе, они успели немного сдружиться. Или, вот, блондинистая девочка, что сейчас сидела за столом

Хаффлпаффа… Всех их Псовский видел в Косом переулке, экскурсию по которому устроила новичкам-магглокровкам госпожа заместительница директора.

Однако же особенно приковывал внимание к себе Драко Малфой, восседавший за слизеринским столом с видом римского патриция. Даже если бы Алексей Игнатьевич не сталкивался с ним в той злополучной лавчонке с запрещенкой, то все равно бы понял, чей это родственник: сходство с отцом было разительным.

Поттера, кстати, в Хогвартсе встречали как поп-звезду. Девчонки визжали, парни внимательно приглядывались. Стоило тому распределиться на Гриффиндор, как львы заулюлюкали и закричали:

— Поттер с нами!

Короче говоря, творилась полная вакханалия, даже распределение оставшихся новичков прошло как-то скомканно на фоне прибытия в школу геройского пацана. А потом Псовский встал и озвучил новые правила, по которым теперь будет жить Хогвартс, и испортил мальчишке всю малину: никого теперь не интересовал Поттер-Который-Выжил (или как там его называют?), всех волновало собственное будущее.

Вообще студенты пребывали в полнейшем шоке — никто не ожидал таких масштабных изменений. Реакции были самые разные, но особенно примечательной была та, что демонстрировали рыжие близнецы из львиного факультета. Они переглядывались, перешептывались, перемигивались, словно два заговорщика, разрабатывающих план очередной диверсии. По их оживленным лицам и хитрющим ухмылкам было ясно: эти двое уже придумали, как проверить новые правила на прочность.

Большой зал гудел как улей. «Наконец-то что-то интересное!» — кричал один из старшекурсников Рейвенкло, хлопая по столу так, что подпрыгивали тарелки. Совсем иная картина наблюдалась у слизеринцев. «Маггловедение? Обязательное?» — шептались змейки, бросая то вопросительные, то недовольные взгляды в сторону профессорского стола.

Пока в зале кипели страсти, Псовский внимательно наблюдал за реакцией преподавателей. И то, что он видел, новому директору Хогвартса совсем не понравилось.

Алексей Игнатьевич не мог не заметить, что профессор зельеварения буквально прожигал взглядом Гарри Поттера. В черных глазах Снейпа отражалась такая жгучая ненависть, что, казалось, он вот-вот испепелит мальчишку на месте. Когда Гарри случайно встретился с деканом Слизерина взглядом, то сразу же покраснел и потупился, будто пойманный на чем-то предосудительном.

— Удивительно, — раздался язвительный шепот Северуса Снейпа, обращенный к Макгонагалл, — как быстро героический ореол может затмить полное отсутствие способностей. Надеюсь, вы не планируете делать для него исключения на своих уроках, Минерва?

— Северус, — холодно ответила профессор трансфигурации, — в моем классе все ученики равны. В отличие от некоторых, у меня нет любимчиков…

Псовский резко кашлянул, прерывая этот разговор.

— Профессор Снейп, — произнес он четко, — в Хогвартсе не место личным предубеждениям. Особенно в отношении первокурсников.

Зельевар медленно повернул голову, его бледное лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

— Конечно, директор, — ответил он с подчеркнутой вежливостью, в которой чувствовалась тонкая издевка. — Я всего лишь выражал профессиональную озабоченность. Впрочем, — его губы искривились в подобии улыбки, — возможно, вы правы. Почему бы не дать… национальному достоянию… шанс проявить себя?

С этими словами он наконец отвел взгляд от Поттера, но напряжение в воздухе так и не рассеялось. Алексей нахмурился — подобная неприязнь, да еще и к ребенку, не могла не беспокоить. Особенно учитывая, что источником ее, судя по всему, были какие-то личные мотивы, о которых он пока не знал.

В общем, поведение Северуса настораживало. Но больше всего Алексея Игнатьевича поразила та власть, которую Снейп имел над своим факультетом. Когда после объявления новых правил в зале поднялся шум, стоило лишь слизеринскому декану слегка приподнять бровь и сделать едва заметный жест пальцами, как все его змейки моментально замолчали. Ни возмущения, ни вопросов — только покорное молчание и настороженные взгляды.

Это была не просто дисциплина. Это была абсолютная власть, построенная на чем-то большем, чем просто уважение к преподавателю. И в этом заключалась серьезная проблема — если Северус Снейп решит саботировать реформы, весь Слизерин пойдет за ним.

Приветственный пир продолжался: дети увлеченно обсуждали новости, не забывая при этом наполнять свои тарелки всякими вкусностями, наготовленными домовиками в неимоверном количестве. Олух, Пузырь, Остаток и Уловка — вот уж странные имена у этих эльфов! — исправно отправляли на факультетские столы все новые и новые блюда. Не был оставлен без внимания и стол преподавателей. Пожалуй, здесь количество деликатесов вообще превышало все допустимые нормы, о чем обязательно потом нужно будет поговорить с… кто тут отвечает за кормежку вообще?! Однако же Алексей Игнатьевич уже не мог отвлечься от странного поведения Снейпа. Профессор зельеварения снова будто загипнотизированный не сводил глаз с Гарри Поттера, и в его взгляде читалось

что-то большее, чем просто неприязнь преподавателя к нерадивому ученику.

— Минерва, — тихо обратился Псовский к заместительнице, наклонившись к ней, — объясните мне одну вещь. Откуда у нашего уважаемого Северуса такая… личная неприязнь к Поттеру? Мальчишка-то первокурсник, только что пришел. Когда они успели пересечься?

Макгонагалл нервно закатила глаза, будто спрашивала у небес, за что ей такое наказание.

— Я всегда знала, что мужчины толстокожие, — вздохнула она, — но от вас, директор, такого не ожидала. Разве вы не видите? Он же вылитый Джеймс!

— Джеймс? — переспросил Псовский. — И что с того?

— Отец Гарри. Джеймс Поттер. — Минерва понизила голос до шепота. — Директор, ну как же так? Неужели же вы не замечали?

— Не замечал чего?

— Северус и Лили Эванс… это долгая история. Трагическая, если хотите знать. И совсем не о дружбе. Неужели же вы никогда не задавались вопросом, почему Северус выбрал нашу сторону? Конечно, я знаю, что он был нашим человеком, однако же я свято убеждена, что если бы с нами не было Лили, то и он бы выбрал другое. Как знать, быть может, Северус оказался у Лорда по собственной воле. Все же его убеждения…

Алексей Игнатьевич наклонился ближе, всем видом показывая заинтересованность.

— И каковы же были его истинные мотивы? — спросил он. — О чем же история Северуса Снейпа и Лили Эванс, если не о дружбе?

Макгонагалл огляделась, убедилась, что их никто не подслушивает, на всякий случай незаметно махнула палочкой, установив заглушку, и начала свой рассказ.

— О любви, Альбус. Конечно же о любви. Вы всегда говорили, что любовь — это спасительная сила, ценнее и мощнее которой нет ничего. Уверена, что и для Северуса любовь стала спасением. Спасением от пагубных идей Того-Кого-Нельзя-Называть. Пускай любовь его и не принесла ему счастья. Возможно, вы задаетесь вопросом, откуда мне все известно, но тут все просто: однажды эту историю мне рассказала сама Лили, которая до самого конца считала Северуса другом, пусть и не могла с ним больше общаться. И всегда переживала, что их дружба окончилась так внезапно и так навсегда.

Минерва отхлебнула чай, ее глаза затуманились воспоминаниями. Когда она заговорила, ее голос звучал мягко, с оттенком грусти.

— Вы хотите знать правду о Северусе и Лили? Это не просто история о мальчике, который обидел девочку. Это история о том, как два ярких, необыкновенных человека не смогли переступить через пропасть, которую сами же и создали. И эта история началась задолго до Хогвартса, Альбус. Они жили по соседству в Коукворте. Она — в уютном домике с розовыми занавесками на окнах собственной спальни, он… в маленьком полуразрушенном кирпичном здании у реки, где пахло затхлой водой и отчаянием. Они встретились детьми, знаете ли. Девятилетний Северус, худой как тростинка, в перешитой отцовской одежде, и Лили — огненная, жизнерадостная, с глазами, в которых отражалось все летнее небо. Он

показал ей первые фокусы с магией — заставлял цветы распускаться у нее на ладони, превращал камешки в жуков. Для маленькой Лили, выросшей среди магглов, это было настоящее чудо. Северус был странным мальчиком: замкнутым, колючим, но невероятно одаренным. А Лили… Лили светилась. Она была той самой искрой, что заставляет замерзшего человека тянуться к огню.

Минерва Макгонагалл ненадолго замолчала, оглядывая зал, но затем продолжила свой рассказ:

— Они проводили дни напролет вместе, он показывал ей простые заклинания, а она… она учила его смеяться. По-настоящему. Но когда они попали в Хогвартс… Северус сразу попал под влияние Люциуса Малфоя и его компании. А Лили — ну, она была создана для Гриффиндора. Яркая, смелая, с невероятным талантом к зельеварению, между прочим. Северус мог бы быть рядом с ней, но… он выбрал другой путь. Вы думаете, все испортило одно обидное слово? О нет. Были годы мучительного противостояния. Северус впитывал все эти грязные теории о чистоте крови, хотя сам… ну, вы понимаете. А Лили видела, как его меняют эти новые друзья. Она пыталась вразумить его, даже когда он начал изучать

темные искусства. Да-да, уже на пятом курсе он знал заклинания, которые не каждый выпускник освоит. А потом появился Джеймс Поттер. Блестящий, заносчивый, невыносимо талантливый. Он издевался над Северусом, называл его «Нюниусом», поворачивал все так, что тот выглядел дураком перед Лили. И Северус… вместо того, чтобы стать лучше, он уходил все глубже в свою ненависть. Кульминация наступила достаточно скоро. Лили рассказывала, что застала Северуса на опушке Запретного леса — он проводил какой-то мрачный ритуал с теми самыми друзьями. Когда она попыталась его остановить, он сказал, что она для него больше ничего не значит, что все эти годы их дружбы были ошибкой. А потом был тот роковой день у Черного озера. Джеймс с Сириусом довели Северуса до белого каления, подвесили вниз головой… И когда Лили бросилась его защищать, он выплеснул на нее всю накопленную горечь. «Я не нуждаюсь в помощи грязнокровки вроде тебя!» — крикнул он. Но самое страшное… самое страшное, Альбус, что в его голосе слышалась не только ненависть. Слышалась любовь. Та самая, что превращается в яд, когда не находит выхода. И знаете, что самое трагичное? Северус сразу понял, что совершил ужасную ошибку. Он умолял о прощении, признавался в любви, даже предлагал отказаться от всего — от друзей, от убеждений. Но было уже слишком поздно. Лили сказала, что больше не узнает в нем того мальчика, который показывал ей фокусы с цветами.

«Нууу… такое себе», — подумал Псовский.

Он почему-то ожидал чего-то более фееричного. Или кровавого. Или еще какого. Здесь же была банальная история подростковой влюбленности и подростковых страданий. Хотя, конечно, никто не мог поручиться, что история эта была правдивой.

Макгонагалл, между тем, продолжала:

— Это стало точкой невозврата. Лили отвернулась от Северуса навсегда. А потом вышла замуж за Джеймса, родила Гарри… — она кивнула в сторону мальчика, — и вы знаете, чем все закончилось.

Алексей Игнатьевич молча наблюдал, как Поттер смеется над шуткой своего нового друга. Мальчик действительно был поразительно похож на отца, колдографии которого Алексей Игнатьевич видел в старых выпусках «Пророка» — та же взъерошенная черная шевелюра, те же черты лица. Только глаза… большие, ярко-зеленые — это были глаза Лили.

— И теперь он видит в Гарри своего обидчика? — тихо спросил Псовский.

— Видит призрак прошлого, — поправила Макгонагалл. — Джеймса, который отнял у него Лили. Свою собственную неудачу. Все, что могло бы быть, но не случилось.

За увлекательной беседой время пролетело быстро. Студенты расправились с едой и новостями и теперь осоловело хлопали глазами за столами, ожидая, когда же их отпустят в гостиные факультетов. Преподаватели буравили взглядами заболтавшихся директора и его заместительницу. Алексей встрепенулся, бодро попрощался со всеми и отпустил студиозисов отдыхать: день и правда был на редкость насыщен событиями. Сам же мужчина понадеялся, что в ближайшее время никаких эксцессов не случится, и потихоньку все ученики и преподаватели примут новые правила игры и начнут воспринимать их как должное.

Ну что ж, все могут ошибаться. Ошибся и Псовский. Фред и Джордж Уизли, тщательно ознакомившись с новыми правилами Хогвартса, тут же решили, что правила созданы, чтобы их нарушать. А потому рыжие близнецы не только оперативно придумали нечто, как им казалось, грандиозное, но и поспешили исполнить задуманное. В конце концов, ведь им за это, как обычно, ничего не будет! Верно?

Коридор восьмого этажа Хогвартса, обычно тихий и полузабытый, сейчас дрожал от тяжелых шагов. Каменные стены вздрагивали, с потолка сыпалась пыль, а окна, еще совсем недавно украшенные причудливыми витражами, были разбиты вдребезги. Псовский едва успел отскочить в сторону, когда огромная лапа чудовища с хрустом врезалась в каменную кладку стены ровненько в том месте, где только что находилась голова мужчины. Камень начал осыпаться, расколовшись вдребезги.

«Обидно, блин! — подумал Алексей Игнатьевич, глядя на полуразрушенный коридор. — Мы же только что закончили здесь с ремонтом!»

Чудище все наступало, и Алексей снова отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от очередного удара. Гигантская кость вонзилась в пол, войдя в него словно нож в масло.

— Черт!

Псовский перекатился через плечо, взлетел на ноги и, почти на автомате, поднял палочку:

— Протего Максима! — выдохнул он, не ожидая особого эффекта, поскольку обычное Протего ранее не помогло практически ничем (разве что на пару секунд задержало монстра, откинув его на шаг назад), однако теперь барьер сработал — серебристый купол вспыхнул над Алексеем и сразу же затрещал, когда в него врезалась вторая лапа твари.

Чудовище было огромным — выше трех метров, с неестественно длинными конечностями, будто собранными из костей разных существ. Пять ног — не симметричных, а словно нарочно скрученных в хаотичном порядке — позволяли ему двигаться с пугающей плавностью, несмотря на размер. Позвоночник изгибался дугой, как у саблезубой кошки, а череп…

Череп был самым жутким.

Он напоминал нечто среднее между лошадиным и драконьим (да, на драконий Псовский тоже успел полюбоваться — было тут такое счастье в помещениях недействующего зверинца) — вытянутый, с пустыми глазницами, в которых мерцал тусклый фиолетовый огонь. Но самое странное — на лбу у него покоилась золотая диадема, древняя, покрытая трещинами, от которой расходились темные волны энергии. Они окутывали скелет, словно дым, и каждый раз, когда Алексей пытался ударить его «Ступефаем», заклинание растворялось в этом мареве, даже не достигнув цели.

Стук. Стук. СТУК! Пять костяных лап — одна больше другой — шлепали по каменным плитам, заставляя пол дрожать. Средняя нога была утолщена, будто именно ею тварь разбивала преграды. По бокам — две более короткие, загребущие, как у гигантского богомола. Две задние — опорные, сильные. И двигалось оно стремительно, несмотря на размеры.

— Протего Максима! — снова выкрикнул Псовский.

Всплеск света — и щит отразил в воздухе какой-то невидимый толчок. Но в следующий миг лапа монстра метнулась вперед, и кость, словно тараном, ударила по стене, и по камню начала расползаться паутина трещин.

Алексей пригнулся, но тут же выпрямился, подняв палочку. Она, как живая, вздрогнула в его руках и порхнула, описывая полукруг. Заклинание сорвалось с губ, прежде чем мужчина успел его осознать:

— Ступефай!

Красный луч сорвался с кончика палочки и попал прямо в грудь чудовища. Ну, вернее в то место, где у нормального существа была бы грудь. Не будь оно скелетом, конечно. Монстр даже не шелохнулся. Только слегка качнул черепом — то ли в сторону удара, то ли в сторону следующего шага.

— Ступефай! Ступефай! — в панике выкрикнул Псовский, уверенно, но безрезультатно паля красными лучами.

Заклинания отскакивали от костей, как шарики от танка. Скелет неуклонно приближался. Его лапы шлепали, скреблись, кости царапали по плитам, оставляя борозды.

— Физический щит, идиот! — прошипел Алексей Игнатьевич сам себе, быстро перекидывая палочку в другую руку. — Мурум Ферреум!

Из кончика волшебной палочки вырвалась серебристая нить, превратившаяся в мгновение ока в металлическую решетку, преградившую чудищу путь. Монстр ударил. Решетка прогнулась, но выдержала.

Алексей оступил, быстро оценивая обстановку: щит доживал свои последние секунды.

— Вингардиум Левиоса!

Каменная глыба, выбитая ранее костяным монстром из стены, практически врезалась в череп чудовища. Диадема блеснула, и камень рассыпался в пыль.

«Охренеть… Ну конечно, у тебя же корона блин!» — мысленно выругался Псовский, отбегая дальше по коридору.

Успешно справившись с решеткой, скелет теперь двигался за ускользающей добычей, его пять ног стучали по полу не в ритм, рождая жуткую какофонию.

Алексей Игнатьевич резко развернулся, выстрелил «Конфринго!» — взрыв ударил в грудь скелета, отшвырнув его на шаг назад. Но диадема снова вспыхнула, и раздробленные ударом кости собрались обратно, будто их и не трогали.

— Бессмертный скелет с короной… Кто, блин, это придумал?!

Прыжок назад. Новый поворот. Еще один взмах палочки.

— Мурум Ферреум! Протего! Протего Максима!

Барьеры складывались, наслаивались друг на друга, гремели, искрились, но Алексей чувствовал, что долго он не протянет — запас выученных заклинаний подошел к концу.

Хорошо, что он вообще успел что-то выучить. И не просто выучить, а отточить до состояния, когда руки сами знают, как взмахнуть палочкой, не дожидаясь команды от мозга. Потому что в Хогвартсе вовсе не зря учатся семь лет: ведь одно дело — знать, как звучит заклинание, и совсем другое — уметь его применять.

Магия — это не просто слова и жесты. Это точность, доведенная до автоматизма. Мысль, слитая с движением. Рисунок, выписанный в воздухе кончиком палочки с такой же безупречной четкостью, как каллиграф выводит иероглифы. Алексей Игнатьевич понял это практически сразу.

Когда он впервые взял в руки волшебную палочку, он осознал: время — его главный враг. Нельзя за пару месяцев освоить то, на что у других уходят десятилетия кропотливого труда. Нельзя стать мастером, просто вызубрив заклинания. И если мыслеобраз еще можно наработать методом визуализации, а произношение натренировать до уровня диктора с BBC, то с движением палочки все гораздо сложнее. Оно должно стать родным, слиться с телом. Один неверный поворот кисти — и результат будет непредсказуем. Потому и юные волшебники столько мучаются на первых курсах, изучая всего несколько самых простейших чар.

Псовский, когда понял, насколько магия — это не просто «палочкой махнуть», сделал единственно верный вывод: не прыгать выше собственной головы. Никаких фантазий о жутко могучих заклинаниях — это просто не его уровень! Невозможно писать слова и составлять из них предложения, не зная букв! Невозможно творить высшую магию, не зная базы. Но можно выбрать несколько ключевых заклинаний и отточить их до состояния рефлекса, когда тело само знает, как действовать.

Именно этим Псовский и занимался все свое свободное время. «Протего» для защиты, «Ступефай» для нейтрализации противника, «Мурум Ферреум» для создания физических преград, «Вингардиум Левиоса» для управления предметами и «Конфринго» как последний аргумент — эти заклинания он повторял до тех пор, пока рука не начала выписывать нужные движения автоматически, пока палочка не стала продолжением его воли.

Парадокс заключался в том, что сила его заклинаний все равно оказывалась выше ожидаемой. Видимо, магическая природа тела, в которое Алексей Игнатьевич угодил, сама по себе была куда мощнее, чем казалось на первый взгляд.

Сейчас эта подготовка давала свои плоды. Когда пятиногое чудище обрушилось на него, Алексей не тратил драгоценные секунды на раздумья — его тело действовало само. Палочка описывала в воздухе четкие дуги, и щиты вспыхивали ровно в тот момент, когда костяные лапы уже готовы были разорвать его плоть. Камни, сорванные заклинанием левитации, летели в цель с разрушительной точностью. Каждое движение было выверено, каждое заклинание — отточено до мелочей.

Но даже идеальное исполнение не могло компенсировать чудовищную разницу в силе. Это создание не чувствовало боли, не знало усталости, и, что самое страшное, практически не реагировало на магические атаки. «Ступефай», который должен был оглушить любого живого противника, просто рассыпался искрами, едва касаясь темных костей. «Конфринго», способный пробить каменную стену, лишь на мгновение замедлял неумолимое движение монстра.

А та золотая диадема на его черепе… Она пульсировала зловещим светом, и с каждым новым всплеском костяное тело как будто становилось крепче, удары — мощнее, а магия Псовского — слабее. Казалось, само пространство искажалось вокруг этого артефакта, делая любые атаки бесполезными.

Щиты трещали под ударами костяных лап, а Алексей Игнатьевич в перерывах между заклинаниями мысленно проклинал тех, кто довел его до этой абсурдной ситуации. Эти идиоты-близнецы Уизли еще ответят за сегодняшний бардак, но пока нужно было выжить.

День начался отвратительно. Хотя, если быть честным, последние недели напоминали сплошное испытание на прочность. Весь Хогвартс — и ученики, и часть преподавателей — будто сговорились проверять его новую систему на прочность. Как будто специально решили доказать, что их безумные традиции с буллингом, факультетной враждой и ночными блужданиями по замку — это священная корова.

Первыми, разумеется, начали гриффиндорцы. Кто-то устроил «случайную» потасовку со слизеринцами у входа в столовую — мол, «они первые начали». Потом пошли жалобы на несправедливые наказания — оказывается, теперь нельзя травить первокурсников только за принадлежность к другому факультету. Какое откровение, черт возьми!

Группа слизеринских третьекурсников устроила «случайную» блокировку лестницы перед группой гриффиндорцев. «Простите, не заметили» — стандартное оправдание, но взгляды и усмешки говорили об обратном. Затем последовал инцидент в библиотеке, где кто-то заколдовал все книги по маггловедению издавать неприличные звуки при открытии.

Преподавательский состав действовал тоньше, но не менее раздражающе. Профессор Трелони внезапно обнаружила, что все ее предсказания теперь исключительно о «страшных последствиях перемен». Синистра с неподдельным рвением взяласт штрафовать учеников за малейшие нарушения, а заика-Квиррелл начал свои лекции с многозначительных ремарок о «ценности проверенных временем традиций».

«Как же это все знакомо», — подумал Алексей Игнатьевич. В своей прошлой жизни он уже сталкивался с таким сопротивлением переменам. Любая реформа, любое нововведение всегда встречало волну псевдонаивного саботажа: «Мы не против, но…», «Конечно, но может быть…», «А давайте как раньше…»

Он знал, что так будет и здесь. Любые перемены встречают сопротивление — это аксиома. Но знать и ощущать на собственной шкуре — разные вещи. Каждый день — новые жалобы, новые провокации, новые попытки обойти систему.

«И все такие невинные: «А что такого?», «Мы же не нарушали», «Это традиция». Чертовы консерваторы!»

Каждое утро начиналось с нового сюрприза. То портреты начинают сквернословить на гоблинском, то в столовой внезапно исчезает вся еда для гриффиндорцев, то первокурсникам подсовывают учебники с неприличными иллюстрациями. И каждый раз — одни и те же невинные глаза: «А мы ни при чем, директор!»

Самое забавное (если в этой ситуации вообще уместно это слово), что все эти провокации были на удивление предсказуемы. Алексей Игнатьевич, имея за плечами опыт управления в куда более сложных условиях, легко вычислял зачинщиков и пресекал нарушения.

Обиднее всего, что все эти мелкие пакости, все проверки границ и привели к сегодняшней катастрофе. Если бы не постоянные нарушения, если бы не эта вечная борьба за каждое свое решение, он бы, возможно, заметил странности в поведении тех же Уизли раньше. Заметил бы, как они что-то шепчутся, как исчезают после уроков, как что-то высматривают на восьмом этаже…

Однако же — не заметил. Ученики становились изобретательнее, преподаватели — осторожнее в своих проявлениях недовольства. И если Рейвенкло и Хаффлпафф не особо стремились что-то нарушать, а гриффиндорцы в силу противоречивого характера и шила в одном месте сознательно нарывались, то Слизерин, как оказалось, действовал с полного одобрения собственного декана, о чем Псовскому и поведал верный и абсолютно преданный Альбусу Дамбдлдору Аргус Филч.

Был прекрасный субботний день. Студенты Хогвартса, позавтракав, потянулись на выход из замка — в Хогсмит! Филч, выполнив свои обязанности по проверке у школяров разрешений на посещение ближайшей деревушки, поспешил отыскать Дамблдора для доклада: у него была важная новость! Директор обнаружился довольно быстро, а потому завхоз теперь стоял перед Псовским, нервно теребя рукав своего пальто. Желтоватые глаза мужчины бегали из стороны в сторону, а сухие губы подергивались в странной гримасе — что он хотел этим передать Алексею Игнатьевичу пока было непонятно.

— Аргус! — решился поторопить замявшегося и явно не решавшегося о чем-то доложить мужчину Псовский. — Вы хотели что-то сказать?

— Да-да, сэр, — зашептал Филч, оглядываясь, будто боялся, что их кто-то может подслушать. — Дело… дело такое, директор. Важное.

— Говорите.

— Это… насчет профессора Снейпа, сэр.

Алексей Игнатьевич мигом насторожился:

— Что насчет него?

Аргус Филч подошел ближе и торопливо произнес:

— Он их подзуживает, сэр. Профессор Снейп инструктирует своих студентов, — завхоз оглянулся еще раз и понизив голос до минимальной слышимости добавил: — Нашептывает им.

— Нашептывает?

— Ну да! Вчера, значит, я с миссис Норрис в подземельях был, у входа в их гостиную. Проход приоткрыт был, там кто-то рядом с порогом замер, и стена полностью закрыться не успела. Ну так вот… они все там собрались, и Снейп им говорит… — Филч скривился, пытаясь точно передать интонацию. — Говорит так, знаете, вежливо, но с подковыркой: «Разумеется, новые правила директора необходимо соблюдать. Но, как известно, настоящий слизеринец всегда находит альтернативные пути». И потом добавил: «Тот, кто не умеет обходить ограничения, недостоин нашего факультета». Я начало разговора не слышал, да и Снейп прямо обо всем не говорит, но понять-то его намеки можно!

— Ага, — Алексей скрестил руки на груди. — И как это прокомментировали студенты?

— Да как? — Аргус фыркнул. — Хихикали. Особенно этот блондинистый, Малфой. Прямо так и сказал: «Значит, можно интерпретировать правила по-своему?» А Снейп ему в ответ только ухмыльнулся.

Псовский задумался. Так вот почему слизеринцы так ловко саботируют реформы — их подзуживают. И делают это максимально изощренно: не нарушая букву правил, но выхолащивая саму их суть.

— И что же они понимают под «альтернативными путями»?

— Да все, что угодно, сэр! — завхоз покачал головой. — Только вчера двое их третьекурсников подстроили так, что гриффиндорский первокурсник сам на них налетел — типа, они не виноваты, это он не смотрел, куда бежал. А потом, когда его наказали, Снейп вздохнул и сказал: «Как жаль, что некоторые до сих пор не научились контролировать свою импульсивность».

— То есть он их не ругал?

— Да нет же! Он их похвалил, только так, чтоб никто не догадался!

Алексей Игнатьевич провел рукой по лицу.

— Понятно. А насчет гриффиндорцев что-нибудь говорил?

— О, еще как! — Филч оживился. — «Не стоит опускаться до откровенного хулиганства, как наши менее сдержанные коллеги. Но если кто-то сам напрашивается на последствия…» — смотритель сделал многозначительную паузу. — И тут он посмотрел прямо на Малфоя. Тот сразу понял.

— Ясно. То есть теперь слизеринцы будут травить гриффиндорцев «в рамках правил».

— Именно так, сэр! — завхоз кивнул. — А если те ответят — сами окажутся виноваты. И самое хитрое — слизеринцы-то как бы ничего и не нарушают! Понимаете?

— О, я прекрасно понимаю, — раздраженно процедил Псовский. — Спасибо, Аргус. Вы оказали школе большую услугу.

Филч расплылся в редкой улыбке — для него эти слова значили больше, чем любая награда.

— Всегда к вашим услугам, директор!

Алексей Игнатьевич, пребывая не в самом лучшем расположении духа, поднялся в свой кабинет.

«Так, Снейп… Ты хитер, это да. Но я тебя раскусил. Вопрос только — что с этим делать? И на кой черт тебе это сдалось?»

Псовский подошел к окну, задумчиво разглядывая пейзаж.

«Чертов Снейп… Он не просто саботирует реформы. Он делает это так, что и не подкопаешься. Никаких прямых нарушений — только намеки. И если я попробую его прижать, он разведет руками: «Я всего лишь призывал студентов соблюдать правила».

Внезапно артефакты оповещения — серебряные колокольчики, подвешенные над картой замка, — зазвенели тревожным перезвоном. Алексей резко развернулся.

— Что еще?

Один из колокольчиков — тот, что отвечал за восьмой этаж — звенел громче остальных.

«Опять драгоценные ученики что-то учудили?»

Не тратя времени на раздумья, Алексей схватил палочку и исчез с места — телепортация в Хогвартсе была запрещена, но директорские привилегии позволяли ему перемещаться мгновенно в случае чрезвычайных ситуаций. Для этого нужно было просто прикоснуться к звенящему колокольчику.

Он материализовался в дальнем коридоре восьмого этажа, неподалеку от забавной картины, на которой ошарашенный мужик в балетной пачке с не менее ошарашенными троллями изумленно пялились куда-то вправо. Псовский посмотрел туда же и оперативно отпрыгнул в сторону, потому что прямо перед ним в стену вонзилась огромная костяная лапа.

Камень раскололся с оглушительным треском.

— Что за…

Перед Алексеем стояло нечто.

Пятиногий костяной монстр.

Темные, будто обугленные кости. Фиолетовый огонь в пустых глазницах.

И корона на черепе, пульсирующая темной энергией.

— Ну конечно, — пробормотал Псовский, резко взмахнув палочкой. — Отличный день для встречи с чудищем.

На противоположной стороне коридора, практически за спиной чудовища, Алексей заметил огромную распахнутую дверь. За ней виднелось помещение, смутно напоминающее заброшенный склад: перевернутые стеллажи, разбитые сундуки и груды странных предметов, разбросанные в полном беспорядке. Между раскиданными вещами зиял широкий проход — будто кто-то или что-то огромное пробилось сквозь нагромождение предметов, сметая все на своем пути.

Но самое интересное находилось на небольшом расчищенном пятачке, от которого и начиналась импровизированная просека: массивный чугунный котел, из которого валил темный дым, а рядом с ним — две знакомые рыжеволосые фигурки, лежащие без движения.

— Уизли?!

Алексей едва не пропустил удар — костяная лапа прошла в сантиметрах от его головы, вонзившись в стену.

— Да вы, блин, совсем…

Но ругаться было некогда: монстр ринулся в атаку.

— Хоть бы не померли, идиоты…

Восьмой этаж Хогвартса превратился в поле битвы. С одной стороны коридора неуклонно расползалось рукотворное болото — очередная «шутка» близнецов Уизли. Они активно работали над созданием этого шедевра с момента приезда в Хогвартс. Сама технология была еще недоработана, и как свернуть собственное творение рыжие гриффиндорцы не знали, но разработка была интересной и потенциально перспективной. По словам Снейпа и Флитвика, это было занимательное сочетание зельеварения и чар. За руку Форджей (как себя любили называть неугомонные Уизли) никто, конечно не ловил, но слухи по школе ходили, что неизвестными шутниками-изобретателями являются именно они. На удивление талантливые третьекурсники, хоть и направляющие свои таланты куда-то не туда!

Если раньше появляющиеся то тут, то там (чаще всего, у входа в гостиную Слизерина, конечно) болотца выводили Псовского из себя, то теперь эта пакостная дрянь стала неожиданным союзником. Густая зеленая пузырящаяся жижа перекрывала путь костяному чудовищу в одну из сторон, вынуждая двигаться в определенном направлении.

«Хоть какая-то польза от их пакостей», — мелькнуло в голове у Псовского, когда он заметил, как монстр, отскочив назад, нерешительно замер у края волшебного болота.

С другой стороны, где так удачно оказался Алексей Игнатьевич, находился выход на лестницу, и Псовский отлично понимал, что выпустить это костяное чудище в замок смерти подобно. Где-то там бродили оставшиеся студенты, беззащитные первокурсники… Мысль о том, что пятиногий монстр может наткнуться на ничего не подозревающих студентов, заставила его кровь похолодеть и посильнее сжать в руках волшебную палочку.

— Директор — это почетно, говорили они. Директор только и делает, что бумажки перебирает… Тьфу!

О том, что директор волшебной школы — это не просто административная должность, Алексей Псовский как-то не подозревал. Иначе только бы его тут и видели! Нашел бы уж как-то, чем себя занять в новом мире и в новом теле!

— Протего Максима!

Щит треснул под очередным ударом.

«Где же все, черт возьми, когда так нужны?» — задал Алексей Игнатьевич риторический вопрос, на который прекрасно знал ответ.

Выходной день в Хогвартсе! Большинство преподавателей сопровождали студентов в Хогсмид, у приходящих профессоров и обслуживающего персонала — тоже законный отдых. Макгонагалл, Снейп, даже заикающийся Квиррелл — все отсутствовали. Из взрослых волшебников в замке оставались только он да…

— Держитесь, Альбус!

Пронзительный голосок раздался сверху. На летающей платформе, ужасно напоминающей скейтборд (это сравнение почему-то всегда приходило Псовскому в голову первым), стремительно приближался профессор Флитвик. Его крошечная фигурка лихо балансировала на доске, а лицо выражало решимость.

— Филиус! — выдохнул Алексей, выставляя перед собой очередной щит, одновременно с этим взмахом руки показывая новоприбывшему на распахнутую дверь, скрывающую за собой вероятную лабораторию Уизли. — Близнецы там, в комнате!

Маленький профессор даже не стал задавать лишних вопросов. Одним ловким движением он направил платформу к указанной двери, в небольшом отдалении от которой все так же неподвижно лежали два отлично узнаваемых рыжеволосых пацана.

— Я займусь ими! — крикнул Флитвик изнутри, уже склоняясь над Уизли. — Вы держите… этого!

Алексей не успел ответить: монстр, разозленный неудачами, внезапно развернулся и с ревом (как костяная тварь вообще может реветь?!) рванул вперед, сметая остатки магических барьеров.

— Конфринго!

Взрыв отбросил тварь на пару шагов, но диадема на его черепе вспыхнула, и поврежденные кости мгновенно восстановились.

«Черт, черт, черт…»

Внезапно воздух наполнился золотистым сиянием, и перед самым носом Псовского материализовалась…

— Жар-птица?!

Огненная птица (Алексей так и не узнал ее имя, хотя этот товарищ очень часто спал в его кабинете или с аппетитом уплетал орешки, дисциплинированно подсыпаемые Псовским) схватила его лапами за плечи — и мир на мгновение поплыл перед глазами. Они материализовались в трех метрах за спиной чудовища.

— Спасибо, пернатый!

Огненный птиц ответил мелодичным, но коротким пением, и снова взмыл в воздух. Теперь у Алексея Игнатьевича появился хоть какой-то шанс. Чудовище вновь взревело и развернулось с удивительной для своих размеров ловкостью. Пять ног позволяли ему двигаться с пугающей скоростью. Однако же, пока монстр разворачивался, Псовский успел:

— Вингардиум Левиоса!

Огромный обломок стены поднялся в воздух и с грохотом обрушился на спину пятиногого скелета.

— Мурум Ферреум!

Металлические прутья опутали костяные ноги, на секунду сковав движение. На мгновение монстр застыл, но золотая диадема снова вспыхнула, и оковы начали трещать.

Краем глаза Алексей видел, как Флитвик отчаянно колдует над близнецами. Маленький профессор буквально порхал между ними, его палочка выписывала сложные узоры в воздухе.

«Хорошо, что хоть он здесь…»

Мысль оборвалась, когда костяная лапа прошла в сантиметрах от его головы. Птица снова вмешалась: золотистая вспышка — и они уже на другом конце коридора!

— Конфринго!

Заклинание ударило прямо в диадему, и Алексею показалось, что трещины на древнем золоте стали шире…

«Так, может, в короне дело?..»

Феникс, будто прочитав его мысли, спикировал прямо к голове чудовища, но костяная лапа взметнулась вверх, и птица едва увернулась.

— Протего! — автоматически прикрыл Алексей Игнатьевич своего неожиданного союзника.

Щит дрогнул под ударом, но выдержал. Однако радоваться было рано. Монстр, казалось, только набирал силу. Его движения становились все стремительнее, а удары — мощнее. Алексей чувствовал, как запас сил тает с каждой минутой. С момента встречи с костяным скелетом прошло от силы минут семь, а он уже выдохся! Поразительно, что не особо-то молодое тело, в которое Псовский попал, могло еще так ловко двигаться. Пусть, конечно, и недолго.

— Ступефай! — почти машинально выкрикнул мужчина, хотя знал, что на нежить это не подействует.

Красный луч действительно прошел сквозь костяное тело без эффекта. Зато привлек внимание чудовища, которое до этого опять попыталось поймать огненную птицу. Монстр развернулся и рванул прямо на Алексея Игнатьевича.

В последний момент золотистые перья снова окружили его, и…

Темнота.

Тишина.

И резкий удар о каменный пол: они телепортировались в нескольких шагах от скелета!

— Вингардиум Левиоса! — закричал Алексей, поднимая самый большой обломок, какой только смог найти.

Глыба с силой обрушилась на голову чудовища, заставив того споткнуться. Диадема вспыхнула особенно ярко, но трещины на ней стали еще заметнее.

«Есть прогресс!»

В этот момент раздался слабый, но радостный крик Флитвика:

— Альбус, все в порядке! Они пока живы!

Алексей отвлекся, обернувшись посмотреть в направлении комнаты, и это стало его фатальной ошибкой.

— Проте—

Феникс снова ринулся на помощь, но… Удар пришелся точно в грудь. Последнее, что увидел Псовский перед тем, как мир погрузился в темноту — золотистые перья, стремительно приближающиеся к нему, и яростное фиолетовое свечение в пустых глазницах чудовища…

* * *

Сознание возвращалось к Алексею медленно. Он вообще ощущал себя так, будто пробивался сквозь толщу воды куда-то наверх, к свету. Сначала он почувствовал жгучую боль в груди: дышать было тяжело, и каждый вдох давался с трудом. Затем он осознал, что лежит на холодном каменном полу. Голова раскалывалась, словно после трехдневного запоя.

«Черт… что за…» — попытался он пошевелиться, но тело не слушалось.

Теплое прикосновение к груди заставило мужчину открыть глаза. На нем, оказывается, сидела та самая огненная птица, и горько рыдала.

— Да погоди ты, Жар-птица! — прохрипел Псовский. — Живой я еще, нечего меня оплакивать!

Алексей Игнатьевич не сразу заметил, что от тех мест, куда попадали слезы птицы, постепенно по телу расходилось приятное тепло, а боль медленно, но верно, утихала.

— Спасибо, пернатый… — снова поблагодарил птицу Алексей, сопоставив все факты и чувствуя, как силы постепенно возвращаются.

Повернув голову, мужчина увидел захватывающее зрелище. Профессор Флитвик, казалось, танцевал в воздухе на своей летающей платформе, а его палочка выписывала в воздухе сложнейшие узоры. Каждое движение рождало новый вид магии. Золотистые нити, похожие на паутину, опутывали чудовище, заставляя его замедлиться. Изумрудные кольца сжимались вокруг костяных ног, ограничивая движение. Пурпурные молнии били в диадему, заставляя ее трещать все сильнее.

«Вот это мастерство…» — подумал Алексей Игнатьевич, пораженный открывшимся зрелищем. Его собственные заклинания выглядели детскими каракулями по сравнению с этой виртуозной магией.

Но даже искусство Флитвика не могло нанести монстру существенного вреда. Каждая атака, направленная на уничтожение, просто рассеивалась в темной ауре, исходящей от короны. Зато, кажется, неплохо работали удерживающие чары!

— Инкарцеро Тоталис! — прокричал Филиус Флитвик, и невидимые путы сковали пятиногий скелет.

На несколько драгоценных секунд костяное чудище застыло, будто муха, увязшая в янтаре. Этого хватило, чтобы маленький профессор создал серию толкающих заклятий, направляя монстра к краю болота.

— Оттолло Максима!

Мощный импульс отбросил чудовище на несколько шагов назад. Его костяные ноги погрузились в зеленую жижу, которая тут же начала засасывать добычу.

«Оно застревает!» — с надеждой подумал Псовский, уже способный приподняться на локтях.

Монстр яростно забился, пытаясь выбраться, но болото, созданное Уизли, работало против него. Чем больше он дергался, тем глубже погружался. Зеленая масса уже доходила ему до «колен» (если у пятиногого скелета вообще можно выделить колени).

Флитвик, воспользовавшись полученной передышкой, мгновенно создал серию защитных барьеров между чудовищем и той частью коридора, что вела вглубь замка. Его руки двигались с невероятной скоростью, а лицо выражало полнейшее сосредоточение.

— Альбус! — крикнул он, не отрываясь от работы. — Как вы?

— Живой… — ответил Псовский, наконец поднимаясь и сжимая в руках волшебную палочку. — Близнецы?

— Без сознания, но стабильны. Их нужно срочно в лазарет!

Огненный птиц вдруг взмыл в воздух и издал тревожный крик. Псовский инстинктивно поднял голову и не поверил своим глазам: чудовище, несмотря на болото и многочисленные барьеры, начинало выбираться! Диадема на его черепе пульсировала особенно яростно, а кости покрывались темной дымкой, отталкивающей зеленую жижу.

«Черт, оно адаптируется…»

Флитвик тем временем создавал все новые и новые барьеры, сдерживая продвижение чудища. Его заклинания переплетались в сложные узоры, образуя многослойную защиту, но по выражению лица маленького профессора было видно: это лишь временная мера.

— Альбус! — крикнул он. — Идеи?

Однако в этот момент костяной монстр взревел, и болото вокруг него буквально вскипело. Темная энергия, исходившая от диадемы, разорвала путы, сдерживавшие его, и он рванулся вперед, сметая барьеры Флитвика один за другим.

— Филиус! — успел крикнуть Алексей, увидев, как чудовище заносит лапу над маленьким профессором.

Но Флитвик не успевал увернуться. Метнулась золотисто-красная молния и в последний момент огненная птица успела прикрыть профессора Чар, встав аккурат на линию удара. Костяная лапа, окутанная черной дымкой, вонзились в пернатое тело, и птица рухнула на пол.

— Нет! — вырвалось у Псовского, который, хоть и пытался наколдовать щит, но так же, как и Флитфик, безнадежно опоздал.

Прежде чем Алексей Игнатьевич успел в полной мере осознать произошедшее, труп птицы вспыхнул. Ослепительное пламя охватило его, и волна огненной энергии ударила в чудовище, отшвырнув его обратно в болото.

Флитвик и Псовский, не сговариваясь, синхронно взмахнули палочками:

— Мурум Ферреум!

— Мурум Абсолютум!

Щиты разных цветов — стальной и золотистый — сплелись в единую преграду, удерживая монстра на месте. А в центре пожара, где только что лежала мертвая птица, теперь проглядывалось чистое пространство. Пламя сгустилось, сжалось, а затем внезапно из пепла возник птенец: крошечный, покрытый золотистым пухом. Флитвик, не теряя ни секунды, подлетел к птенцу на своей платформе, аккуратно подхватил его и тут же вернулся к Псовскому.

— Возьмите… — грустно сказал он, передавая птенца. Лицо маленького профессора было бледным, а руки дрожали. — Простите, Альбус… Фоукс погиб, спасая меня.

— Что?! — Алексей уставился на птенца, потом на пепелище, потом снова на птенца.

— Конечно, хорошо, что Фоукс — феникс, — продолжил объясняться Филиус Флитвик, — и может возродиться из пепла. Но… это все равно большая потеря, ведь он уже никогда не будет тем, что был прежде.

Псовский молча кивнул и аккуратно взял птенца, чувствуя, как тот дрожит в его ладонях. Голова гудела, тело ныло, а перед глазами стоял образ этой птицы, бросившейся под удар… А ведь до этого феникс («Фоукс! Его зовут Фоукс!») уже успел спасти жизнь и самому Алексею Игнатьевичу. И, скорее всего, неоднократно.

Алексей оглядел разрушенный коридор, чудовище, упорно вскрывающее барьеры, Флитвика, который еле держался на ногах, еще раз посмотрел на Фоукса…

И вдруг его осенило.

— Эльф Хогвартса! — рявкнул он.

Раздался хлопок, и перед ними материализовался домовик с огромными ушами и выпученными глазами.

— Директор звал? — запричитал он, заламывая руки. — Чем могу служить?

Псовский, не выпуская птенца из рук, ткнул палочкой в сторону чудовища, которое уже практически справилось с их щитами.

— Убери это.

Эльф повернул голову, его огромные глаза, казалось, стали еще больше.

— О-о-о… — протянул он. — Это плохо. Очень плохо.

— Да я и сам вижу, что плохо! — огрызнулся Алексей. — Можешь помочь или нет?! У нас тут битва не на жизнь, а на смерть! Разве домовики Хогвартса не хотят помочь своей школе?!

Домовик активно закивал, а его огромные глаза наполнились слезами.

— О-о-о, конечно хотим, господин директор! — запищал он. — Если господин директор прикажет, то даже очень хотим!

Псовский чуть не хлопнул себя ладонью по лбу: это же эльфы! Они должны получать четкие и конкретные указания! Ни шагу вправо, ни шагу влево без приказа! Да, он совсем забыл об этой особенности эльфьей психологии.

— Тогда слушай приказ! — бросил он, видя, как щиты под натиском монстра начинают распадаться. — Собери всех свободных домовиков! Удерживайте этого… этого… — он махнул рукой в сторону чудовища, — в болоте! И побыстрее!

Домовой эльф выпрямился, его глаза загорелись решимостью.

— Будет исполнено, господин директор!

Он щелкнул пальцами, и воздух наполнился целой серией громких хлопков: коридор заполнялся домовиками. Десятки эльфов в одинаковых наволочках с гербом Хогвартса материализовались по всему периметру.

— Удерживать! — проскрипел первый эльф.

— Удерживать! — подхватили остальные хором.

И началось нечто невообразимое.

Эльфы синхронно взмахнули своими длинными пальцами, и вокруг замерцали разноцветные нити магии. Они сплетались в сложные узоры, образуя многослойную сеть вокруг пятиногого чудища. Болото под ним забурлило с новой силой, зеленая жижа стала гуще и вязче.

Монстр взревел и рванулся вперед, но эльфийские чары держали его крепче любых заклятий. Каждый раз, когда он пытался вырваться, новые слои магии опутывали его, прижимая все ниже и ниже, заталкивая в болото.

Псовский и Флитвик наконец смогли перевести дух. Алексей осторожно прижал к груди птенца феникса, который слабо пищал, но не пытался вырваться.

«Теперь я знаю, кто ты… — подумал он. — Фоукс. Не «жар-птица»… Феникс. И герой, черт возьми».

Флитвик, бледный и мрачный, тяжело опустился на своей платформе вниз.

— Альбус… — начал он. — Нам нужно понять, что это за существо. Ни одна известная мне магия на него не действует в той мере, в какой должна…

— Кто вообще должен этим заниматься? — взбунтовался Псовский, оглядывая разрушенный коридор. — Что это вообще за ерунда?!

— Отдел Тайн, наверное… — задумчиво ответил Флитвик. — Я никогда не видел ничего подобного. Это… это не поддается обычной магической классификации.

— Отдел Тайн? Отлично. — Алексей резко кивнул. — Вызывайте их. Что мы стоим?!

Флитвик согласился и тут же поднял палочку:

— Экспекто Патронум! Джон Доу, в Хогвартсе ЧП, срочно нужны ваши ребята из Отдела Тайн.

Теперь оставалось только ждать. Коридор напоминал поле битвы: обломки стен, развороченный пол, магическое болото, посреди которого бушевало скованное эльфийскими чарами чудовище. Домовики, не переставая, поддерживали барьеры, их голоса сливались в единый гул:

— Держим!

— Не выпустим!

— За Хогвартс!

Феникс в руках Псовского слабо клюнул его за палец, будто пытаясь подбодрить. Алексей вздохнул и посмотрел на Флитвика.

— Ну что, Филиус… Похоже, теперь можно и близнецов переносить к мадам Помфри.

Маленький профессор лишь устало кивнул и направился к Фреду и Джорджу Уизли.

Тишину Хогвартса нарушил гулкий топот десятков ног, эхом разносящийся по каменным коридорам. Первыми на восьмой этаж ворвались авроры — их алые мантии развевались за спинами, а лица были напряжены и суровы. Если бы Псовский не ожидал их с таким нетерпением, то непременно смог бы оценить эффектное появление, но — увы: к моменту прибытия компетентных органов Алексей изрядно подустал ждать. Кроме того, ему не давала покоя мысль: а что, собственно, делать, если домовики не удержат чудище там, где оно находится, а помощь так и не придет? Или и того хуже: а вдруг сейчас припрутся вездесущие студенты и чисто из лучших побуждений (как это обычно и бывает с любопытными студиозисами) вычудят что-нибудь эдакое, после чего от Хогвартса вообще ничего не останется? Вот близнецы Уизли уже отличились так отличились!

Не тратя времени на лишние вопросы, авроры, между тем, моментально перекрыли все входы и выходы на восьмой этаж, выставив магические барьеры и посты. Старший из них поспешил сходу недовольно высказаться:

— Профессор Дамблдор! Каминная сеть, конечно, работает, но запрет на аппарицию в замке так и не снят. Пришлось бежать от Больничного крыла! — тут он укоризненно покачал головой и, внимательно оглядев полуразрушенный коридор, уточнил: — Что за ЧП тут у вас произошло? Мы получили сообщение от Отдела Тайн, что в Хогвартсе срочно требуется наше присутствие!

Пока Алексей Игнатьевич кратко объяснял ситуацию, авроры мгновенно оценили обстановку.

— В такой экстренной ситуации и бежать через ползамка… — ворчал один из доблестных сотрудников Аврората, устанавливая дополнительную руническую защиту. — Хорошо хоть камин был открыт, а то пришлось бы еще и от самого Хогсмида тащиться!

Вслед за аврорами прибыли ребята в сером — те самые загадочные личности из мистического Отдела Тайн. Их появление было совсем иным. Они не бежали, они словно вырастали из теней, материализуясь в глубине коридора. Алексей Игнатьевич так и не понял, как им это удалось. Впрочем, вполне возможно, что кое-кому просто не чужда была некоторая театральность, и такое необычное проявление было просто-напросто особенностью экипировки. Ну а что? Пришли ножками да под невидимостью, а потом — р-раз! — и показали себя. Серо-стальные мантии с глубокими капюшонами скрывали не только лица, но и сами очертания фигур прибывших. Магия окутывала их плотной пеленой: невозможно было разглядеть черты, определить пол, даже голоса звучали странно приглушенно и безлико.

К Псовскому приблизилась одна из серых фигур, и представилась как Джон Доу — глава Отдела Тайн.

— Директор Дамблдор, — раздалось из-под капюшона. — Сообщите, что произошло. Я, конечно, вижу, в чем проблема, и мы фиксируем достаточно мощную и аномальную магию, но все же… С чего все началось? Опасности пока нет, барьеры держатся. Домовики молодцы, никогда не думал, что они на такое способны.

Пока Алексей рассказывал, сотрудники Отдела Тайн окружили костяное чудище. Странные приборы появлялись в их руках словно из ниоткуда: серебряные циркули, устройства из матового металла, пульсирующие мягким светом, внушительные посохи, другие непонятные приспобления и вполне уже привычные для Псовского волшебные палочки. Домовые эльфы, увидев подошедших, почтительно отступили, но продолжали поддерживать заклятия.

Один из «серых» склонил голову набок, изучая монстра:

— Любопытно. Скелет пятинога с элементами… Эй, Пятый, глянь-ка, не могу понять: это у него голова кого? Дракона, что ли? Какая странная химерическая конструкция.

Другой исследователь (видать, тот самый Пятый) вдруг замер, уставившись на продолжающее бесноваться в ловушке чудовище. Его прибор издал тревожный писк.

— Понятия не имею, что там за голова, — воскликнул он, — но спектрометр показывает практически полную резистентность к стандартным заклинаниям! И… Слушай, Девятый, а это не диадема ли Ровены Рейвенкло у него на голове?

Девятый так и подпрыгнул на месте, едва не выронив из рук волшебную палочку:

— Невероятно! Действительно, кажется, так и есть! Да это же величайшая археологическая находка века! И она… Посмотри! Ты видишь?! Да она же усиливает скелет!

Сотрудники Отдела Тайн принялись исследовать непонятное создание с короной на башке с удвоенным энтузиазмом. Кто-то уже достал блокнот и принялся что-то быстро записывать.

Пятый осторожно приблизил к барьеру прибор, напоминающий компас с тремя стрелками:

— Энергетическая сигнатура не соответствует… Да, собственно, ничему не соответствует! — его механический голос прозвучал практически восхищенно. — Чудесно!

— Хм… А если попробовать вот так? — присоединился к команде исследователей еще один «серый», и из его волшебной палочки, направленной на скелет пятинога, вырвался радужный луч.

Диадема вспыхнула, и монстр рванулся вперед. Домовики дружно вскрикнули, усиливая свои чары. Один из авроров выругался и добавил дополнительный щит.

— Фасцинантум! — воскликнул Девятый. — Артефакт усиливает магическую проводимость! Коллега, попробуйте заклинание распознавания!

Пятый уже настраивал свой прибор:

— Пробую сканирование на молекулярном уровне… О! Реакция на заклинание левитации! Смотрите — кости вибрируют!

Неизвестный «серый» без порядкового номера лихорадочно записывал:

— Добавляю заклинание освещения… Диадема поглощает свет! Невероятно! А теперь протестирую реакцию на простые заклинания…

Псовский наблюдал за этой сценой, постепенно теряя терпение. Эти ученые вели себя так, будто обнаружили редкий экспонат для музея, а не смертельно опасное существо в школе, полной детей.

— Господа, — попытался вмешаться Алексей, — может, сначала…

— О, смотрите! — перебил Девятый, совершенно не слушая, что ему говорят. — Реагирует на диагностические заклинания! А вот я его так!

На этот раз диадема вспыхнула настолько ярко, что всем пришлось зажмуриться. Монстр рванулся вперед с новой силой, и барьеры затрещали.

— Восхитительно! — воскликнул Девятый, совершенно игнорируя опасность. — Энергетический отклик увеличился на 73 процента!

Пятый тем временем обходил существо по кругу, делая заметки на парящем пергаменте:

— Самопроизвольная анимация или целенаправленное создание? Нужно провести дополнительный анализ костной структуры…

Алексей Игнатьевич, окончательно потеряв терпение, решительно направился к старшему группы — тому самому, кто первым с ним заговорил.

— Послушайте, — резко начал Псовский. — У меня здесь школа, полная детей. В любой момент барьеры могут рухнуть, и тогда непонятно, чем все закончится. Вас привлекли сюда не для того, чтобы устраивать экспериментальную площадку в школьном коридоре, а чтобы убрать эту… эту штуку из Хогвартса!

Джон Доу повернулся к возмущенному директору и, хоть через его магическую экипировку выражение лица было не рассмотреть, становилось очевидно, что мужчина смущен.

— Профессор Дамблдор, приношу свои извинения, — сказал он. — Вы абсолютно правы. Действительно, мои ребята несколько увлеклись. Но такие уж мы: видим необъяснимое и сразу хотим это самое необъяснимое исследовать.

Остальные сотрудники Отдела Тайн, услышав это, засуетились. В это время авроры, закончив с барьерами, начали обследовать помещение, откуда, судя по всему, и появилось чудовище. Они осторожно приблизились к огромной распахнутой двери, за которой виднелась комната, заваленная хламом.

— Здесь явно что-то происходило, — прокомментировал кто-то, заглядывая внутрь. — Котел, разлитые зелья…

Один из сотрудников Отдела Тайн подошел к дверному проему с прибором, напоминающим сложный компас. Внезапно устройство громко и пронзительно запищало, заставив всех вздрогнуть.

— Высокий уровень темной энергии, — с удивлением констатировал «серый». — В помещении имеются опасные артефакты или проклятые вещи. Нужно проводить полную проверку.

В этот момент один из исследователей непознанного, таскавший то туда, то сюда какое-то оборудование, в третий раз прошел мимо двери, и произошло нечто невероятное: пространство дрогнуло, и вместо захламленного склада перед изумленными взорами присутствующих предстал аккуратный кабинет с дубовым столом и книжными полками.

— Выручай-комната… — первым нарушил ошеломленное молчание Джон Доу. Его голос дрогнул. — Но это же считалось легендой!

— Самомодифицирующаяся архитектура! Осязаемая магия! Коллеги, это же величайшее открытие! — отмер и безымянный «серый», прибор которого, фиксирующий темную магию, внезапно затих. — И ни следа проклятых вещей в этом модусе Комнаты!

Даже авроры забыли о своей сдержанности, столпившись у входа в теперь уже кабинет.

— А, может, это не Выручай-комната, а Тайная комната Слизерина? — предположил один из них. — Ну, помните ту легенду, по которой Салазар оставил чудовище в школе. Может, этот скелет и есть тот самый монстр?

— Нет, — возразил Джон Доу. — Судя по способности к трансформации — это именно Комната-по-требованию.

— И все-таки проклятые артефакты внутри, в другом модусе Комнаты. Нам нужно будет провести ее полное исследование, — осторожно напомнил сотрудник Отдела Тайн.

Джон Доу кивнул, поворачиваясь к Псовскому:

— Профессор, сейчас нам нужно решить две задачи: обезвредить существо и временно заблокировать комнату до момента ее полного обследования. И… — он сделал паузу, — нам потребуется опросить тех, кто это все возможно и устроил.

Алексей мрачно кивнул.

— Кстати, — продолжил Джон Доу. — Это болото… — он указал на зеленую жижу, сдерживающую монстра, — тоже работа Уизли?

— Скорее всего, — вздохнул Псовский. — Они экспериментировали с сочетанием зельеварения и чар.

— Впечатляюще, — неожиданно кивнул начальник Отдела Тайн. — Особенно для третьекурсников. Возможно, они нашли Выручай-комнату и доработали что-то из найденного там.

В этот момент монстр снова попытался вырваться из ловушки, и барьеры затрещали.

— Пора заканчивать с разговорами, — резко сказал Псовский. — Убирайте эту тварь из моей школы. А потом уже разбирайтесь с комнатой, болотом и всем остальным.

Джон Доу кивнул и повернулся к своим людям:

— Готовим транспортировку. Протокол 7-альфа. И приготовьте камеру для содержания… существа.

Обсуждение способа транспортировки заняло несколько часов. Выяснилось, что телепортировать существо прямо из Хогвартса невозможно — сложное переплетение защитных чар замка и аномальная природа самого монстра делали любые попытки аппарации крайне непредсказуемыми и опасными. После долгих споров решили действовать по старинке — физически выволочь тварь из замка, а затем уже, за пределами защищенной территории, воспользоваться порталом.

Из Отдела Тайн доставили специальные сдерживающие артефакты — серебряные амулеты и массивные кристаллические цепи, которые должны были ограничить магические способности существа. Процесс опутывания монстра всеми этими средствами занял еще добрый час — каждый амулет требовал точной настройки, размещения и активации.

Пока ученые колдовали над чудовищем, авроры создавали безопасный коридор для транспортировки. Они разогнали всех оставшихся в замке студентов по гостиным, установили дополнительные барьеры и зачаровали стены по пути следования на тот случай, если защитные артефакты дадут сбой, и случится прорыв.

Когда наконец началось движение, процессия напоминала странный магический кортеж. Впереди шли авроры, отслеживая все на своем пути и поддерживая защитные чары. За ними — сотрудники Отдела Тайн, окружившие скелет плотным кольцом; различные приборы непрерывно мониторили состояние сдерживающих артефактов. Псовский, присоединившийся к нему Флитвик и Джон Доу замыкали шествие, внимательно следя за безопасностью операции.

Именно во время этого перемещения и произошло нечто, вызвавшее невероятное оживление среди исследователей. Один из кристаллических амулетов — тот, что был закреплен недалеко от диадемы — начал выдавать совершенно неожиданные показания.

Приборы замигали тревожными огнями, и сотрудники Отдела Тайн мгновенно окружили монстра, позабыв обо всем на свете. Посыпались непонятные Псовскому термины: «резонансная частота», «обратное заклинание», «магическая паразитическая связь». Ученые наперебой обсуждали, могла ли Ровена Рейвенкло использовать труды Герпия Злостного, или наоборот — Злостный вдохновлялся работами Основательницы Хогвартса. В конце концов, жили-то они примерно в одно время. Филиус Флитвик с не меньшим, а то и большим энтузиазмом присоединился к дискуссии.

Единственное, что смог понять Алексей из их возбужденных объяснений — странная устойчивость существа к магии теперь стала более объяснимой. Оказалось, что диадема не просто усиливала костяного монстра, а создавала сложную систему обратной связи, делая его практически невосприимчивым к большинству заклинаний, а кроме того — сама древняя реликвия оказалась уж очень непроста!

Наконец Джон Доу и крайне недовольные авроры смогли оторвать энтузиастов от науки от их диспута, и дальнейший путь до главного входа прошел без происшествий, если не считать попыток нескольких особенно любопытных студентов прорваться через кордоны охраны и подглядеть, что же тут происходит. К моменту, когда процессия выбралась на свежий воздух, у главных ворот Хогвартса уже собралась толпа — студенты и преподаватели, вернувшиеся из Хогсмида.

Среди них выделялась нелепая фигура Квиринуса Квиррелла, голову которого украшал фиолетовый тюрбан. Профессор Защиты от темных искусств упорно пробивался через толпу, но взгляд его был прикован к диадеме на голове чудовища.

— Ч-что з-здесь пр-происходит? — спросил он, подойдя ближе к Псовскому. — Д-директор, э-это ж-же д-диадема Р-Рейвенкло… И э-это… э-это…

Квиррелл не успел сказать больше ни слова: внезапно раздался пронзительный визг, и парочка «людей в сером» весьма оперативно обездвижила профессора ЗОТИ, прежде чем кто-либо успел осознать происходящее. Еще один сотрудник Отдела Тайн набросил на вырубленного заику светящуюся магией сеть.

— Что за чертовщина? — взорвался Псовский. — На каком основании вы атаковали Квиринуса?

Джон Доу и Флитвик находились в таком же недоумении, но сотрудники Отдела Тайн, окружив оглушенного Квиррелла, уже докладывали начальству:

— Та же сигнатура… Паразитическая связь, как у диадемы…

Джон Доу кивнул и повернулся к Алексею.

— Профессор Дамблдор, — аккуратно начал он, — ситуация крайне серьезна. Приборы показывают идентичную магическую сигнатуру. Возможно, профессор Квиррелл подвергся определенному воздействию или был проклят. В любом случае, сейчас он представляет опасность как для себя, так и для окружающих, а потому мы должны забрать его для дальнейшего обследования.

Через несколько минут и костяное чудище, и оглушенный Квиррелл были готовы к транспортировке, и процессия наконец покинула территорию Хогвартса.

В течение нескольких следующих недель замок напоминал муравейник. Школу заполонили сотрудники различных магических служб — Отдел Тайн продолжал исследовать Выручай-комнату, авроры обеспечивали безопасность, а специалисты по древним артефактам аккуратно изымали найденные реликвии.

В модусе складского помещения Комнаты-по-требованию обнаружилось множество опасных артефактов: проклятые украшения, темные книги, предметы с остаточной негативной энергией. Были и ценные находки: деньги, старинные книги, не представлявшие опасности, уникальные артефакты прошлого, даже несколько картин с изображением Основателей. Школьный бюджет неожиданно пополнился — некоторые находки вернули законным владельцам за вознаграждение, другие продали на магических аукционах, а что-то отошло в бездонные хранилища Отдела Тайн.

Близнецы Уизли пришли в себя и дали показания. Они действительно нашли Выручайку и использовали ее как собственную лабораторию. Экспериментируя с найденными артефактами, пытаясь придумать очередную шутку, они случайно создали костяного монстра, но детали процесса оставались загадкой даже для них самих. Впрочем, в школу Фреда и Джорджа обратно пока так не вернули: их то ли лечили от последствий собственных же экспериментов, то ли исследовали, то ли все еще пытались точно определить, каким образом ребятам удалось создать монстра.

Что удивительно: все произошедшее определенно пошло Хогвартсу на пользу. Присутствие авроров и сотрудников Министерства заставило студентов временно позабыть о межфакультетских распрях, а реакция директора и его готовность встать на защиту учеников, рискнув собственной жизнью (о чем стало известно молниеносно и со всеми подробностями), вызывало невольное уважение к Дамблдору даже у слизеринцев. Новые правила Псовского, которые ранее встречали сопротивление, теперь воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Однако главная тайна оставалась нераскрытой: ни о природе костяного чудища, ни о странной реакции Квиррелла на артефакты Алексей Игнатьевич пока так ничего и не выяснил. Министр магии, навещая Псовского, лишь разводил руками — дело было под его личным контролем, но ситуация оказывалась слишком запутанной.

Время шло: Выручай-комната была наконец разобрана, авроры, сотрудники Отдела Тайн и прочие представители различных отделов и ведомств покинули Хогвартс, и Алексею казалось, что теперь-то все наладилось, и больше никаких сюрпризов не будет. Но казалось ему так ровно до тех пор, пока камин в кабинете директора неожиданно не вспыхнул зеленым пламенем.

Первым из колдовского огня появился Люциус Малфой. Как всегда безупречный, холодный, с неизменной тростью, зажатой в руке. За ним последовали Корнелиус Фадж, пара незнакомых Псовскому джентльменов и несколько авроров. Выражение лиц у всех было серьезным.

— Мистер Дамблдор, — начал Люциус, едва кивнув в знак приветствия. — Мы пришли по крайне неприятному поводу.

Алексей Игнатьевич медленно поднялся из-за стола, предчувствуя надвигающиеся неприятности.

— Мистер Малфой, — нейтрально ответил он. — Чем обязан?

Малфой прошел по кабинету, бегло осматривая его, будто находясь здесь впервые.

— У нас есть к вам серьезные вопросы, директор. Вопросы о вашей… компетентности. Диадема Рейвенкло, проклятые артефакты, костяное чудовище, профессор Квиррелл…

Люциус Малфой повернулся, и его холодные глаза встретились со взглядом Псовского.

— Неужели вы не знали о существовании Выручай-комнаты? Об опасностях, которые она таила? — Люциус мягко улыбнулся. — Директор Хогвартса… не знал об одном из самых значительных магических объектов в своем же замке? Смею не поверить!

Министр занервничал, но Малфой продолжил:

— Или… знали? И сознательно позволяли студентам иметь доступ к помещению, полному темных артефактов? Сознательно создавали угрозу для детей? Попечительский совет считает, что вам, как директору, было обо всем известно. Возможно, вы и сами приложили руку к пополнению коллекции всех обнаруженных там вещей. Быть может, вы сознательно создали ту ситуацию с вырвавшемся на свободу монстром, чтобы потом выступить в качестве всеобщего спасителя, но что-то пошло не по плану и вам пришлось прибегнуть к помощи доблестных сотрудников Аврората и Отдела Тайн? — Малфой сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — В общем, я, от лица Попечительского совета, официально требую вашего немедленного отстранения от занимаемой должности и передачи дела в Визенгамот.

Алексей Игнатьевич застыл, завороженно глядя на произведение инженерного искусства. Все его текущие проблемы — козни Малфоя, временная отставка, проклятые артефакты — разом испарились из головы, уступив место единственному чувству: чистому, неподдельному восхищению.

Перед ним, сверкая хромом и черной краской, стоял мотоцикл. Не просто мотоцикл, а настоящий зверь: мощный, брутальный и до невозможности прекрасный.

Псовский медленно ходил вокруг байка, и то прищуривался, то присвистывал сквозь зубы. Машина была чертовски красива. Товарищ был явно из конца семидесятых — тяжелый, основательный, с характером. Полуторалитровый двигатель, карбюратор с вертикальными каналами, широкое седло, словно созданное для долгих перегонов по трассе. Хром блестел так, что хоть брейся, а кожаные кофры так и манили бросить туда все лишнее и рвануть в дальнюю дорогу.

— Ну ты глянь на этого красавца, — не удержался Алексей, снова обходя машину по кругу. — Рамная конструкция… Двигатель… Постой-ка, да это же оппозитник! Воздушное охлаждение, судя по всему, — он присел на корточки, внимательно изучая механизм. — Кастомизированный, конечно, но база… Хм. Похоже на старого доброго «Харлея», но с какой-то магической доводкой. Смотри-ка, а это что за штуковина?

Псовский ткнул пальцем в странный приборчик, напоминавший спидометр, но со шкалой, размеченной в каких-то непонятных единицах.

Хагрид, стоящий рядом, смущенно переминался с ноги на ногу.

— Это, директор… э-э-э… для направления.

— Понятно, — кивнул Алексей, хотя ничего не понял. Его взгляд скользнул по широкому рулю, массивным крыльям, идеально отполированным глушителям. — Ну и зверь… Объем движка под полтора литра, не меньше. На таком и по трассе прокатиться с ветерком, и по бездорожью… — он мечтательно вздохнул, представляя, как рулит по проселочной дороге, ветер бьет в лицо, а где-то позади остается вся эта магическая суета.

— От Сириуса он у меня, — вдруг выпалил Хагрид (хотя его вроде как никто ни о чем и не спрашивал), словно извиняясь за такое неподобающее для волшебника транспортное средство. — Перед тем как… ну, сами знаете… он мне его оставил.

Псовский кивнул с самым глубокомысленным видом, какой только смог изобразить. Сириус? Еще одно неизвестное имя, еще один незнакомый человек, о котором он не имел ни малейшего понятия. Но раз уж этот Сириус владел таким шикарным аппаратом, то явно был мужиком с отличным вкусом.

Алексей хмыкнул своим мыслям, погладил байк по блестящему боку, словно скакуна по холке потрепал.

— Ох и чертяка! Слушай, вот прямо сейчас бы завести, выкрутить ручку, и пусть весь Хогсмид услышит, что такое настоящий рок-н-ролл. Я б на нем через весь Альбион рванул, веришь? А потом обратно, и бензина бы не пожалел… М-м-м, мечта.

Псовский уже представлял, как садится в седло, слышит рык мотора, чувствует вибрацию руля… Эх, сейчас бы завести этого железного коня и дать по газам, смыть всю дурь последних недель скоростью и свободой…

Его мечты прервал всхлип Хагрида. Алексей Игнатьевич обернулся и с огромным удивлением проследил, как великан утирал лицо огромным клетчатым носовым платком размером с парус.

— Все-таки какой же вы человек, директор! Не человек даже — Человечище! Да какие же они все… — загробным голосом начал он. — Простите, профессор, но не могу молчать! Как они посмели! Альбуса Дамблдора! Самого великого волшебника нашего времени! Да вы… вы для всех нас… вы же как отец!

Хагрид разгорячился, размахивая платком.

— Этот Малфой со своей палкой резной… И министр, тряпка старая… И вся ихняя комиссия! Турнули вас, простите за выражение! Временочно! Да я им… я бы им… — он искал слова, краснея все сильнее. — Ужас просто! Неблагодарные! Бессердечные! И все из-за этой комнаты, которую сами же тыщу лет найти не могли! Да вы бы им все объяснили, если б они по-хорошему спросили! А они сразу — отстранить, в Визенгамот… Да чтоб они…

Алексей слушал этот сбивчивый, искренний монолог, и его собственный настрой сменился с восторженного на мрачный. Хагрид, сам того не ведая, вернул его к суровой реальности. Да, железный конь был прекрасен, но за его спиной оставался замок, полный интриг, а впереди — борьба за восстановление в должности и скорый суд.

«Черт возьми… — подумал он. — Не ждал я, что Люциус пойдет в наступление так быстро. Знал ведь, что хитрый гад, что сволочь первостатейная, и осторожным надо быть, но чтоб вот так, сходу…»

Псовский бросил последний взгляд на блестящий мотоцикл — символ свободы, которая сейчас казалась такой недостижимой, потом похлопал Хагрида по плечу.

— Ну-ну, хватит, — сказал Алексей тихо. — Все наладится. Все вернется на круги своя.

Алексей Игнатьевич мысленно обратился к тому моменту в кабинете, когда Люциус Малфой произнес свою обвинительную сентенцию.

После сакраментальной речи Малфоя и его ультиматума от имени Попечительского совета началась нешуточная баталия. К счастью, пока что только на словах. Фадж, бледный и явно нервничающий, неожиданно подключился к спору и — ну надо же! — решился играть явно не на стороне обвинителя.

— Люциус, старина, это… это слишком крутые меры! — пофыркивал министр, крутя в руках знаменитый котелок. — Альбус… профессор Дамблдор… его заслуги… Нельзя же вот так, сходу! Да и потом: не может быть, чтобы он сознательно…

— Может или не может — решит Визенгамот, — холодно парировал Малфой. — Я лишь исполняю свой долг председателя Попечительского совета. Безопасность студентов — прежде всего.

Псовский, сохраняя ледяное спокойствие, лишь отрицательно качал головой на все выпады Люциуса Малфоя. Двое незнакомых джентльменов, которые оказались кем-то там из Департамента магического правопорядка, молча переглядывались, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Авроры стояли по стойке «смирно», стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Ну, оно и правильно: в разборки власть имущих не хотелось влезать никому. Вот так вставишь невовремя словцо какое или даже просто не к месту на глаза попадешься, а потом как-то так выйдет, что вообще крайним останешься!

Спор выдался жарким. Корнелиус Фадж заметно нервничал, но все-таки держал сторону Алексея. Его связывал с Дамблдором магический договор, и министр был вынужден хоть как-то поддерживать союзника. В итоге все пришли к единственному возможному компромиссу: временная отставка директора. Альбусу Дамблдору было запрещено находиться в замке, и покинуть его он должен был в течение ближайших часов. Обвинения выдвигались слишком серьезные, а дело оказалось официально переданным в Визенгамот.

— Но позвольте, Люциус, — мрачно заметил Фадж, — как же Хогвартс-то без директора? Мы где временную замену искать будем? Тем более сейчас, когда Альбус запустил так много новых проектов. Вы же сами знаете, Визенгамот может рассматривать дело и обсасывать обстоятельства произошедшего вплоть до начала Второй Магической!

— Ну что вы, министр, — с едва заметной улыбкой протянул Люциус, — есть путь к скорейшему разрешению. Мистеру Дамблдору всего-то стоит согласиться дать показания под сывороткой правды. В таком случае, затягивать со временем назначения заседания не будет ровным счетом никакой нужды, и, уверен, все будет организовано уже в ближайшие дни!

Фадж нахмурился и хотел было уже что-то сказать, но Малфой, жестом попросив слово, все же развил свою мысль дальше:

— Посудите сами: если мистер Дамблдор чист, как слеза младенца, то что ему скрывать? Разумеется, все мы понимаем, что возможны всякие форс-мажорные обстоятельства, тем более в таком древнем и загадочном замке, как Хогвартс, — произнес Люциус сладким голосом, поигрывая тростью. — И если директор готов под действием сыворотки правды в зале Визенгамота ответить на несколько вопросов и подтвердить свою непричастность и неосведомленность… Тогда, разумеется, все обвинения будут сняты незамедлительно, и я первый принесу ему публичные извинения.

Псовский, чуя подвох за версту, но не видя иного выхода, кивнул:

— Я готов.

— Прекрасно! — глаза Малфоя блеснули. — Тогда, во избежание любых сомнений в объективности, я лично возьму на себя труд задать эти вопросы. Чтобы уж точно никто не усомнился в справедливости вердикта.

И тут разъярился Фадж. Он буквально подпрыгнул на месте.

— Лично?! Да ты с ума сошел, Малфой! — закричал министр. — Это же… это же неправильно! Ты его обвиняешь, а сам и допрашивать будешь? Это же конфликт интересов! Да и вопросов-то ты можешь назадавать хоть сотню, причем любых, вовсе никак с этим делом не связанных! Нет, так не пойдет!

Один из молчавших до сих пор джентльменов из ДМП, седой мужчина с умными глазами, нахмурился и сухо заметил:

— Министр прав, — сказал он тихо, но так, что все почему-то сразу замолчали. — Процедура должна быть беспристрастной. Если уж на то пошло, то и вам, мистер Малфой, не мешало бы под сывороткой ответить на пару вопросов. Например, о вашей деятельности в восьмидесятых и… э-э-э… связях с Пожирателями смерти. Чтобы тоже никаких сомнений не оставалось. Уверен, Визенгамот с интересом выслушает.

Люциус замер, и Псовский видел, как быстро работают его мозги, оценивая риски.

— Это несопоставимые вещи! — нашелся он наконец. — Речь идет о текущей ситуации в Хогвартсе, а не о давно закрытых делах! И, конечно же, я лишь предлагал свою помощь! Вопросы, разумеется, должны быть строго регламентированы и касаться исключительно инцидента с Выручай-комнатой и монстром!

Фадж, воодушевленный небольшой победой, закивал с энтузиазмом.

— Именно! И нельзя забывать, что Альбус долгие годы был главой Визенгамота и Верховным чародеем МКМ! У него полно государственных и магических тайн, которые он не может раскрывать! Поэтому вопросы должны быть составлены юристами ДМП, одобрены судьями и только потом заданы нейтральным лицом! Только так!

На том и порешили. Малфой, слегка помятый, но все еще опасный, ретировался, пообещав следить за развитием ситуации и обязательно быть на процессе. Следом удалились авроры и работники ДМП. Фадж, вытирая пот со лба, что-то пробормотал о том, что справедливость восторжествует, и решительно повернулся к Дамблдору.

— Альбус, дорогой друг, — начал министр, понизив голос до конфиденциального шепота, нервно вертя в руках котелок. — Вы абсолютно уверены в своей… э-э-э… готовности? Сыворотка правды, знаете ли…

Он заглянул в глаза Псовскому с искренним беспокойством.

— Я-то вас знаю, я верю, что вы тут ни при чем! Но люди… — Фадж трагически взмахнул руками. — Подлость людская границ не знает! Малейшая двусмысленность, неосторожно оброненное слово, которое можно превратно истолковать… И все! Люциус только и ждет предлога, чтобы добить! Может, ну его? Может, найдем другой способ?

Алексей Игнатьевич внимательно выслушал министра. Он видел, что Фадж действительно переживает — не столько за него, конечно, сколько за стабильность своего положения, которую олицетворял «предсказуемый» Дамблдор, повязанный заключенным взаимовыгодным магическим договором. Но даже такая, корыстная поддержка была сейчас на вес золота.

— Корнелиус, я действовал исключительно в интересах студентов и школы, — твердо сказал Псовский. — Я не знал о существовании этой комнаты, не знал, что в ней хранилось, и уж тем более не имел никакого отношения к появлению того… существа. Я готов подтвердить это под любой сывороткой. Но только в рамках обсуждаемых вопросов. И говорить буду только о произошедшем инциденте.

Он сделал особый акцент на последней фразе, давая понять, что не намерен отвечать ни о чем другом. Фадж с облегчением выдохнул, его круглое лицо просияло.

— Ну, слава Мерлину! Я так и знал! Ну, тогда все в порядке! — он энергично потряс руку Алексея. — Не беспокойтесь, я лично проконтролирую, чтобы вопросы были строго в рамках дела! Отдохните немного, соберитесь с мыслями. Вообще, воспринимайте все это как небольшой отпуск! Заседание назначим в ближайшие дни, я уж распоряжусь!

С этими словами министр, заметно повеселев, направился к камину, сунул щепотку пороха в пламя и, крикнув «Министерство магии!», исчез в вихре зеленого огня.

Спустя пару часов, покинул Хогвартс и Псовский. Собрав нехитрые пожитки в небольшую, но вместительную сумку (недавно Алексей наконец-то избавился от всех этих дурацких бархатных халатов и обзавелся нормальными брюками и рубашками в достаточном количестве), он вышел из кабинета и, кивнув на прощанье горгулье, грустно застывшей у входа, направился к выходу из замка.

Слухи, как это водится, уже вовсю курсировали по школе. Новость о временном отстранении великого директора Хогвартса облетела всех мгновенно. В каждой гостиной, на каждом уроке, за каждым столом обсуждали: «Дамблдора сняли».

Реакция на новость была странной, неоднозначной. Даже те преподаватели и студенты, кто поначалу яростно сопротивлялся реформам, теперь смотрели на происходящее с недоумением. Прошло уже достаточно времени, чтобы все оценили преимущества нового Хогвартса: удобное расписание, интересные предметы, запрет межфакультетской вражды, ремонт замка… Даже среди слизеринцев, которых Снейп упорно настраивал против директора, многие теперь сомневались: а так ли уж плох этот «новый» Дамблдор, если при нем жить стало комфортнее?

Псовский шел на выход, погруженный в невеселые мысли. Главный вопрос, звучащий в его голове, был таким: куда, черт возьми, теперь деваться?

Он прожил в этом мире несколько месяцев, но так и не обзавелся здесь домом. Знакомые локации — Хогсмид, Косой переулок, магический и магловский Лондон — не предлагали ни одного места, которое можно было бы назвать своим. Зарплата директора исправно начислялась в личный сейф в Гринготтсе, но за все это время Алексей практически ничего не тратил — жизнь в замке на полном пансионе не требовала расходов. Разве что обновил гардероб, но и это сделали домовые эльфы по его устному распоряжению.

Теперь же предстояло самостоятельно решать бытовые вопросы. В голове созрел примерный план: дойти до Хогсмида, воспользоваться каминной сетью, переместиться до Косого переулка, посетить Гринготтс для визита в свой сейф и взять достаточно денег, а затем снять комнату в какой-нибудь гостинице до момента заседания Визенгамота, о времени которого его, вероятно, уведомят совой.

Мысли прервало неожиданное появление группы слизеринских студентов. Они остановились в нерешительности, явно желая что-то сказать, но не решаясь подойти первыми. Псовский заинтересованно притормозил. Один из слизеринцев, Маркус Флинт (о, ну капитана квиддичной команды Алексей прекрасно запомнил — габаритами парень обладал выдающимися!), наконец выдвинулся вперед:

— Директор… мы хотели сказать, что не верим в эти обвинения.

Его товарищи закивали, стараясь не смотреть Дамблдору прямо в глаза, но их поддержка была ощутимой. Неожиданная демонстрация лояльности от тех, кого в последнее время Алексей Игнатьевич считал своими идеологическими противниками, очень порадовала. Псовский кивнул, тронутый этим жестом:

— Ценю вашу поддержку. Возвращайтесь к себе, парни, все образуется.

Выйдя из замка и пройдя по мощеной дорожке к воротам, Алексей заметил знакомую строгую фигуру. Минерва Макгонагалл, скрестив руки на груди, стояла неподалеку от выхода и явно кого-то поджидала. Ее лицо было бледнее обычного, а губы плотно сжаты.

— Альбус, — начала она, понижая голос, когда он приблизился. — Что происходит? По всему замку пронесся слух, что тебя… что тебя отстранили.

Псовский тяжело вздохнул. С Минервой он всегда старался быть максимально откровенным: в конце концов, госпожа заместительница этого явно заслуживала.

— Временная мера, Минерва, до заседания Визенгамота. Люциусу удалось надавить на совет и пропихнуть дело в суд, — он вкратце объяснил суть обвинений. — На время моего отсутствия бразды правления переходят к тебе. Прошу, сохрани все нововведения и не дай всему развалиться.

Макгонагалл кивнула, ее взгляд стал еще суровее.

— Об этом можешь не беспокоиться. Но куда ты теперь? — она посмотрела на него с беспокойством. — Ты поедешь в Годрикову Впадину? В свой дом?

«Дом? У меня есть дом? В Годриковой Впадине?» — мысленно присвистнул Псовский. Внешне он лишь задумчиво хмыкнул.

— Возможно. Позже. Сначала мне нужно… уладить кое-какие дела в Министерстве и Гринготтсе, — уклончиво ответил он, надеясь, что это звучит убедительно. В голове тут же созрел план: узнать в банке или еще у кого точный адрес своего жилища и как туда добраться.

Минерва, казалось, приняла это объяснение.

— Хорошо. Но будь осторожен, Альбус. Люциус не успокоится. И знай: я здесь. Хогвартс будет ждать тебя.

Они обменялись короткими кивками, и Псовский уже собрался было двинуться дальше, как буквально неизвестно откуда вынырнула огромная, рыдающая фигура.

— Профессор! Да как же они посмели-то! — Хагрид размахивал своим огромным платком, а его глаза были красными и опухшими от слез. — Этот поганенький Малфой! Я ему… я ему морду набью, вот честно! Всю его палку резную… кхм… — он запнулся, вспомнив о присутствии Макгонагалл, но гнев от этого не утих.

Вид абсолютно убитого горем великана заставил Псовского передумать сразу идти в Хогсмид. В таком состоянии Хагрид был способен на что угодно — от попытки устроить самосуд над Малфоем до пьяного угара в «Трех метлах» с последующим разгромом заведения.

— Успокойся, Рубеус, — сказал Алексей, кладя руку на его плечо. — Все будет хорошо. Давай-ка лучше зайдем к тебе, выпьем чаю.

Хагрид, всхлипывая, кивнул и поплелся к своей хижине, утираясь рукавом. Макгонагалл бросила на них последний, немного обеспокоенный взгляд и направилась обратно в замок.

Проходя мимо пристройки, Алексей остановился как вкопанный. Перед ним стоял мотоцикл. Не в самом домике лесника, разумеется, а в стороне, под навесом, но вид его поразил до глубины души. Псовский обошел байк кругом, пальцами коснулся руля, блестящих деталей, гладкого кожаного сиденья. Сердце кольнуло: все, что было в его прошлой жизни, вдруг вспомнилось с пугающей четкостью.

И лишь на третий настойчивый зов Хагрида — «Директор, ну вы чего? Чай остывает!» — Алексей Игнатьевич с усилием оторвался от железного красавца.

Войдя в уютную, но основательно перегруженную всякой всячиной хижину Хагрида, Алексей Игнатьевич едва не чихнул от густого запаха древесной смолы, печного дыма и чего-то сладковато-пряного. Великан суетился у печки, доставая огромный, с добрый тазик, медный чайник.

— Садитесь, профессор, садитесь! — бормотал он, расчищая место на столе, заваленном скорлупой от чьих-то яиц и пучками засушенных растений. — Сейчас чайку заварю, крепкого, согревающего… Ох, и времена пошли, ох и времена…

Пока Хагрид хлопотал, Псовский сидел на грубо сколоченной скамье, но мысли его были далеко. Перед глазами стоял тот самый мотоцикл. Не магический диковинный экипаж, а настоящий, земной, пахнущий бензином, маслом и свободой. Его пальцы непроизвольно сжимались, будто ощущая шершавую поверхность резиновых ручек руля, вибрацию мощного двигателя. В ушах стоял навязчивый, почти забытый гул «оппозитника»…

…Пыльная трасса под Астраханью. Бесконечная, раскаленная, уходящая в марево горизонтом. Ветер бьет в лицо, солнце палит плечи. За спиной — рокот своего «Урала», — тогда еще «Урала»! — а впереди — только дорога. Никаких директорских обязанностей, никаких интриг, никаких Малфоев. Только он, железный конь и асфальтовая лента. И целая жизнь впереди… Остановиться у обочины, закурить, глядя на закат, плеснуть из фляги теплого чая…

— Профессор? Чай-то остывает, — озабоченный голос Хагрида вернул его к реальности.

Алексей вздрогнул, машинально взял предложенную кружку размером с небольшую кастрюльку. Чай и впрямь был отменным — крепким, насыщенным и с привкусом каких-то лесных трав.

Они пили молча. Хагрид то и дело всхлипывал, утираясь платком, и время от времени бормотал проклятия в адрес Малфоя. Алексей же не мог выбросить из головы образ мотоцикла. Это был кусочек его мира, его прошлого, явившийся словно по волшебству в самый нужный момент. Руки так и чесались прикоснуться к рулю, нога — ощутить педаль кикстартера.

Чашка опустела. Решение созрело мгновенно, подогретое ностальгией и жаждой хоть на миг сбежать от всей этой магической суеты.

— Слушай, Рубеус, — начал Алексей, стараясь говорить максимально непринужденно. — А не одолжишь мне на время этого железного коня? Покататься немного. Голова кругом идет, нужно проветриться.

Хагрид замер с поднесенной ко рту кружкой. Его глаза округлились от изумления.

— Одолжить… «Ночного ястреба»? — переспросил он, не веря своим ушам. — Вы… вы разве умеете на таком управляться, директор? Это ж не метла, тут… эта, как ее, механика, во!

Псовский не сдержал ухмылки. «Умею ли?» Это прозвучало так же смешно, как «умеешь ли ты дышать?».

— Рубеус, в моей жизни было много всего, — сказал он с легкой меланхолией в голосе. — И мотоциклы — это то, что я понимаю и чувствую куда лучше, чем многие заклинания. Поверь, я справлюсь.

Взгляд Хагрида медленно менялся с изумленного на восхищенный, а затем и на благоговейный. Казалось, его представление о величии Дамблдора достигло новой, непостижимой высоты.

— Вот это да! Да вы ж… да вы… ну, просто величайший человек всех времен! Я всегда знал, профессор, что вы особенный, но чтоб вот так… Да берите хоть навсегда этот мотоцикл, раз уж вам нужен! Сириус бы одобрил, вот точно бы одобрил! Он всегда говорил, что байк должен быть в хороших руках!

Хагрид вскочил, внезапно вспомнив что-то важное.

— Только, профессор, там же есть пара доработок! Пойдемте покажу! — лесник первый двинулся на выход. — Сириус сам все колдовал, талантливый был — жуть! Жаль, что все вот так вышло… В общем, рычажок справа под рулем — это для невидимости. Включил, и ни один маггл тебя не увидит. А вот этот тумблер — это полет. Только осторожнее с ним. И еще… — Хагрид смущенно потер затылок. — Если маггловские авроры за вами гнаться вздумают, байк сам запутывает следы, их приборы глохнут. И еще кое-что по мелочи…

Алексей слушал, и его внутренний восторг рос с каждой секундой. Он думал, что просто получит возможность вспомнить молодость, а ему подсовывали настоящий магический артефакт, мечту любого байкера. Его уважение к, судя по всему, покойному Сириусу взлетело до небес. «Рукастый мужик» — это было слабо сказано. Это был гений инженерной и магической мысли.

Через пять минут «Ночной ястреб» был выкачен из-под навеса. Сердце Алексея заколотилось в груди. Псовский закинул ногу через седло, устроился поудобнее. Поза была знакомой до боли.

— Заводись, красавец, — прошептал он.

Рывок, характерный хлопок — и мощный, бархатистый рокот оппозитного двигателя разорвал тишину. Хагрид, закрыв уши ладонями, смотрел на директора с восторгом.

— Вы сейчас куда, директор? — зычно спросил полувеликан, перекрикивая шум мотора.

— В Лондон, — решил Алексей, — пока что в Лондон.

— А, ну эт вы быстренько обернетесь, — заулыбался лесник. — Он знаете какой скоростной? Куда там метле! И вот еще что, тут можно ориентир установить. Чтобы, значится, с пути не сбиться.

Хагрид ловко тыкнул куда-то и прямо перед Алексеем Игнатьевичем появилась полупрозрачная стрелка. Псовский бросил взгляд на заснеженную дорогу, ведущую к воротам. Кататься по такому бездорожью… И тут он вспомнил про тумблер на баке. Зима? Глубокий снег? Ерунда! Он мысленно поблагодарил Сириуса еще раз.

Осторожно, почти благоговейно, Алексей щелкнул тумблером «Полет».

Мотоцикл под ним вздрогнул. Из-под крыльев и рамы вырвался мягкий синий свет. «Ночной ястреб» плавно, без малейшей вибрации, оторвался от земли на полметра и замер в воздухе, все так же послушно урча двигателем.

Алексей Игнатьевич Псовский, он же Альбус Дамблдор, не сдержал широкой, мальчишеской улыбки. Он прибавил газу, и мотоцикл послушно рванул вперед и вверх, легко обходя голые ветви деревьев.

Хагрид махал ему вслед своим платком, уменьшаясь в размерах с каждой секундой. Алексей взял курс на юг, в сторону Лондона. Ветер свистел в ушах, снежные поля расстилались внизу, как белое полотно, а впереди была только свобода и бескрайнее небо.

Он летел, время от времени включая и выключая режим невидимости, то снижаясь, то вновь взмывая высоко в облака. Он носился над заснеженными полями, пролетал над автострадами, где машины казались игрушечными, и даже, долетев наконец до Лондона, позволил себе прокатиться по Трафальгарской площади.

Восторг был всепоглощающим. Он забыл обо всем: об отставке, о Малфое, о Визенгамоте. Были только он, рев мотора и мир, лежащий у его ног. Он снова чувствовал себя собой. Не директором, не профессором, а просто Алексеем, байкером, который мчит навстречу ветру.

Но к ночи стало холодать, а эйфория понемногу начала сменяться усталостью и пониманием, что жить все-таки где-то нужно. Псовский уже было собрался лететь в сторону Косого переулка, чтобы найти гостиницу, как его взгляд упал на странный приборчик, тот самый, что он принял за спидометр с непонятной шкалой.

Присмотревшись, он понял, что это не просто прибор, а нечто вроде магического навигатора. Вероятно, именно в него и тыкнул Хагрид, устанавливая направление на Лондон. На матовом стекле светились несколько рунических символов и надписи. Полистав их из любопытства и сообразив, что это забитые в «памяти» устройства адреса, Алексей Игнатьевич внезапно выхватил взглядом очень интересное обозначение: «Дом профессора Дамблдора. Годрикова Впадина. Плюмбер-хаус».

Не раздумывая ни секунды, Псовский ткнул пальцем в надпись. Приборчик мелко задрожал, и стрелка на его шкале уверенно повернулась, указывая направление.

— Ну что ж, «Ястреб», — кивнул Алексей, поворачивая руль в нужную сторону. — Поехали домой.

«Ночной ястреб» уверенно набрал высоту и помчался на северо-запад, оставляя за спиной огни Лондона, унося своего седока к дому, которого тот никогда не видел, но который отныне был его единственным пристанищем.

«Ночной ястреб» летел низко над спящей долиной, и Алексей, очнувшись от некоего транса, в который, казалось, впал во время пути, с интересом вглядывался в открывающуюся панораму. Годрикова Впадина и впрямь оказалась странным местом, и была она, в общем-то, именно такой, какой он себе ее и представлял. Впервые он услышал об этом маггло-магическом поселении от Макгонагалл, на импровизированной лекции по устройству магического мира, устроенной для первачков-магглокровок, а теперь, вот, довелось увидеть и воочию.

С одной стороны поселка располагались аккуратные домики с ухоженными газонами, вполне современные, даже кое-где виднелись спутниковые тарелки и автомобили, запаркованные на подъездных дорожках. Маггловская идиллия, хоть сейчас в буклет туристического агентства! Но стоило взглянуть чуть левее, как картина резко менялась: тут Псовский видел строения, которые словно сошли со старинной гравюры — потемневшие от времени фахверковые дома с высокими остроконечными крышами, странные башенки, здания с непонятной геометрией… Кое-где из труб и вовсе поднимался не дым, а подозрительно цветной пар. Крыши многих домов уходили круто вверх, увенчиваясь флюгерами в виде грифонов и сов, а сами дома стояли наискосок, словно спорили между собой за место на узких улочках. Каменные стены, старинные резные ставни, пристройки, размещенные под немыслимыми углами… Улицы в той части были не асфальтированными, а мощеными булыжником, и фонари там светили не электрическим, а каким-то теплым, живым светом. В этой части Впадины дыхание магии чувствовалось почти физически.

Впрочем, Алексей, живо вертящий головой в попытках рассмотреть все получше, отметил, что ни одно здание здесь не выглядело случайным или чужим. Даже маггловская часть будто подыгрывала магической, скрывая в себе что-то большее, чем аккуратный фасад.

— Ну надо же, — прошептал Алексей Игнатьевич, лавируя между трубами одного из домов, — настоящий заповедник. Магглы и маги живут бок о бок и, похоже, неплохо уживаются. Интересное местечко ты выбрал для жизни, Альбус!

Магический навигатор мягко вибрировал, указывая путь. Стрелка уверенно вела Псовского к окраине магической части деревни, где дома стояли пореже, а участки были побольше. Наконец, «Ястреб» плавно снизился и замер недалеко от невысокого каменного забора, поросшего плющом. За забором виднелся двухэтажный дом. Добротный, из темного дерева, с крутой черепичной крышей и массивной дубовой дверью. Он казался старым, но не в смысле ветхим, а в смысле солидным, пережившим не одно поколение хозяев, и выглядел прочно, уютно и… абсолютно необитаемо.

«Ага… ну точно не «рассветная» панелька», — пробормотал Псовский, зависнув на байке.

Он аккуратно перелетел через каменный забор, обрамлявший участок, и приземлился во дворе. Байк мягко коснулся земли, двигатель урчал довольным басом. Алексей поставил его под навесом и только тогда сообразил:

— Черт… а как же защита? Не может быть, чтобы к дому великого волшебника можно было так просто подъехать?!

Хорошая мысля приходит опосля, но раз уж он стоял здесь живой и невредимый, и его даже не атаковала какая-нибудь эфирная стража, и он не врезался в невидимый забор, то, значит, чары распознали его как хозяина. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и далеким уханьем какой-то ночной птицы.

«Умная система, — с облегчением подумал Псовский, выждавший для верности пару минут. — Одобряю».

Алексей окинул хозяйским взглядом свои новые владения. Дом был хорош. Никаких вычурных украшений, позолоченных горгулий или летающих вокруг фей — просто качественная и основательная постройка. Он усмехнулся и подошел к двери. Та выглядела просто: дубовая, темная, с латунной ручкой. Ни скважины, ни замков. Псовский коснулся ее пальцами, и дверь тут же мягко поддалась, легко распахнувшись внутрь, словно пригласив.

«Биометрический сканер, только магический, — с одобрением отметил про себя Алексей. — Неплохо».

В доме было темно, но стоило Алексею Игнатьевичу сделать шаг, как в железной люстре, свисавшей с потолка, сами собой зажглись свечи, озарив помещение мягким светом.

Прихожая была просторной, но аскетичной. На стене висел старый, пыльный ковер с вытканным геральдическим животным, отдаленно напоминавшим феникса. В углу стояла вешалка, увенчанная ветвистыми оленьими рогами, на которой болталась одинокая, потертая от времени дорожная накидка. И все.

Алексей неспешно двинулся дальше, вглубь дома.

В гостиной Псовкого ждал первый сюрприз. Комната была огромной, с низкими потолками и массивными темными балками. И она ломилась от вещей. Полки до потолка, забитые странными приборами, которые тикали, позванивали и изредка испускали маленькие разноцветные искорки. На журнальном столике стоял целый механический оркестр из крошечных серебряных существ, застывших в ожидании команды.У столика стояли кресла, обитые бархатом — одно ярко-зеленое, другое пурпурное, третье же вообще в широкую желто-синюю полоску, а рядом — глобус, на котором вместо стран медленно крутились какие-то созвездия.

Но самое главное: повсюду, абсолютно везде, стояли, висели и лежали фигурки фениксов. Фениксы из стекла, из бронзы, из резного дерева, фениксы, вышитые на диванных подушках. На каминной полке восседал самый большой — из полированного темного дерева, с глазами из алых камней.

— Ну, с птичкой все ясно, — не удержался Алексей Игнатьевич, и в полной тишине его голос прозвучал внезапно громко и гулко. — Фобия или мания? Надеюсь, Фоукс у Альбуса все-таки был один.

Он подошел к камину, прямо над которым висел портрет. Алексей напрягся, ожидая, что вот сейчас изображение начнет двигаться и что-то требовать или просто возжелает поболтать, но портрет был абсолютно обычным, а потому даже не шелохнулся. На нем был изображен суровый на вид и абсолютно седой волшебник, который задумчиво смотрел куда-то вдаль.

Псовский обернулся пару раз, недоверчиво щурясь:

— Странно, ни одного живого портрета. Ни в прихожей, ни здесь. Так… где подвох? Где дежурный предок, который должен сидеть и зудеть про нравы? Тишина? Невероятно.

Облегчение, которое Алексей почувствовал, было огромным. Можно было расслабиться и не следить за каждым словом. Он даже позволил себе громко вздохнуть от удовольствия.

В просторной кухне, с огромной печью и дубовым столом, царил идеальный порядок, и пахло свежим хлебом, хотя здесь явно давно никто и ничего не готовил. Видимо, тоже магия.

Котлы вместо кастрюль, полка с банками, на которых красовались надписи вроде «Соль. Возможно», «Перец (опасно!)», «Чай черный, если повезет». Алексей хмыкнул, и на всякий случай попробовал позвать:

— Эй, кто тут есть? Динки, Винки, Тинки или как тебя там… Появись!

Никто не отозвался, и Псовский попытался еще раз, чтобы уж наверняка:

— Домовой эльф! Эльф Плюмбер-хауса, явись!

Судя по всему, домовиков у Дамблдора не было. С одной стороны, это, конечно, существенно осложняло ведение домашнего хозяйства, зато с другой — никаких соглядатаев! Ну красота же!

— Ну что ж, пора осваивать второй этаж, — объявил сам себе довольный Псовский, поднимаясь по немного скрипучей, но прочной деревянной лестнице.

Второй этаж оказался более аскетичным. Длинный коридор, несколько дверей. Он заглянул в первую — просторная спальня с огромной кроватью под балдахином. Все очень солидно, даже строго. Если бы не гобелен с вытканным фениксом во всю стену.

— Ну конечно, куда ж без него, — хмыкнул Алексей.

Еще несколько дверей скрывали за собой гостевые апартаменты, кабинет и небольшую библиотеку. В самом конце коридора, впрочем, обнаружилась еще одна дверь. Небольшая, ничем не примечательная, из темного дерева. Алексей Игнатьевич удивился: казалось, когда он только поднялся на этаж, здесь была абсолютно глухая стена.

Псовский аккуратно потянул за ручку — дверь не поддалась. Он нахмурился: все остальные двери в доме были не заперты!

— Ну нет, так не пойдет, — проворчал он. — Я тут теперь главный!

Алексей сосредоточился, представил себе, что эта дверь — дверь в его собственном доме, он не взламывает ее, а просто входит. Для верности он мысленно произнес: «Я — Альбус Дамблдор. Это мой дом». После этого Псовский снова протянул руку и на этот раз ощутил нечто незримое, будто сканер в аэропорту прошелся по его телу. Холодок по коже, но ничего угрожающего. Дверь мягко поддалась.

За ней оказалась небольшая комната без окон. Точнее, было одно — фальшивое. В нем, вопреки царящей за пределами дома ночи, сияло утро, по голубому небу лениво ползли облака. Свет от этого «окна» заполнял всю комнату. Впрочем, стоило лишь Алексею Игнатьевичу из любопытства задернуть штору, как тут же на стенах зажглись десятки свечей в изящных бронзовых подсвечниках, отбрасывая причудливые тени.

Взгляд Псовского упал на большой, в пол стены, стеллаж, полки которого, разделенные на отсеки, были заставлены аккуратными рядами маленьких стеклянных пузырьков. В каждом пузырьке клубилась и переливалась серебристо-белая дымчатая субстанция, слабо светившаяся изнутри. Каждый отсек был аккуратно подписан. Алексей прошелся взгдядом по этикеткам, на которых значились просто годы. На некоторых полках, вроде 1979-го, 1981-го или прошлого года, было очень много пузырьков, другие же оказались почти пусты. Какие-то годы и вовсе отсутствовали.

— Ну и ну, — пробормотал Псовский, осторожно взяв один из пузырьков с полки «1980». Субстанция внутри мягко переливалась. — А это что за зверь? Волшебный самогон? Зелье?

Он поставил пузырек на место и осмотрел комнату дальше. В углу стоял небольшой письменный стол, заваленный пергаментами. На самом видном месте, по центру стола, лежал большой конверт, сверху которого крупными закругленными буквами было выведено: «Альбусу Дамблдору».

Сердце Алексея учащенно забилось. Он медленно, и осторожно взял письмо и распечатал его.

Дорогой я,

Да, звучит нелепо. Писать письмо самому себе — это, пожалуй, даже для меня внове. Но, как говорится, всему есть первый раз, и, похоже, мой настал прямо сейчас. Признаюсь, ощущение более чем странное — обращаться с письмом к самому себе. Если кто-то узнает, мне придется ссылаться на старческую эксцентричность, что, впрочем, я и так делаю с завидной регулярностью.

Пишу я это потому, что в ближайшее время намерен провести один весьма амбициозный эксперимент. Его цели оправдывают средства, но вот последствия в случае неудачи могут быть досадными. Речь идет о потере памяти. Вполне вероятно, что я потеряю воспоминания за последние лет этак десять, двадцать, а то и все тридцать. Я, разумеется, надеюсь, что всё пройдет без таких эксцессов, но надеяться — одно, а подстраховаться — совсем другое.

Вот потому-то я и оставил это письмо. Чтобы ты, дорогой я, не терялся в догадках, почему, собственно, ты вдруг забыл половину своей жизни и с чего это вообще всё началось.

Псовский, оторвавшись от чтения письма, не мог не улыбнуться:

— Ну да, эксцентричность, старческая она там или нет, — это точно про Дамблдора!

Итак, на случай моего же собственного фиаско, я предпринял несколько шагов. Первый — это сие послание. Второй… Ты, наверное, уже заметил, что наша скромная коллекция компромата изрядно пополнилась и даже, я бы сказал, похорошела. Да-да, как ты можешь видеть, наш любимый стеллаж в этой комнате стал… хм, заметно более внушительным. Когда-то это был небольшой шкафчик, а теперь он занимает половину помещения и явно намерен расширяться дальше. Причина проста: я решил заархивировать наиболее значимые воспоминания последних десятилетий — с запасом.

Алексей бросил взгляд на ряды пузырьков с серебристой дымкой.

Не пугайся обилия пузырьков. Я постарался извлечь и сохранить в них наиболее значимые события последних лет. Чтобы тебе, очнувшемуся в будущем с изрядно потрепанной памятью, не пришлось, как слепому котенку, натыкаться на незнакомые реалии и гадать, что же произошло с миром и, что куда важнее, с тобой самим. Думаю, ты оценишь.

— Оценю, еще как оценю, — согласился Псовский. — Так вот оно что… Это воспоминания бывшего владельца тела! А я-то думал — зелья. Своевременно, ничего не скажешь. Интересно, как их вообще смотреть? Проектора нет, очки виртуальной реальности, небось, тоже не прилагаются…

Он покачал головой и снова вернулся к письму.

Разумеется, для просмотра этих воспоминаний тебе понадобится Омут Памяти. Мой изящный мраморный друг, увы, остался в кабинете директора — сейчас он нужен мне в Хогвартсе. Так что тебе потом придется его ненадолго позаимствовать.

Впрочем, я настоятельно не советую погружаться в прошлое в стенах Хогвартса. Школа, при всей моей любви к ней, похожа на прохудившийся котел, из которого вытекает не зелье, но информация: портреты сплетничают, эльфы подслушивают, а привидения и вовсе считают себя вправе комментировать все подряд. Честно говоря, я никогда не был уверен в полной конфиденциальности своих покоев, хотя и предпринял определенные меры. Поэтому идеальное место для сеанса просмотра воспоминаний — исключительно здесь. В нашем доме.

Алексей Игнатьевич оглядел маленькую, надежно спрятанную комнату и кивнул: с этим не поспоришь.

И не думай, что я преувеличиваю его безопасность. Возможно, внешняя скромность жилища ввела тебя в заблуждение. Уверяю тебя, это не так. Никто, кроме меня, не может не только войти в эту комнату, но даже обнаружить ее существование. Попасть же в сам дом можно лишь будучи лично приведенным хозяином за руку — только так твоим гостям удастся преодолеть защиту.

«Ну, это радует», — с облегчением подумал Псовкий. По крайней мере, одно безопасное место в этом сумасшедшем мире у него теперь было.

Теперь о сути дела, ради которого все и затевалось. Наступают времена, которых я опасался все последние годы. Мир, каким мы его знали, слишком долго пребывал в хрупком равновесии, но я уже вижу признаки надвигающейся бури. Признаки становятся все очевиднее: Том Реддл, он же Лорд Волдеморт, не просто цепляется за свое призрачное существование, нет. Он готовится к возвращению. Его сила растет, и я почти уверен, что в ближайшие несколько лет он обретет новое тело.

И раз уж ты читаешь это письмо, значит, ты успел забыть, кто такой Волдеморт, однако, будучи верным своему характеру, наверняка уже проштудировал подшивки «Ежедневного пророка» и засыпал вопросами всех, кто попадался тебе на пути. Что ж, дорогой я, разреши я напомню тебе вкратце: это не просто темный волшебник, а самая серьезная угроза, с которой сталкивалось наше общество со времен Геллерта. Его идеология столь же пагубна, а поддержка среди определенных кругов аристократии — увы, столь же широка. Газеты, конечно, трубили о его поражении в 1981-м, но это была лишь передышка. И сейчас она подходит к концу.

Собственно, это и стало причиной моего рискованного предприятия. Возможно, ты уже искал Бузинную палочку — ту самую, что досталась мне после победы над Грин-де-Вальдом. О самом Геллерте, я уверен, ты помнишь (не думаю, что такие вещи забываются, да и вряд ли я потеряю так много воспоминаний о себе и своей жизни), поэтому напоминать не буду. Так вот, суть эксперимента заключалась в том, чтобы оставаться не просто владельцем Старшей Палочкой, а интегрировать ее силу в саму свою сущность. Я пока не знаю точного метода, которым Том планирует вернуться, да и природа его бессмертия остается для меня загадкой (хотя у меня есть кое-какие подозрения, но о них позже), но я абсолютно убежден в одном: едва обретя новое тело, он устремится не только к обретению власти, но и начнет поиск артефактов, способных сделать его могущественнее. И в первую очередь он возжелает заполучить Дары Смерти, и в частности — мою палочку.

Мой замысел был прост: лишить его этой цели. Вернее, сделать так, чтобы цель была недостижима. Если эксперимент удастся, сила палочки станет моей собственной силой. Это откроет путь к магии, которая не зависит от концентратора в твоей руке. Представь себе колдовство, подобное тому, что проявляют дети-маги в моменты сильных эмоций, но усиленное в сотни раз и подконтрольное воле. Это даст нам невероятное преимущество в грядущем противостоянии.

Разумеется, если ты читаешь эти строки и с недоумением обнаруживаешь, что твоя верная Бузина на месте, значит, мой план провалился. Что ж, придется действовать старыми, проверенными методами. Но если же палочку ты нигде найти не можешь, а в критические моменты замечаешь за собой способность влиять на реальность одной лишь мыслью — пусть даже пока это неуправляемые всплески, вызванные страхом или гневом, — значит, у нас все получилось. Эту новую способность нужно будет развивать и оттачивать — она существует вне привычных нам законов палочковой магии, а значит, требует совершенно иного подхода. Но поверь, игра стоит свеч.

Итак, я не знаю, какой именно путь изберет Том для своего возвращения, но я убежден, что этот процесс должен быть, по возможности, контролируемым. Лучше уж он произойдет у меня на глазах, чем втайне, в каком-нибудь забытом богом уголке Албании. Наша задача — быть готовыми встретить бурю во всеоружии. И я надеюсь, что этот мой шаг, каким бы безумным он ни казался, станет одним из таких приготовлений.

Ловушка, которую мы с Орденом Феникса подготовили для Тома в 1981 году, увы, не сработала в полной мере. Она ослабила его, лишила тела, но не уничтожила окончательно. Поттеры… Джеймс и Лили… сыграли свою роль до конца, хотя и не понимали все нюансы моего замысла. Их жертва была необходимой — во благо всего нашего мира. Благодаря им мы все получили такую необходимую волшебникам передышку.

Должен признать, что все эти годы я не бездействовал, хотя со стороны могло показаться именно так. Победить Тома в его нынешнем, бесплотном состоянии попросту невозможно, а потому мои усилия были направлены на изучение природы его предполагаемого бессмертия. И я почти уверен, что он избрал путь крестражей.

Само собой, я не погружался в темные практики — мое изучение было сугубо теоретическим и, признаю, поверхностным. Однако, я считаю, этого более чем достаточно, как для того, чтобы делать определенные выводы, так и для того, чтобы строить планы. Увлечение тьмой погубило Геллерта, погубило Тома, и я не намерен ступать на эту скользкую тропу и рисковать своим разумом. Запрещаю погружаться в темную магию и тебе. Даже поверхностного знания достаточно, чтобы понимать: пока существуют эти якоря его души, он будет возвращаться. Нам предстоит найти и уничтожить их все (а другого способа победить попросту нет!), но лишь после того, как он вновь обретет физическую форму — только тогда это будет иметь смысл.

Что касается будущего, то я уже начал подготовку к его возвращению. Главная роль в этом противостоянии, согласно пророчеству, уготована Гарри Поттеру. Да, я понимаю всю тяжесть ноши, возложенной на мальчика, но такова его судьба — стать тем, кто положит конец тирании Тома. И наша задача — подготовить его к этому, направлять и защищать вплоть до того момента, пока они не столкнутся с Томом лицом у лицу. Как жаль, что победитель может быть только один, но такова участь героя.

Дорогой я, Волдеморт, стремясь к возрождению, будет искать могущественные артефакты, способные дать ему тело. Таким артефактом станет Философский камень. Я договорился с Николасом Фламелем о временном предоставлении мне части камня для исследований. Одновременно через надежные каналы был запущен слух о его перемещении в Хогвартс после краткого хранения в Гринготтсе. Я уверен, Том не устоит перед такой приманкой. Он попытается проникнуть в школу, либо обретя временное тело, либо найдя посредника. Наша задача — встретить его во всеоружии.

Конечно, я понимаю твои возможные сомнения, дорогой я. Использовать школу как поле битвы… это не лучший выбор. Но у нас нет иного способа контролировать ситуацию. Я не могу позволить ему возродиться в неизвестном месте, без моего присмотра. Кроме того, это станет для Гарри первым серьезным испытанием, шагом на пути к его великой судьбе. Для него будет подготовлена своя, особая полоса препятствий, чтобы он мог проявить свои качества.

Более подробно весь замысел, со всеми деталями, рисками и вариантами развития событий, изложен в моих рабочих тетрадях. Они находятся в столе. Там же ты найдешь все мои изыскания по крестражам, заметки о потенциальных союзниках и противниках, анализ слабостей Тома. Вся информация к твоим услугам — владей и пользуйся!

Завершая это письмо, не могу не высказать грустную мысль. Как печально, что столь многие умы поддаются сладкому шепоту тьмы, обещанию легкой силы. Как яростно приходится бороться с этим, запрещая опасные знания, ограждая юные умы от тлетворного влияния. И как трудно бывает пробивать даже очевидные вещи через косность Министерства и предрассудки аристократии. Но таков наш путь — путь света, разума и ответственности. На нас лежит великая миссия по защите не только Британии, но, возможно, и всего магического мира от погружения в хаос.

Изучи все материалы, дорогой я. Просмотри воспоминания. И действуй так, как подскажет тебе твой разум и совесть. Надеюсь, что, объединив усилия — мои прошлые и твои будущие, — мы сможем одержать верх.

Всегда свой,

Альбус.

Алексей медленно опустил пергамент. Письмо было окончено. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось громким. Он сидел, глядя на ряды пузырьков, в которых хранилась чужая, но теперь ставшая его собственной, жизнь. И понимал, что мир, в который он попал, оказался неизмеримо сложнее и опаснее, чем он мог предположить.

Мысли перескакивали с одного на другое, но несколько вещей становились ясны с пугающей отчетливостью.

«Во-первых, старик, ты явно переоценил свои силы, — мысленно обратился он к предшественнику. — И чокнулся на этой идее добра и зла»

Дамблдор слишком многое взваливал на свои плечи и явно повернулся на идеях добра и зла, света и тьмы. Казалось, весь мир для него был поделен на два лагеря, без оттенков и полутонов, а он сам неизменно оказывался на стороне света, словно живое воплощение добродетели. Такая категоричность резала глаз.

Псовский с отвращением представил, как Дамблдор холодно рассчитывал ходы, как шахматные фигуры расставляя людей, играя чужими судьбами. Жертва Поттеров была «необходимой». Маленький Гарри — «орудием судьбы». Школа — «полем битвы».

«И самое противное, что ты, кажется, искренне верил в свою правоту. В эту свою «миссию света»…»

Алексею Игнатьевичу было неприятно осознавать, что вся политика Дамблдора строилась на запретах. Запрещать знания, ограничивать доступ к предметам, проталкивать законы — все ради того, чтобы юные и не очень умы не коснулись «тьмы». Но это было мышление сторожа, а не учителя. Псовский ясно видел: излишнее увлечение политикой, борьбой за влияние и контроль над процессами отняли у Дамблдора главное — время на школу, на детей. Он перестал быть наставником и стал стратегом, играющим чужими судьбами, как фигурами на шахматной доске.

Да, много хорошего Альбус сделал, но и много дурного оставил после себя. Вместо того чтобы учить детей, он готовил их к войне. Вместо того чтобы развивать магию, он ее ограничивал, навязывая всем свою черно-белую картину мира.

«Возможно, именно поэтому Хогвартс к моему приходу был в таком плачевном состоянии, — вновь мысленно обратился Псовский к своему предшественнику. — Ты был слишком занят спасением мира, чтобы замечать что-то более приземленное».

И все же… Отмахнуться от содержания письма было нельзя. Угроза была реальной. Волдеморт возвращался. И каким бы ни был Дамблдор — манипулятором, фанатиком света или просто уставшим стариком, взвалившим на себя неподъемную ношу, — его опасения нельзя было оставлять без внимания. И Алексей, как бы он ни относился к идеям Альбуса, понимал, что оказаться неподготовленным — значит проиграть с самого начала.

Псовский тяжело вздохнул, положил письмо на стол и подошел к стеллажу с воспоминаниями. Сотни серебристых пузырьков молчаливо поблескивали стеклянными боками. В них была правда. Горькая, неудобная, но правда о мире, в котором он теперь жил, и о том человеке, чью роль ему предстояло играть.

— Ну что ж, Альбус, — тихо произнес Алексей. — Спасибо за предупреждение и воспоминания. Я это все обязательно изучу. Но играть я буду по своим правилам. Твои методы… мне не подходят.

Если бы кто-нибудь задался целью поинтересоваться у Северуса Снейпа, какие чувства он испытывает к Альбусу Дамблдору, слизеринский декан бы только приподнял бровь и уничижительно посмотрел на того самоубийцу, который рискнул обратиться к нему с подобным вопросом. А потом облил бы неудачника сарказмом и, картинно взмахнув мантией, ушел бы заниматься своими невероятно важными делами, не забыв напоследок бросить еще парочку колких слов. Ибо потому что.

А все было просто: Альбуса Дамблдора Северус Снейп ненавидел.

Порой (в часы глубоких размышлений за бокалом бургундского или стаканом огневиски) Снейпу казалось, что лучшего всего в этой жизни он умеет делать две вещи: любить и ненавидеть. И первое неизменно влечет за собой второе.

Северус рос с сознанием собственной исключительности и с тем тихим, ядовитым презрением, которое формируется из обиды. Ему казалось, что мир обязан будет воздать ему должное за все те унижения, которые он терпел в детстве. Он видел, как соседи перешептываются о его семье, как мальчишки с соседней улицы отворачиваются, стоило ему появиться поблизости и всячески избегают его. Он не стремился их понять — напротив, считал, что их поведение лишь подтверждает его правоту. Он был не таким, как они. Он был лучше. Лучше магглов, от которых ничего хорошего ждать не приходилось.

Вначале, конечно, все было не так. В пору босоногого детства маленький Северус очень любил отца. Тобиас Снейп был человеком с золотыми руками, трудолюбивым и спокойным. Их дом в Коукворте, хоть и небогатый, был полон тепла. Мальчик с восторгом наблюдал, как ловко движутся отцовские руки, когда тот перебирал машину в гараже или делал что-то по хозяйству, и верил, что его папа — самый сильный и умелый человек на свете.

Все рухнуло в один день. Первый магический выброс Северуса… и страшная правда, которая открылась Тобиасу. Его жена — ведьма. Его сын — колдун. Мир Тобиаса Снейпа, человека глубоко верующего, рухнул. Для него колдовство было делом дьявольским, а его семья теперь казалась исчадиями ада, живущими с ним под одной крышей.

Любящий отец и муж исчез, а на его месте появился озлобленный, вечно пьяный тиран. Тобиас потерял постоянную работу, начал пропивать скудные заработки и поднимать руку на жену, а затем и на сына. Счастливое детство Северуса закончилось, а его горячая, искренняя любовь к отцу медленно, но верно перерождалась в жгучую, беспощадную ненависть.

Именно тогда Эйлин Снейп, пытаясь утешить ребенка и объяснить необъяснимое, открыла ему другую правду. Правду о его крови. Они — не просто люди. Они — маги, да не абы какие, а из древнего и знатного рода Принц. Они те, кто стоят неизмеримо выше простецов, и Северус ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Он был не просто странным мальчиком из бедной семьи. Он — Принц. Избранный. Магглы, все эти тупые и жестокие соседи и мальчишки-ровесники, которые сторонились его из-за странной одежды, перешитой из старых мантий Эйлин, и замкнутого характера, были никем. Он презирал их, и они платили ему той же монетой. Его поведение становилось все более вызывающим, взгляд — все более язвительным и надменным.

Северус Снейп учился скрывать свои способности, наблюдал за матерью, перенимал у нее все, что мог, — ее заклинания, творимые тайком от мужа, ее сосредоточенность, ее знание зелий. Кстати, последние и стали его… не любовью, нет. Пожалуй, одержимостью. Мальчика завораживала красота кипящего котла, ему нравилось наблюдать, как различные неприятные на вид ингредиенты становятся чем-то новым, чем-то уникальным. Всего одна капля получившегося снадобья могла сделать так много!

Северус быстро усвоил: сила — это то, что делает тебя свободным. И если магия дает власть, то все остальное — не более чем временная обуза. Он начинал понимать, что любовь — чувство, которое делает тебя уязвимым. Он видел, как мать, несмотря на все побои, все еще смотрит на Тобиаса с тем жалким остатком тепла, что некогда было любовью. И ненавидел ее за это. Так же, как когда-то любил.

Когда Эйлин рассказывала ему о древнем роде Принц, он слушал, затаив дыхание. Эти истории были для него окном в другой мир — мир, где люди вроде него не скрываются, где сила не вызывает страха, а приносит уважение. Он мечтал, что однажды вернет себе фамилию матери и заставит всех, кто когда-то смотрел на него сверху вниз, склонить головы. Хогвартс должен был стать его спасением. Местом, где он наконец займет подобающую ему ступень. Местом, где его таланты оценят по достоинству.

Именно тогда, когда ненависть к отцу и презрение ко всему маггловскому отравляли каждый его день, он встретил ее.

Лили Эванс.

Она появилась в его жизни внезапно, как вспышка ослепительного света в его сером, унылом мире. Девочка с огненными волосами, вечно смеющаяся, открытая, до невозможности чистая. Впервые Северус увидел ее случайно — на улице, недалеко от парка, где она играла с сестрой. Он наблюдал издали, затаив дыхание. Не потому, что она была особенно красива (хотя и это тоже), а потому, что она была как он. Магия жила в ней, и он почувствовал это сразу, инстинктивно.

Тогда Северус впервые испытал нечто, что можно было бы назвать надеждой. В этом захолустном, пропитанном грязью и человеческой тупостью городке он наконец встретил кого-то, кто не принадлежал этому миру. Кого-то, кто мог стать его зеркалом. Ему казалось, что он наконец перестал быть один.

Он долго и осторожно пытался приблизиться к ней, выбирая слова, следя за каждым своим жестом. И когда наконец решился заговорить, она не отшатнулась. Наоборот — слушала, смеялась, задавала вопросы. Для Северуса, чья жизнь состояла из унижений и гнева, Лили стала не просто подругой. Она была живым доказательством его правоты, подтверждением его исключительности. И он, жаждущий хоть какого-то признания, хоть капли тепла, ухватился за эту дружбу как за спасительный якорь.

Он стал ее проводником в магический мир, с наслаждением сыпля заковыристыми терминами и демонстрируя свои познания. Он был ей нужен. И в этой нужде заключалась та самая плата, которой он так жаждал. Восхищение в ее глазах, ее доверие, ее безоговорочная вера в его превосходство над всем этим маггловским быдлом — вот что стало для него валютой. Он платил ей знаниями, а она — своим вниманием и верой в него. Казалось, наступила долгожданная справедливость.

Хогвартс, куда они поступили вместе, должен был стать кульминацией этого нового, счастливого этапа. Но вместо этого все пошло наперекосяк.

Слизерин, факультет амбициозных и хитрых, куда его распределила Шляпа, не стал домом, а лишь напомнил: чужой остается чужим везде. Его не приняли ни чистокровные наследники старых родов, ни благородные слизеринские девицы с безупречными манерами. Для них он был выскочкой, полукровкой, бедняком в грязной мантии и с маггловской фамилией. Он держался гордо и независимо, как умел, — и этим только сильнее раздражал окружающих.

И снова любовь превратилась в ненависть. Он ненавидел Слизерин за то, что тот не стал его домом. Декана Слизнорта, который в упор не мог разглядеть его зельеварческий талант, ведь для того, чтобы у профессора открылись глаза нужно было подкупать его сладостями и подарками, на которые у Северуса банально не было денег. Ненавидел Снейп и Гриффиндор — за самоуверенность, шум и вечное превосходство. Ненавидел Поттера — за смех, за успех, за то, что тот был тем, кем Северус никогда не станет.

В пику всему — гриффиндорским задирам, слизеринским снобам — он продолжал дружбу с Лили. Она оставалась его главным активом, самым ценным трофеем. Их общение стало для него демонстрацией: смотрите, самый яркий цветок Гриффиндора предпочитает мое общество, а не ваше. Он терпел насмешки и издевательства Мародеров, пока «плата» в виде верности Лили перевешивала все остальное.

Но со временем и этой платы стало недостаточно. Лили взрослела, а вместе с этим менялся и ее взгляд на мир. Она переставала понимать его. Ее раздражали его язвительные комментарии, ее тревожили его увлечения темными искусствами, ее пугала его жесткость.

А Северус не мог понять: в чем же он виноват? Он ведь не изменился ни на гран. Он был все тем же — умным, преданным, готовым ради нее на все. Но теперь этого вдруг стало недостаточно.

Идеи лорда Волдеморта, весьма популярные у слизеринцев в то время, захватили Снейпа. В них он нашел философское обоснование своей ненависти. Да, магглы — это животные. Его отец был тому живым доказательством. А волшебники — избранная раса, призванная править. Эти идеи не просто очаровали его — они оправдывали его. Они объясняли, почему его жизнь была такой несчастливой: потому что его, талантливого мага, заставили жить в грязи и подчиняться скоту.

И когда Лили с ее наивными идеалами о добре и равенстве начала осуждать его новый путь, Северус почувствовал не боль от возможной потери друга, а глубочайшее разочарование. Она перестала понимать его. Она отказывалась платить ему той валютой, — безоговорочной поддержкой и одобрением, — которую он считал себя вправе получать. В его глазах это была не ее принципиальность, а очередная невыплата по счетам. Ему снова недодали. Его снова не оценили по достоинству. И это стало началом конца.

К пятому курсу трещина между ними превратилась в пропасть. Лили, окруженная гриффиндорцами, впитавшая их идеалы, все более критически смотрящая на мир, видела в увлечении Северуса темными искусствами не просто дурной вкус, а моральное падение. Он же, погруженный в мрачные трактаты и оттачивающий запретные заклинания, видел в ее осуждении лишь ограниченность и неблагодарность.

Их последний серьезный разговор произошел в одном из заброшенных кабинетов Хогвартса, за месяц до рокового инцидента у озера.

— Опять ты за свое, Северус? — голос девушки звучал устало, когда он показал ей пометки на полях старого и явно запрещенного фолианта. — Неужели нельзя найти что-то… менее отталкивающее?

— Это сила, Лили, — категорично отозвался Снейп. — Чистая, ничем не приукрашенная сила. Тот, кто владеет ею, не будет вечно терпеть насмешки таких ничтожеств, как Поттер.

— Это грязь! — вспылила Эванс, яростно сверкая зелеными глазищами. — И ты пачкаешься в ней. Я не понимаю, что ты в этом находишь! Разве мало нормальной, хорошей магии?

— «Нормальная магия» не остановит тех, кто считает себя вправе нападать на тебя только потому, что им скучно! — его голос зазвучал резко. — Ты живешь в своем уютном гриффиндорском мирке, но в реальном мире действуют иные законы.

— В реальном мире есть выбор! — отрезала Лили, вставая. — И ты делаешь неправильный. Я не хочу это больше обсуждать, я хочу, чтобы ты бросил эту пакость. Подумай об этом. А до тех пор, пока не поймешь, насколько ты не прав, я с тобой общаться отказываюсь!

Северус Снейп снова почувствовал себя непонятым, обокраденным. Эванс отказывалась видеть его правоту, отказывалась платить ему той самой валютой поддержки, в которой он так нуждался. Ее моральные принципы казались ему глупой прихотью, роскошью, которую он себе позволить не мог.

А потом случилось озеро. Унижение, публичный позор и одно единственное слово, которое положило дружбе между Снейпом и Эванс, если таковая на тот момент еще и была, конец.

Та хрупкая, болезненная привязанность, которую Северус мысленно называл любовью, не выдержала удара и начала стремительно перерождаться. Сначала в горькое разочарование, потом в обиду, а затем и в холодную, спокойную ненависть. Конечно, виноват был не он, сорвавшийся в момент наивысшего унижения. Виновата была она. Ее маггловская кровь. Ее гриффиндорское упрямство. Ее неспособность понять и простить. Она была такой же, как все они — ограниченной, жестокой и неблагодарной.

Время шло, и Северус с удивлением обнаружил, что его мир, лишившийся своего центра в лице Лили, не рухнул. Напротив. Слизеринцы, прежде относившиеся к нему с прохладцей, вдруг стали его замечать. Мальсибер, Эйвери и даже сноб Уилкис — теперь они кивали ему в коридорах, предлагали присоединиться к их беседам. Они хвалили его мастерство в зельеварении, восхищались его познаниями в темных искусствах. Здесь, среди них, он наконец-то получал ту плату, — признание, уважение, чувство принадлежности к элите, — которую тщетно требовал от Лили.

Он понял, что ошибался, цепляясь за старую дружбу. Мир не крутился вокруг Лили Эванс. Существовали люди, которые оценили его по достоинству. Люди, чьи идеалы совпадали с его собственными. И общение с ними, подкрепленное общей идеологией и взаимной выгодой, стоило куда больше, чем наивная привязанность магглорожденной девчонки, которая так и не смогла подняться выше своих предрассудков.

Предав Лили в своем сердце, Северус Снейп остался верен себе. Своей ненависти. Своим амбициям. Своей жажде — не власти, нет; власть ему никогда не была нужна! — силы.

И эту силу — признание, уважение, принадлежность к элите — Северус Снейп обрел, примкнув к лорду Волдеморту.

Люциус Малфой, всегда державший нос по ветру, быстро распознал в угловатом, бледном юноше, о котором все чаще писали слизеринцы, нечто большее, чем амбиции. Он заказал у Снейпа несколько редких зелий, а затем, увидев результат, пригласил к разговору. Несколько встреч в Хогсмиде, пара писем — и вскоре имя Северуса Снейпа стало звучать в определенных кругах. Когда после окончания Хогвартса Северусу предложили аудиенцию у самого Лорда, он воспринял это не как честь, а как закономерность. Ему казалось, что все к тому вело. Он не знал, что Лорд редко упускает такие души. Сломанные, обиженные, одаренные — их легко зажечь. Особенно если дать им ровно то, чего они ищут: смысл, порядок, место.

Поначалу все было идеально. Окружение Темного лорда состояло из людей, чье мировоззрение резонировало с его собственным. Они почитали магию как высшую ценность, презирали маггловскую грубость и видели в магглорожденных угрозу чистоте магических традиций. Когда Северус Снейп впервые оказался в узком кругу последователей Волдеморта, он испытал то, чего не знал никогда прежде — чувство принадлежности. Не страха, не униженного восхищения, не вынужденного равенства, а именно принадлежности — к сообществу, где его ум и талант были замечены, где его не высмеивали, а слушали. Где его голос, пусть и не главный, имел вес.

Он словно оказался среди себе подобных — тех, кто, как и он, верил в верховенство магии над всем прочим. Они не боялись говорить то, что он сам думал с детства: волшебник, по самой своей сути, стоит выше маггла, и пытаться нивелировать эту разницу — не просто глупость, а кощунство. Идеология Волдеморта была не злом, она была системой, в которой все, наконец, становилось на свои места. Четкая, стройная, почти математическая логика мира, где слабые служат сильным, где магия — мера достоинства, а кровь — ее носитель.

Северус был очарован хищной харизмой Лорда, его умом, тем, как тот владел словом и мыслью. Волдеморт не просто убеждал — он заражал людей идеей. Его слушали, и даже скептик Снейп ловил себя на том, что готов кивнуть, соглашаясь с каждым тезисом.

Впрочем, уважение Снейпа к Темному лорду не было бездумным преклонением. Он видел и опасность, и холод, и расчет, но воспринимал это как часть величия. Это не была слепая вера фанатика; это было восхищение гением, который видел мир так же, как и он, но обладал силой и волей, чтобы этот мир изменить.

Волдеморт же разглядел в молодом волшебнике не просто полезного слугу, а неограненный алмаз. За счет Темного лорда Северус прошел обучение у лучших мастеров Европы, став самым молодым мастером зельеварения за последнее столетие. Эта инвестиция была для Снейпа высшим знаком доверия и признания его ценности. Он был благодарен. Глубоко, искренне благодарен. Он служил Лорду не из страха, а из чувства долга и идеологической преданности, подкрепленной щедрой платой.

Даже передача подслушанного пророчества была для него простым исполнением долга перед своим сюзереном. Он не видел в этом ничего предосудительного. В конце концов, так поступил бы любой верный вассал: угроза Лорду была угрозой всему, во что он верил, и всему, что он получил.

Война, разгоравшаяся вокруг, была чем-то далеким. Пока другие сражались, Северус варил зелья в самой совершенной зельеварне, что Снейпу когда-либо доводилось видеть, обставленной и укомплектованной Лордом. Северус создавал новое, совершенствовал старое, писал формулы и был нужен. Ценен. И мир впервые платил ему той самой монетой, которую он считал единственно справедливой — признанием.

И так было до тех пор, пока судьба, как и прежде, не решила выбить у него почву из-под ног.

Итак, когда выяснилось, что под удар попадает Лили, в душе Снейпа что-то перевернулось. Он не мог рационально объяснить свои дальнейшие действия даже самому себе. Они с Эванс — ах, простите, уже давно Поттер! — были чужими людьми, стоявшими по разные стороны баррикад. Но мысль о ее гибели вызвала приступ панического, иррационального ужаса. Возможно, это было последнее эхо той детской привязанности, которую он когда-то принимал за любовь. Возможно, простое нежелание терять часть своего прошлого.

Его не смутило, что информация исходила от Крауча, чья репутация (в определенном смысле) была более чем сомнительной. Тот настолько боготворил Лорда и ревновал того к каждому, кто хоть ненадолго занимал время или мысли драгоценного Повелителя, что не чурался грязных приемов устранения конкурентов. Это знали все, а потому информацию, полученную от Барти перепроверяли по тысяче раз. Северус же напротив ухватился за новые сведения. Потому что это подтверждало его глубочайшие, самые черные подозрения. Его снова обманули. Его снова сочли недостойным настоящей платы. Его верность, его таланты, его служба — все это оказалось ничего не стоящим в глазах того, кому он поклонялся. Волдеморт, его кумир, оказался таким же, как все остальные — лживым и непоследовательным.

В тот миг благодарность за оплаченное обучение испарилась. Северус мысленно выставил счет: его мастерство, его зелья, его помощь — все это с лихвой окупило любые вложения. Лорду он отныне не был ничего должен. Наоборот, это Волдеморт был в долгу перед Снейпом за нарушенное слово и должен был за это поплатиться.

Северус Снейп отправился к Дамблдору не из раскаяния и не из любви к Лили, а потому что Дамблдор в этой новой схеме стал тем, кто мог предложить ему больше. Единственную плату, которая сейчас по какой-то неведомой для самого Снейпа причине, имела для него значение — гарантию жизни Лили Эванс.

Он предал Волан-де-Морта так же легко, как когда-то предал дружбу с Лили. Он оставался верен лишь одному — своей ненависти к тем, кто, как ему казалось, обманывал его ожидания и недоплачивал по счетам. Дамблдор стал его новым покровителем, новым источником платы. И, как и все предыдущие, он был обречен рано или поздно разочаровать своего нового, вечно недовольного вассала.

Впрочем, здесь разочарование зельевара новым благодетелем было более чем оправданным: Альбус Дамблдор, получив от Северуса невероятное количество клятв служения, не дал ему абсолютно ничего из запрашиваемого взамен. Итог был закономерен и ужасен: Волдеморт пал, Поттеры мертвы, а Снейп, несмотря на свое «раскаяние», оказался в Азкабане. Оттуда его, спустя время, и забрал директор Хогвартса, поручившись за него как за своего шпиона. Для Дамблдора это был идеальный расклад: он получал абсолютно лояльного, связанного клятвами мастера зельеварения с блестящими способностями к окклюменции, что делало Снейпа идеальным двойным агентом на будущее.

Первые годы после падения Темного Лорда Снейп провел в каком-то полубредовом состоянии. Он винил себя в смерти Лили, предавался самоуничижению и тоске, а Альбус Дамблдор исправно подпитывал это чувство вины, намекая и внушая, что искупление наступит лишь в том случае, если неуклонно следовать пути безоговорочного служения «делу света».

Впрочем, три года спустя Северус Снейп пришел в себя и задал себе единственно верный вопрос: а в чем, собственно, его вина, которую он вынужден столь рьяно искупать? Он перебирал события, как зельевар — ингредиенты. Лили Эванс? Бывшая подруга детства, предавшая его первой, выбравшая сторону его заклятых врагов. Он, даже находясь по другую сторону баррикад, просил за нее. Он нарушил вассальную клятву Волдеморту. Оставил человека, давшего ему все, ради призрака старой привязанности. Пророчество? Он был обязан передать его своему Лорду. Так поступил бы любой верный слуга. Если жизнь Лили оказалась ценой за устранение угрозы его делу и его покровителю — такова была плата. Жестокая, но логичная.

Его вины не было. Никакой. Он был солдатом на войне, а на войне гибнут люди. Иногда — те, кого ты когда-то знал.

Это осознание было подобно глотку свежего воздуха. Оно смыло туман самоуничижения, в котором Снейп пребывал годами. И тогда его взгляд, прояснившийся и ясный, упал на истинного архитектора его нынешнего унизительного положения — Альбуса Дамблдора.

Ненависть, которую Северус, признаться, всегда питал к директору, вспыхнула с новой, неистовой силой. Раньше это была идеологическая неприязнь к покровителю Мародеров и проповеднику сомнительных, с его точки зрения, идей о равенстве. Теперь же это была личная, выстраданная ненависть.

Дамблдор не спас Лили. Он даже не дал никаких внятных обещаний. Он лишь использовал момент его, Снейпа, временного помутнения, использовал его отчаяние и чувство вины, чтобы опутать его сетью магических клятв, сформулированных с убийственной двусмысленностью. Клятв, которые Дамблдор мог трактовать как угодно, привязывая Северуса Снейпа к себе на всю жизнь. Он, Снейп, гений зельеварения, оказался в положении загнанного зверя, на побегушках у старого интригана.

Конечно же, Северус прекрасно понимал, что положение, в котором он оказался, унизительно. Кабала, в которую он добровольно попал в минуту слабости, обернулась пожизненной зависимостью от человека, которому он никогда не доверял и к которому изначально не испытывал ничего, кроме холодного презрения. С каждым днем это осознание становилось тяжелее. Дамблдор держал его на коротком поводке, не давал ни свободы, ни возможности хотя бы понять, чего именно от него ждут. Все вокруг казалось тщательно продуманной конструкцией, в которой каждый шаг зельевара был предусмотрен заранее. Дамблдор прикрывался разговорами о равенстве, о прощении, о силе любви, но на деле распределял роли, словно фигуры на шахматной доске. И Снейп прекрасно понимал: в этой партии он — не игрок. Он — пешка.

Но даже пешка способна дойти до конца поля.

Он терпел, изучал, наблюдал. Он привык выжидать, как охотник, замерший в тени. И чем глубже погружался в жизнь Хогвартса, тем отчетливее осознавал, что Дамблдор не единственный, кто может влиять на умы. Школа была микрокосмом всего волшебного мира, зеркалом, в котором отражались его будущее и законы. Тот, кто держит под контролем Хогвартс, формирует целое поколение — а значит, управляет самим временем.

Эта мысль стала для Снейпа откровением. Он не мог разрушить чужую систему, но мог создать собственную. Влияние — вот истинная сила, а не громкие лозунги, не фанатичные идеалы. И если Дамблдор взращивает своих сторонников среди наивных гриффиндорцев и хаффлпаффцев, то Слизерин станет кузницей других умов — острых, хладнокровных, расчетливых. Тех, кто не поддается иллюзиям.

Он постепенно начал собирать вокруг себя учеников. Не всех, разумеется, лишь тех, кто вызывал интерес: потомков старинных домов, унаследовавших не только фамилии, но и определенный тип мышления. Снейп относился к ним строго, порой жестоко, но, по его мнению, справедливо. Он воспитывал их не для того, чтобы угодить Дамблдору, а чтобы вернуть Слизерину достоинство, утраченное после войны.

Северус Снейп отлично понимал, что не может тягаться с Дамблдором в интригах, но он мог действовать по-другому — медленно, методично, изнутри, не вызывая подозрений. Для этого требовалось время, терпение и безупречная маска покорности. И он носил ее с таким совершенством, что со временем начал верить в нее сам.

Это была игра на длинную дистанцию. Он не питал иллюзий, что сможет избавиться от Дамблдора в ближайшие годы. Но Дамблдор был стар. А он, Снейп, — молод. Он мог ждать. Плести свои сети, копить влияние, воспитывать новое поколение слизеринцев, которые будут обязаны всем ему, а не какому-то директору и ждать удобного шанса, чтобы скинуть с себя бремя неблагоразумно данных проклятому пауку клятв.

Что ж, правда была именно такой: Северус Снейп искренне ненавидел Альбуса Дамблдора. Ненавидел не просто как идеологического противника или манипулятора. Он ненавидел его как тюремщика, отнявшего у него свободу воли. Но тюремщик, по своей глупости, вручил ему ключ от камеры. Пусть не сегодня, пусть не завтра, но однажды Северус Снейп этим ключом воспользуется. И когда это случится, он предъявит Дамблдору счет за все годы унизительной кабалы.

Годы терпеливого ожидания и тихой, кропотливой работы не прошли даром. Судьба, столь часто издевавшаяся над Северусом Снейпом, наконец-то повернулась к нему лицом, поднося на парчовой подушке тот самый шанс, о котором он грезил в самые горькие минуты своего унизительного рабства. Шанс нанести удар.

Нельзя сказать, что Северус был мастером интриг. Он умел анализировать, просчитывать, скрываться, но игра в политику была не его стихией. В отличие от Люциуса Малфоя. Вот уж кто действительно понимал, как сплести нужную комбинацию, кому улыбнуться, а кого выставить дураком. За годы редких встреч, осторожных разговоров, взаимных услуг и обмена намеками Снейп привык к нему и, пожалуй, мог назвать приятелем. Не другом — у него не было друзей, — но человеком, с которым можно было разговаривать откровеннее, чем с большинством.

Впрочем, Малфой, при всей своей холодной сообразительности, оставался осторожным. Трусом, если называть вещи своими именами. Желание сокрушить Альбуса, сместить его, опозорить, выставить в дурном свете, тлело в Люциусе постоянно, но он никогда не осмеливался раздуть его в пламя. Причины были очевидны.

Альбус Дамблдор был не просто директором школы, куда вскоре должен был поступить драгоценный наследник Малфоев — Драко. Он был Верховным Чародеем Визенгамота и председателем МКМ. Открытый вызов такому человеку был бы самоубийством. Впрочем, не титулы и не официальные посты были главным козырем старого паука. Нет. Его истинной силой, державшей в страхе самых влиятельных магов Британии, был компромат. Немыслимо большое, тщательно собранное за долгую жизнь досье на всех и вся. Он знал все скелеты во всех шкафах, и эта осведомленность делала его положение почти что непоколебимым.

Почти.

В последнее время что-то пошло не так. Вся жизнь Снейпа в Хогвартсе была одним сплошным наблюдением за пауком, плетущим свою паутину. Зельевар изучал каждое слово, каждый жест, привычку, уловку, каждый намек Дамблдора. Он видел за эксцентричностью — расчет, за добродушием — стальную волю. Он понимал, что директор ведет свою игру, и что Гарри Поттер и павший, но вроде как не окончательно умерший Волдеморт были в ней обязательными фигурами. Однако раскусить конечный замысел не мог — тот был скрыт за десятками ложных целей и притворной эксцентричностью.

И вот теперь этот замысел (каким бы он ни был), казалось, рассыпался. Исчезли едва уловимые манипуляции, которые Снейп научился распознавать с первого вздоха. Пропали навязчивые напоминания о «глазах Лили», которые Дамблдор, словно заезженную пластинку, вставлял в разговоры прошлым летом. Северус давно раскусил этот трюк: директору почему-то требовалось, чтобы он демонстрировал патологическую ненависть к сыну Поттера. Что ж, он с готовностью надел и эту маску, как носил многие другие. Он притворялся сломленным, охваченным виной, вечно тоскующим по призраку женщины, которую сам же и предал. Это была цена, которую он платил за возможность вести свою собственную, тайную войну.

Но этой платы от него больше не требовали. Дамблдор-кукловод внезапно перестал дергать за ниточки. Более того, он начал действовать вопреки всей своей прежней логике. Раньше его «инновации» сводились к удушающей опеке: сокращение «опасных» предметов, изгнание из программы любого намека на сложность, на силу. Снейп и Люциус в частных беседах язвительно шутили, что скоро и обычный «Люмос» будет объявлен мракобесием.

А теперь? Теперь старик уверенно возвращал старые и по-настоящему нужные дисциплины. Вкладывал баснословные средства не в лимонные леденцы или новые мантии, а в реконструкцию замка, в укрепление его обороны, в улучшение образования.

Все это, конечно, вызывало опасения и подозрения. Северус не привык верить во внезапные прозрения — особенно когда они случались у тех, кто десятилетиями стоял у власти и гнул свою линию. Поэтому любые инновации Дамблдора он априори воспринимал в штыки. Старик никогда не делал ничего просто так, а значит, за всем этим непременно скрывался какой-то расчет.

Снейп не мог понять, зачем понадобилось менять курс именно сейчас. Какую цель преследует Дамблдор? Некоторые из изменений вызывали у Северуса обоснованное раздражение и неприятие, что в обязательном времени вскоре выльется в ученический бойкот всех новшеств. В конце концов, Северус крепко держал в своих руках власть над Слизерином, и настроить правильно собственных студентов не составило бы никакого труда.

Время шло, а Дамблдор не возвращался к прежней модели поведения. Не было ни очередных морализаторских собраний, ни подозрительных поручений, ни тех многозначительных намеков, которыми он любил проверять преданность своих людей.

Спустя несколько месяцев, Снейп узнал то, что объяснило многое. Случайно, как водится. От Флитвика, который, впрочем, сам услышал это от привидений, а те, кажется, от кого-то из портретов. Цепочка была настолько путаной, что новости казались выдумкой, если бы не совпадали слишком уж с фактами.

Говорили, что летом Альбус Дамблдор проводил какой-то эксперимент. Что-то связанное с магией памяти или ментальными структурами. Подробностей никто не знал, но, по слухам, результат оказался не совсем удачным. Портреты, которые слышали его разговор с Фоуксом — или, возможно, с самим собой, — утверждали, что директор упоминал и риск: можно потерять часть воспоминаний, забыть какой-то незначительный период. И, судя по поведению Дамблдора, риск оправдался. Он действительно что-то забыл. Не все, конечно — скорее отдельные куски, связи между событиями, имена. Как будто кто-то вырезал из его памяти маленькие, но ключевые фрагменты.

Флитвик, человек мягкий и деликатный, не стал обсуждать это с самим Альбусом. Он просто поделился новостью с остальными деканами, и те, не сговариваясь, решили, что лучше оставить все как есть. Мол, подзабыл человек пару деталей — ничего страшного. Главное, что школа работает, ученики довольны, а директор — бодр, спокоен и, что особенно удивительно, наконец-то занят по-настоящему важными делами.

Снейп узнал обо всем последним. Уже когда учебный год шел полным ходом, когда нововведения начали приносить реальные результаты, когда сам он, против воли, отметил, что работать стало чуть легче. И в тот самый миг, когда до него дошли эти сведения, в его сознании что-то щелкнуло: звезды сошлись. Шанс, который он так долго ждал, наконец-то был в его руках.

Теперь самое время нанести удар по Альбусу Дамблдору: фундамент, на котором держалась его власть, дал трещину.

Снейп понимал — окно возможностей не бывает открытым долго. Если Дамблдор и правда потерял часть памяти, это объясняло многое: исчезновение его прежней хватки, отсутствие контроля, даже этот нелепый энтузиазм в реконструкции школы. Но вместе с тем клятвы никуда не делись. Стоит Дамблдору вернуть утраченные воспоминания — и все вернется на круги своя.

Следовательно, действовать нужно быстро. И действовать не одному.

— Люциус, — начал Снейп, опускаясь в кожаное кресло Малфой-мэнора. — Похоже, звезды наконец-то благоволят к нам.

Малфой, сидящий напротив, поднял бровь, отставив бокал.

— Ты становишься поэтичен, Северус. Это не к добру. Или, наоборот, к большому благу? Говори.

— Ты следил за метаморфозами нашего общего друга? — Снейп сделал паузу, давая Люциусу оценить иронию в слове «друг».

— Даже если бы и не следил, их сложно не заметить, — флегматично отозвался Малфой. — Он отказался от постов в Визенгамоте и МКМ. Вся Магическая Британия стоит на ушах, строя догадки. Одни считают это гениальным ходом, другие — началом конца. Я же… я просто жду. Жду, когда проявится истинная причина.

— Ну, она проявилась, — заметил Снейп. — Летний эксперимент Дамблдора. Похоже, он был сопряжен с риском потери памяти — или ее части — за последний десяток лет. И, судя по всему, риск оправдался.

Люциус замер, его пальцы сжали ручку кресла.

— Частичная амнезия… — прошептал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонек. — Так вот оно что! Вот почему он отступил! С такими последствиями действительно разумнее ненадолго отойти от дел и тихо изучать, что же произошло за последнее десятилетие, вместо того чтобы на виду у всех демонстрировать свою уязвимость.

— Именно, — кивнул Снейп. — Его позиция никогда не была столь шаткой. И инцидент с Выручай-комнатой и… этим существом… предоставляет нам уникальный шанс.

— Что ж, Северус, если это правда, то момент действительно великолепный. Впервые за десятилетия у Дамблдора нет всех карт в руках.

— А у нас, — заметил Северус Снейп, — есть причина, чтобы устроить партию по своим правилам.

— Подозреваю, ты уже придумал, как именно.

— В общих чертах, — кивнул Северус. — У нас есть Выручай-комната, костяное чудище и вся эта история с проклятыми артефактами. Родители многих студентов уже возмущены. Попечительскому совету достаточно намекнуть, что директор знал — или должен был знать — о том, что творится у него под носом. Этого хватит, чтобы потребовать судебного разбирательства и убрать Дамблдора из школы.

Люциус медленно кивнул.

— Суд в Визенгамоте. Да. И под Сывороткой правды… — он усмехнулся. — Что может быть честнее?

— Именно. Сыворотка правды, — согласился Снейп. — Мы должны добиться, чтобы его вызвали в Визенгамот и обязали ее принять. Формально — для дачи показаний по делу о безопасности учащихся…

— А вот реально… — продолжил Малфой. — Вопросы ведь можно задавать не только о нынешнем годе. Можно коснуться… старых дел. Очень старых.

— Например, 1945 год, — предложил Снейп. — Его дуэль с Грин-де-Вальдом. Истинные обстоятельства победы. Причины, по которым его старый… друг… до сих пор томится в Нурменгарде, а не казнен, как того требовали многие. У общественности есть право знать, не так ли?

— И не только это, — азартно подхватил Люциус, его глаза сузились. — Компромат. Его главное оружие. Палка о двух концах. Если он годами скрывал преступления других, владея неоспоримыми доказательствами, почему бездействовал? Покрывал кого-то? Или он сам был в них замешан? И слишком много людей, чьи имена могут всплыть, если задать правильные вопросы.

Малфой поставил бокал на стол и тихо рассмеялся.

— Совершенно верно, — Снейп едва заметно усмехнулся. — И что бы он ни ответил под Сывороткой, он проиграет. Если скажет правду — подставит влиятельных людей и самого себя. Если попытается солгать — это тут же вскроется.

Некоторое время оба молчали. Огонь в камине потрескивал, освещая их лица — бледные, холодные, чужие.

— Итак, — произнес наконец Малфой, — ты предлагаешь подтолкнуть Совет к идее смещения Дамблдора, а Визенгамот — к суду с применением Сыворотки.

— Не просто подтолкнуть, — ответил Снейп. — Убедить, что это необходимо. Ради безопасности учеников.

— Что ж, Северус, — произнес Малфой после паузы, — если все пойдет так, как ты предполагаешь, через месяц Дамблдор будет стоять перед Визенгамотом. А там… кто знает. Может, старик и правда что вспомнит из последних событий, но будет уже поздно.

— Именно на это я и рассчитываю, — тихо сказал Снейп.

Он поднялся, накинул мантию и коротко кивнул на прощание.

— Северус, — негромко окликнул Люциус, когда тот уже шел к двери. — Знаешь, что мне нравится в тебе?

— Просвети.

— Ты не веришь ни в чью непогрешимость. Даже в собственную.

Снейп усмехнулся и ушел, не попрощавшись. Годы терпения, годы притворства, годы вкладывания ресурсов и сил в создание своей сети, в обработку Малфоя, в подготовку почвы — все это теперь должно было принести дивиденды. Его изначальные планы были более долгоиграющими и отчаянными, вплоть до инсценировки собственной гибели, лишь бы вырваться из кабалы. Но сейчас, глядя на горящие глаза Люциуса, он испытывал нечто новое: холодное, щекочущее нервы удовлетворение. Возможность вырваться на свободу, отомстить тюремщику и получить назад свою жизнь появилась гораздо раньше, чем он смел надеяться.

И он был намерен ею воспользоваться.

Министерство магии выглядело как и любое административное здание, в котором регулярно бывает элита элит, иностранные делегации и те, кому требуется пустить пыль в глаза. Короче говоря: дорого-богато. Мрамор, снова мрамор, позолота, стремный фонтан, призванный увековечить величие волшебников…

«Какое уродище!» — подумал Алексей Игнатьевич, ненадолго застыв перед композицией из гордых магов, у ног которых располагались прочие разумные.

Псовский впервые попал в министерство как простой смертный — со стороны улицы, то есть. Запарковав мотоцикл аккурат у красной телефонной будки, бывшей, как оказалось, входом в сверхсекретную локацию магического мира, Алексей кивнул терпеливо ожидавшей его у фонарного столба дамочке в розовом манто и вопросительно посмотрел на нее.

— Директор Дамблдор! — расплылась та в слащавой улыбке. — Какое неожиданное… кхм-кхм… средство передвижения вы выбрали.

— Вы сами писали, что через общественный камин приходить нежелательно. Как и через личный камин министра, — пожал плечами Псовский. — Так в чем дело?

— Дело… Ох, дело… Да, профессор, дело в том, что ваше… хм… «дело», уж простите за тавтологию, вызвало огромный резонанс. Мы попросили прибыть вас к этому входу, потому как он не пользуется популярностью, и здесь нет вездесущих журналистов — они все собрались у общественных каминов и, судя по всему, ожидают вашего появления. Ну, те из них, что не смогли получить аккредитацию для допуска непосредственно в зал суда, я имею в виду… Господин министр лично доверил мне еще раз переговорить с вами, сопроводить к залу слушаний и убедиться, что все будет в порядке. Господин министр, признаться очень обеспокоен! Мистер Дамблдор, боюсь, ситуация вышла из-под контроля: кто-то добился открытых слушаний, процесс обещает быть громким. Министр Фадж держит руку на пульсе и, не сомневайтесь, мы обязательно узнаем, кто заварил эту кашу, но сейчас я бы хотела все же еще раз уточнить: вы точно не знали о том, где находится Выручай-комната, и что в ней хранится? Вы точно не имеете отношения к появлению костяного скелета?

— Не знал и не имел, — коротко отозвался Алексей.

— Замечательно, — вновь неестественно заулыбалась дамочка. — Министерство будет поддерживать вашу сторону, и нам не хотелось бы столкнуться с неприятными последствиями, если вы понимаете о чем я.

Псовский, разумеется, не имел ни малейшего представления, что именно имеет ввиду встретившая его мадам, но показательно нахмурился и важно кивнул. Сама ситуация ему совершенно не нравилась.

— Что ж, раз мы все еще раз уточнили, пойдемте, я вас проведу в обход собравшейся толпы, выйдем сразу у фонтана. Мы не будем проходить проверку палочек, ведь у вас она самая что ни на есть обычная, не так ли? — тут женщина, которая не соизволила представиться, вероятно, предполагая, что ее знают и так, как-то абсолютно неприлично подмигнула и тоненько захихикала.

Алексей Игнатьевич невольно передернул плечами и сделал шаг в сторону от странноватой дамочки — ну ее!

— Господин министр, — продолжила та, когда они ехали в лифте, сокрытом в телефонной будке, — попросил передать свои извинения, что он сам не вышел к вам, а также не предложил вам переместиться через свой кабинет — опасно! Ходят слухи, что министр и вы… кхм-кхм… вступили в сговор! Мы в ужаснейшем негодовании! Ужаснейшем! Однако нельзя допустить, чтобы кто-то из журналистской братии видел вас вместе с министром Фаджем перед заседанием. Они такого понапишут! А скоро все-таки выборы… Осталось всего каких-то два года… Надеюсь, когда вся эта неприятная и нелепая история закончится, директор, вы не забудете нас, ваших друзей, — с намеком произнесла чиновница.

— Не забуду, — скупо сообщил Алексей, никак, впрочем, не поясняя свои слова.

По министерству они проделали путь в молчании. Изредка кто-то из встреченных по пути чиновников кивал спутнице Псовского, но в целом в коридорах было малолюдно.

— Долорес! — внезапно пробасил кто-то прямо над ухом Алексея Игнатьевича, что было делом достаточно сложным — все-таки тело, доставшееся ему, было довольно высоким. — Мистер Дамблдор! Вы вовремя!

— Сайклз! — нахмурилась, как оказалось, некая Долорес. — Что вы здесь делаете?

— Передаю неприятные новости, — хмыкнул мужчина, оказавшийся длинным и тощим. Голосу визуальный ряд не соответствовал совершенно. — Директор, тут такое дело: в зале заседаний русские.

— Что значит — русские?! — возмутилась сопровождавшая Псовского женщина. — Почему мне об этом не было ничего известно? Я, в конце концов, заместитель министра! Что они тут забыли? Это внутренне дело Великобритании!

— Говорят, свободная пресса, — уныло протянул Сайклз. — Сказали, будут освещать процесс. Министр не смог им отказать — все же представители прессы других стран будут присутствовать. Да и накалять отношения с русскими не хотелось бы — они у нас и так не ахти какие.

— Свободная пресса? — визгливо захихикала замминистра. — С каких это пор в Советах есть свобода слова?

— Очевидно, с этих самых.

Дверь в зал заседаний оказалась массивным дубовым полотном, усеянным заклепками и магическими рунами, которые слабо пульсировали синим светом. Стоило Алексею Игнатьевичу лишь приблизиться к заветному входу, как на него тут же обрушился шквал вспышек и оглушительный гвалт десятков голосов.

— Газета Daily Prophet! — мелкий репортер в шляпе упорно пробивался вперед. — Правда ли, что вы сами устроили всю эту шумиху, чтобы повысить рейтинг школы?

— Le Journal Magique, Париж! — перебил предыдущего оратора звенящий голосок из глубины толпы. — Профессор, комментируйте: вы проводили незаконные эксперименты с душами?!

— Мистер Дамблдор! «Ведьмин еженедельник»! Прокомментируйте, пожалуйста, версию о Вашем сговоре с министром!

Впереди всех, размахивая пергаментом и пером, которое само по себе что-то строчило, внезапно оказалась стройная, ехидно улыбающаяся блондинка в кислотно-зеленой мантии — Рита Скитер.

— Профессор Дамблдор! «Ежедневный пророк»! Правда ли, что вы сами создали монстра, чтобы отвлечь внимание от незаконной коллекции артефактов или от провала своих реформ в Хогвартсе?

— Господа, господа! Пропустите! — взвизгнула Долорес, пытаясь расчистить путь. — Иначе я лично позабочусь о том, чтобы ваши лицензии были отозваны! Вы все у меня аккредитации лишитесь! Это неприемлемо!

Алексей Игнатьевич молча, не ускоряя шага, прошел сквозь строй папарацци, ощущая на себе их жадные взгляды. Его молчание и абсолютная невозмутимость, казалось, еще больше распаляли репортеров.

— Альбус! Альбус! Посмотрите сюда! Ваши комментарии по поводу обвинений Люциуса Малфоя?

Псовский остановился, прищурился, и негромко, но отчетливо произнес:

— Без комментариев.

Журналисты на миг замолчали.

— Без комментариев, — повторил Алексей Игнатьевич снова, но чуть громче.

— Разойдитесь! — тоненько взвизгнула Долорес. — Займите места для прессы в зале заседания! Процесс начнется через десять минут.

Ее визгливый голос возымел действие. Толпа нехотя расступилась, образуя узкий коридор. Наконец, они миновали порог, и тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, отсекая внешний шум. Псовский оказался в огромном, круглом зале, напоминавшем гигантский амфитеатр.

Зал был устремлен ввысь. Стены были отделаны темным полированным дубом, а высокий потолок, подобно небесному своду, был усыпан мерцающими звездами, отбрасывающими призрачный свет вниз. Ярусы, поднимающиеся вверх уступами, были заполнены людьми в одинаковых мантиях сливового цвета, на которых мерцали серебристые вышивки — Визенгамот присутствовал в полном составе. Лица членов суда, от молодых и надменных до древних и испещренных морщинами, были обращены к вошедшим. В воздухе стоял гул приглушенных разговоров, сотни глаз изучали его с нескрываемым любопытством, враждебностью или, что реже, с сочувствием. Впрочем, судьи располагались лишь в одном секторе. Все остальные места были отданы на откуп зрителям, свидетелям защиты или обвинения и вездесущей любопытной журналистской братии.

В центре, на самом дне амфитеатра, стояла одинокая трибуна. Алексею Игнатьевичу не нужно было ничего объяснять, он понял сам — это место для подсудимого. Туда он и направился, но вовремя был перехвачен бдительным Сайклзом, поскольку Долорес уже куда-то успела испариться.

— Погодите, мистер Дамблдор, вам не туда. Ваше место на первом ряду, слева. Для дачи показаний вас потом пригласят. Ваш адвокат уже вас ожидает.

Первый ряд был представлен двумя вытянутыми скамьями со спинками, перед которыми располагались столы. Слева действительно уже сидел очень деловитого вида мужчина, перебиравший стопку пергаментов, в котором Псовский без труда признал собственного адвоката — мистера Фросмэна. С ним он встречался пару раз за прошедшую неделю, обговаривал различные нюансы предстоящего судебного заседания и даже передал собственные воспоминания о битве с костяным чудищем. Правда, столь громкого процесса не ожидал ни он, ни подогнанный Фаджем юрист. Справа, за аналогичным столом, вальяжно восседал Люциус Малфой собственной надменной персоной. Рядом с ним расположились еще несколько неизвестных Алексею Игнатьевичу мужчин.

Прежде чем Псовского проводили к его адвокату, он успел наскоро осмотреться. В ложе для прессы, рядом с пестрыми и эксцентричными британскими и европейскими журналистами, сидели трое. И на журналистов они не тянули ну совершенно никак.

Трое мужчин в строгих, темных, не магических, а самых что ни на есть обычных шерстяных костюмах. Они не суетились, не шептались, а сидели недвижно, с абсолютно прямыми спинами. В их позах, во взглядах, холодных и оценивающих, читалась та самая принадлежность к совершенно другим структурам, которую не спутаешь ни с чем.

«Журналисты, — с едкой усмешкой подумал Алексей. — Ага, как же! Скорее уж сотрудники какого-нибудь аналога КГБ, присланные посмотреть на «процесс над великим магом Запада».

Он бы их в своем прошлом мире вычислил за версту. Интересно, зачем они здесь? Просто наблюдать? Или у них свой интерес?

Псовский, пройдя к своему месту, поприветствовал адвоката и присел на скамью.

— Добрый день, директор! — кивнул ему мистер Фросмэн. — Кажется, у нас проблемы. Я вижу среди присутствующих Бродерика Боуда, а он, надо заметить, совершенно точно работает на Отдел Тайн. Кроме того, мне сильно не нравятся русские и тот факт, что я буквально только что получил вот это!

Тут юрист потряс перед Алексеем Игнатьевичем листом пергамента, исписанного бисерным почерком.

— Что это? — уточнил Псовский, которому все происходящее было сильно не по душе: процесс, выглядевший ранее сущей формальностью, кажется, превращался в нечто совершенно грандиозное.

— Сообщают, что в слушании заявлены новые лица. И они, судя по зашифрованным именам, напрямую связаны с Отделом Тайн. Кажется, у невыразимцев появились к вам некоторые вопросы. Они, конечно, настаивают, чтобы ответы на них были даны вами так же, как и на утвержденный ранее перечень, под сывороткой правды, но попытаемся этого избежать.

Алексей кивнул, но юрист уже полностью ушел в свои бумаги — раскладывал, просматривал, шепотом что-то подсчитывал и помечал на полях. Псовский не мешал. Да и смысла не было: пока тот копается в документах, можно позволить себе роскошь подумать и повспоминать.

Эти десять минут до начала заседания тянулись мучительно долго. Неделя, прошедшая с момента вызова, пролетела куда как быстрее.

Тогда все казалось простым. Камерное заседание, пара уважаемых старцев из Визенгамота, несколько чиновников из ДМП, представитель прессы, сам министр и душка Люциус — формальность, не более. Обсудят случившееся в Хогвартсе, зададут дежурные вопросы, попросят подтвердить под сывороткой правды — и все. Даже дозу обещали минимальную, на пару минут действия.

Как бы не так! Теперь, глядя на разворачивающуюся вокруг него помпезную юридическую машину, Алексей Игнатьевич понимал: его наивностью, а вернее, незнанием местных правил игры, жестоко воспользовались.

Он помнил, как Фадж уверенно хлопал его по плечу:

— Дорогой Альбус, не волнуйтесь. Все под контролем. Пара протокольных формальностей, и вы вернетесь к своим ученикам.

Контроль, ага. Только теперь этот «контроль» выглядел как открытый процесс, десятки журналистов, Малфой в роли обвинителя и, в придачу, русские наблюдатели.

Алексей потарабанил пальцами по колену.

«Подстава, и причем серьезная. Только вот кто конкретно ее готовил?»

Сидя на первом ряду, Псовский выглядел спокойно — прямой, уверенный и непоколебимый. Однако внутри него внутри бурлило раздражение. Все шло не по плану.

Он вспомнил, как провел прошедшую неделю. По сути — мини-отпуск, как и советовал Фадж. Немного поездок, немного магических тренировок, пара встреч с юристом. Все чинно, спокойно. Алексей даже ездил на мотоцикле по шотландским холмам, летал в Лондон, с удивлением обнаруживая знакомые черты в незнакомом магическом мире. Это было нужно, чтобы отвлечься, чтобы не сойти с ума от давления нового мира. И единственное, о чем он теперь жалел — что не смог просмотреть воспоминания Дамблдора.

Мысли Алексея Игнатьевича вернулись к обнаруженному дому предыдущего владельца этого тела. Старый, пахнущий пылью и тайнами особняк. И главное — сокровища. Не золото и не драгоценности, а нечто куда более ценное для человека, оказавшегося в шкуре другого. Огромное количество книг, горы свитков и… тот самый шкаф. Сотни, если не тысячи, хрустальных фиалов с серебристой, переливающейся дымкой внутри. Память. Живая, неискаженная память Альбуса Дамблдора. Ключ ко всем его секретам, ко всем интригам, ко всем компрометирующим материалам, которые он, судя по всему, собирал с маниакальным упорством.

И этот ключ оказался бесполезен. Омут Памяти — единственный надежный способ просмотра — остался в кабинете директора в Хогвартсе, куда ему теперь был путь заказан. Мысль о том, что он сидит здесь, слепой и глухой к подводным течениям, лишь с обрывочными знаниями, почерпнутыми из газет и скупых рассказов Макгонагалл, вызывала у Алексея сухое раздражение.

«Эх, будь у меня сейчас парочка этих воспоминаний… Хотя бы о Малфое… Узнал бы, за какие ниточки дергать, чтобы он сам заткнулся».

Алексей тогда решил, что займется этим позже — когда вернет должность и доступ к кабинету. Теперь жалел. Может, там были ответы. Или хотя бы намеки — кто враги, кто союзники, какие «скелеты» прятал старик в своем шкафу.

Впрочем, обнаружил Псовский и записи Дамблдора. Большинство из них были написаны шифром, который не поддавался ни одной из известных Алексею систем шифрования. Он потратил несколько вечеров, пытаясь найти ключ, но безуспешно. А те записи, что были открыты… Выглядели как бред сумасшедшего. Какие-то «Дары Смерти», какая-то детская сказка о трех братьях, превращенная в навязчивую идею. Ни планов, ни списков врагов, ни компромата. Лишь намеки на непонятную охоту за легендарными артефактами. Это не помогало, а лишь сильнее запутывало.

Псовский перевел взгляд на Малфоя — тот что-то тихо обсуждал с сидящим рядом с ним мужчиной и при этом ухмылялся, как кот, которому показали клетку с канарейкой. Алексей поймал себя на мысли, что хотел бы знать, кто именно из присутствующих пришел за его головой.

Алексею казалось, что против него — вся система, которая видела в Дамблдоре угрозу и теперь, учуяв слабину, решила добить. Расширяющийся список вопросов, присутствие мрачных «журналистов» из Советов, появление сотрудников Отдела Тайн… Все это пахло большой, многоходовой комбинацией.

— Мистер Дамблдор, — Фросмэн отложил пергамент, лицо его было бледным. — Ситуация… осложнилась. Вопросы от Отдела Тайн касаются не только инцидента с монстром. Они будут спрашивать о ваших… «контактах с враждебными магическими режимами в период с 1945 по 1985 год». Они упоминают Гриндельвальда. Они спрашивают о природе вашей связи с ним и о том, почему вы не добили его, когда представилась возможность. Также их интересуют разработки Гриндевальда в области магии духа и был ли у вас к ним доступ.

Псовский почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вот она, настоящая цель. Костяной монстр и Выручай-комната — лишь предлог, ширма. Капкан захлопывался.

— И они настаивают на сыворотке? — тихо спросил Алексей адвоката.

— Да. И, боюсь, у нас нет законных оснований отказать. Они ссылаются на «чрезвычайную угрозу безопасности магического сообщества».

Алексей Игнатьевич медленно кивнул. Нервозность отступала, уступая место холодной, собранной ярости.

«Гриндельвальд… это же фашист, верно? Тот, кто стоял за Гитлером. Кто был с ним заодно, но действовал среди магов… Неужели Дамблдор действительно был с ним как-то связан?»

Что ж, хорошо же! Под сывороткой он скажет правду. Свою правду. Правду Алексея Псовского, для которого любое сотрудничество с фашистами — смертный грех.

Он вновь посмотрел на Люциуса Малфоя, который с самодовольным видом беседовал со своим соседом. Потом его взгляд скользнул по рядам Визенгамота, выискивая те самые лица, которые смотрят на него с особой ненавистью.

«Отлично, — подумал он. — Вы хотите правды? Вы ее получите. И тогда посмотрим, кто в итоге окажется в той ловушке, что вы для меня приготовили».

*Да, в моей версии истории речь все же идет о параллельном мире, который во многом исторически развивался так же, как и наш, но все равно существуют различия. Например, Советский Союз не распался.

Размышления Псовского прервал усиливающийся гул. В зал, стараясь придать своей фигуре как можно больше веса и значимости, вошел Корнелиус Фадж. Он бросил на Алексея быстрый, полный беспокойства взгляд и занял место среди судей. Рядом с ним устроилась и Долорес, рассылавшая всем слащавые улыбки.

И вот, когда в зале воцарилась полная тишина, из боковой двери вышел старый, но прямой, как палка, волшебник. Его суровое, непроницаемое лицо, безусловно, внушало уважение. Мантия на нем была чуть темнее, чем у остальных, а на груди поблескивал старый, потертый медальон.

«Гектор Фоули, — громко сказал кто-то, и имя это было встречено аплодисментами. — Председатель».

Гектор занял свое место. Молоток председателя Визенгамота ударил трижды.

— Порядок в зале!

Звук раскатился по всему огромному помещению, и гул мгновенно стих. Магические перья зависли в воздухе, готовые записывать каждое слово. Звезды на потолке стали чуть менее яркими в знак того, что заседание началось.

Председательствующий откинулся на спинку кресла. Взгляд его скользнул по рядам, задержался на Псовском.

— Приветствую всех находящихся в зале суда. Слушается дело №744 по обвинению Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора в преступной халатности, создании угрозы жизни учащихся, сокрытии опасных артефактов и злоупотреблении доверием на посту директора Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс», — он сделал микроскопическую паузу и продолжил: — Процесс «Магическая Британия против Альбуса Дамблдора» объявляется открытым. Обвинение представляет советник Министерства магии, Председатель Попечительского совета Хогвартса и действующий член Визенгамота — лорд Люциус Малфой. Защиту — адвокат Герман Фросмэн.

Алексей, сидевший рядом с Фросмэном, буквально почувствовал, как у того напряглась рука, сжимающая перо. Адвокат был бледен, но собран.

— Слово предоставляется стороне обвинения для изложения своей позиции, — добавил Гектор Фоули.

Малфой поднялся неторопливо, демонстративно пригладил мантию, словно проверяя, достаточно ли хорошо на нем сидит шелк, и направился к одиноко стоящей трибуне. Трость его, с набалдашником в виде серебряной змеи, мягко постукивала по каменному полу.

— Уважаемый Председатель, члены Визенгамота, — начал Люциус, и его голос, усиленный заклинанием, звучно разносился под сводами. — Сегодня нам предстоит рассмотреть действия директора школы Хогвартс, профессора Альбуса Дамблдора, в результате которых едва не погибли несколько учеников, и был причинен ущерб значительной части восьмого этажа замка. Появление скелетообразного существа, именуемого свидетелями «пятиногом», вызвало обоснованную тревогу в обществе. Вопрос, который мы должны рассмотреть, прост: знал ли профессор Дамблдор о существовании данной опасности и предпринял ли все возможное для того, чтобы предотвратить катастрофу? Да-да, господа! Мы собрались здесь сегодня не для того, чтобы судить заслуги человека, чье имя известно каждому из нас. Мы собрались, чтобы установить истину. Истину, которая была поставлена под сомнение ужасающими событиями, произошедшими в стенах школы, доверенной его попечению.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— В ноябре этого года в Хогвартсе, в непосредственной близости от учеников, появилось чудовище. Существо невиданной силы и свирепости, костяной монстр, неуязвимый для большинства заклинаний, чье появление до сих пор не имеет внятного объяснения. Это существо было вызвано, создано или призвано в так называемой «Выручай-комнате» — помещении, полном темных и проклятых артефактов, которое десятилетиями существовало в замке, по сути, являясь складом смертоносного оружия. Помещении, о существовании которого профессор Дамблдор, как он сам утверждает, не знал. И первый вопрос, который мы обязаны задать: как директор школы, человек, обладающий, как мы все верили, всей полнотой сведений о Хогвартсе, мог не знать о существовании такой комнаты? Как он мог допустить, чтобы его ученики имели к ней доступ?

Люциус повернулся и устремил холодный взгляд на Алексея.

— Прошу прощения, но я вынужден усомниться в словах директора. Альбус Дамблдор провел в Хогвартсе большую часть своей жизни. Он знает каждый его камень, каждую потайную дверцу. Утверждать, что он не знал о существовании одного из самых значительных магических объектов замка — либо верх наивности с нашей стороны, либо откровенная ложь с его. Комната была полна темных артефактов, проклятых предметов, книг, изучение которых карается законом. И все это — в шаге от спален учеников. Где был директор? Где был его контроль? Его долг — обеспечивать безопасность. Он с ним не справился. Более того, — Малфой повысил голос, — когда чудовище вырвалось на свободу, именно бездействие и неподготовленность профессора Дамблдора привели к тому, что на уничтожение монстра пришлось бросить силы авроров и Отдела Тайн. Директор не смог локализовать угрозу силами школы. Он подвел своих учеников, своих коллег и все наше сообщество.

Люциус Малфой вернулся к своему месту и сел, сохраняя безупречную осанку. Его речь была мастерским ударом — формально он обвинял в халатности, но исподволь намекал на нечто большее: на сокрытие, на сознательное допущение опасности.

Гектор Фоули повернулся к защите.

— Слово предоставляется стороне защиты. Профессор Дамблдор, вы можете дать свои показания.

Алексей почувствовал, как взгляды всего зала впились в него. Он собрался было подняться, но адвокат, мистер Фросмэн, легонько тронул его за локоть и встал сам.

— С разрешения суда, господин Председатель, первоначальные показания буду давать я, на основе предоставленных моим доверителем воспоминаний, заверенных независимыми экспертами Департамента магического правопорядка. Прошу предоставить судебный Омут Памяти для демонстрации всем заинтересованным лицам истинной картины событий.

— Принимается, — кивнул Фоули.

Фросмэн вышел на то же место, где стоял Малфой. Его манера была совершенно иной — спокойной, методичной, лишенной театральности.

— Уважаемый суд. Господин Малфой говорил об истине. Что ж, так давайте для ее установления обратимся к фактам. Да, чудовище появилось. Да, оно было опасно. Но давайте посмотрим на хронологию событий, не искаженную предвзятым толкованием.

Адвокат поднял руку, и в воздухе возникло полупрозрачное изображение — вид из Омута Памяти, который оперативно был вынесен к трибуне домовиком, одетым в тунику с изображенным на ней гербом Министерства.

— Первый сигнал о происшествии поступил директору от артефакта, оповещающего руководство школы о том, что в замке происходит нечто опасное. Обратите внимание: с момента поступления сигнала и до прибытия профессора Дамблдора на место происшествия проходит менее полутора минут. Он не бездействовал. Он действовал молниеносно.

На изображении Алексей уже стоял перед занесшим лапу для удара костяным чудищем.

— Профессор Дамблдор в одиночку вступил в противоборство с существом, природа и уязвимости которого были ему неизвестны. Он не отступил, не переложил ответственность на других. Он принял бой, защищая школу. Вот — попытка оглушающего заклинания. Вот — щит, созданный специально, чтобы локализовать чудовище и заточить его в определенной области. Вот — момент, когда директор, рискуя собой, отвлекает монстра от близнецов Уизли, профессора Флитвика и выхода с этажа на центральные лестницы.

Картинка в воздухе менялась, как кадры в кино. Алексею было странно видеть себя со стороны — седобородого старца, который с солдатской выучкой и холодной яростью сдерживал неведомого врага. Зал замер, наблюдая за битвой.

— Господин Малфой упомянул, что для ликвидации угрозы потребовались авроры и Отдел Тайн, — продолжал Фросмэн. — Это правда. Но он умолчал о том, что именно профессор Дамблдор, оценив масштаб угрозы, лично отдал распоряжение об их вызове. Он не «не смог локализовать угрозу». Он привлек к ее локализации максимально возможные ресурсы, потому как на кону стояли жизни детей. Это не провал. Это грамотное управление кризисной ситуацией.

Адвокат прокашлялся и продолжил:

— Теперь о Выручай-комнате. Мой доверитель действительно не знал о ее точном местонахождении и свойствах. Хогвартс — древний замок, полный тайн, которые он открывает далеко не каждому, даже директору. Утверждение, что профессор Дамблдор знает в замке каждый камень, является абсурдным преувеличением. Ни один директор за всю тысячелетнюю историю Хогвартса не мог похвастаться подобным знанием. Более того, — тут Фросмэн повернулся к Малфою, — если у обвинения есть свидетельства того, что предыдущие директора знали о комнате и ее содержимом, я прошу предъявить их суду. Иначе эти ваши слова — не более чем досужие домыслы.

Герман Фросмэн тоже сделал паузу, давая судьям усвоить увиденное и услышанное, и этой паузой тотчас же воспользовался Люциус Малфой.

— Замечательно, — с легкой, ядовитой учтивостью сказал он. — Вы описываете действия мистера Дамблдора как героические. Но не кажется ли вам, что истинная ответственность лидера — не в том, чтобы героически тушить пожары, которые он же и допустил, а в том, чтобы предотвращать саму возможность их возникновения? Мистер Дамблдор не знал о комнате… Но разве его должность, его авторитет и, простите, его репутация самого могущественного волшебства нашего времени не обязывали его знать?

Мистер Фросмэн взмахнул руками.

— Протестую! Господин Малфой подменяет понятия! Мы здесь не для того, чтобы судить, что мой клиент должен был или не должен был знать в гипотетической ситуации. Мы здесь для установления фактов: знал ли он на момент инцидента? И мы уже дали исчерпывающий ответ: нет, он не знал.

— Протест удовлетворен, — сухо отозвался Председатель. — Господин Малфой, придерживайтесь фактов.

Люциус слегка склонил голову, но в его глазах мелькнуло раздражение.

— Что же касается темных артефактов, — адвокат снова жестикулировал, и в воздухе появилось изображение опечатанной комнаты, — то они были собраны там не по приказу профессора Дамблдора и не с его ведома. Это склад забытых и утерянных вещей, накопленных за столетия. Профессор Дамблдор, как только комната была обнаружена, немедленно санкционировал ее полную инвентаризацию и очистку силами Отдела Тайн, передав все найденные ценности в Министерство. Он не скрывал находку. Он ее обезвредил.

Фросмэн закончил и, кивнув суду, вернулся на место. Судья внимательно посмотрел на Псовского.

— Профессор Дамблдор, прошу вас подойти к трибуне. Вы подтверждаете показания, данные вашим адвокатом?

Алексей поднялся. Его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, хотя внутри все клокотало.

— Полностью подтверждаю, господин Председатель. Все произошло именно так.

— В таком случае, — судья перевел взгляд на Малфоя, — у стороны обвинения есть вопросы к мистеру Дамблдору?

Люциус встал, его лицо выражало холодную вежливость.

— Всего несколько, господин Председатель. Профессор Дамблдор, вы утверждаете, что не знали о Выручай-комнате, с этим мы разобрались. Но не кажется ли вам, что ваше неведение, даже если оно и было искренним, является доказательством вашей некомпетентности? Разве директор не должен знать о таких вещах?

Псовский посмотрел прямо в глаза своему оппоненту и спокойно произнес:

— Мистер Малфой, Хогвартс — не ваше поместье, где вы знаете даже количество винных бутылок в погребе. Это живой, дышащий магией организм. Требовать от директора полного знания всех его тайн — все равно что требовать от капитана корабля, чтобы он знал путь каждой рыбы в океане. Моя задача — не каталогизировать каждую щель, а обеспечивать, чтобы в стенах школы царили порядок и безопасность. С чем, как показали недавние события, я успешно справляюсь, оперативно реагируя на любые угрозы.

По залу пронесся одобрительный шепот. Ответ был точен и попадал в цель.

Малфой не смутился.

— Оперативно? Вызывать авроров, когда монстр уже бегает по коридорам? Это вы называете оперативностью? Почему не были предприняты превентивные меры? Почему не проводилась тотальная проверка замка на наличие подобных аномалий?

Алексей почувствовал, как закипает. Эта лицемерная сволочь!

— Превентивные меры, мистер Малфой, требуют финансирования, — его голос зазвучал жестче. — Финансирования, которого и так почти нет: возглавляемый вами Попечительский совет годами урезал бюджет для Хогвартса. Вы жалуетесь на протекающую крышу, но не даете денег на ее починку. С того момента, как появились свободные денежные средства, — и не благодаря вам, попрошу заметить, а благодаря кооперации усилий Хогвартса и Министерства! — я именно что начал тотальную проверку и реконструкцию замка. Так что ваш вопрос, по сути, является упреком самому себе.

На этот раз шепот в зале был громче. На лице Люциуса проступили некрасивые розоватые пятна: он явно не ожидал такой прямой атаки на себя самого.

Гектор Фоули поднял руку, восстанавливая тишину.

— Довольно, профессор. Позвольте нам вернуться к конкретным событиям того дня. Сторона обвинения, у вас есть еще вопросы по существу данного инцидента?

Малфой понял, что на этом поле ему не выиграть: Фросмэн подготовил клиента хорошо. Люциус немного помолчал, собираясь с мыслями, и его взгляд скользнул в сторону мест, где сидели люди из Отдела Тайн.

— Нет, господин Председатель. По данному инциденту — нет. Благодарю, профессор Дамблдор. Ваша преданность школе не вызывает сомнений, — произнес он, и в его голосе снова зазвучали сладкие нотки. — И в знак нашего полного доверия к вашим словам, а также для скорейшего разрешения этого неприятного дела и вашего возвращения к обязанностям, я, от имени Попечительского совета, ходатайствую о применении Веритасерума, чтобы подсудимый мог подтвердить ключевые моменты своих показаний под его действием. Это развеет любые, даже самые незначительные сомнения.

В зале пронесся взволнованный гул. Все знали, к чему идет дело.

— Протестую! — высказался Фросмэн. — В применении столь мощного и потенциально опасного для здоровья средства нет необходимости! Показания моего клиента последовательны, логичны и подтверждаются другими свидетелями. Это чистейшая попытка давления!

— Члены Визенгамота вправе установить истину любыми законными средствами, если они не выходят за процессуальные рамки, — парировал Люциус Малфой. — Мы говорим о безопасности детей. Разве любая не до конца проясненная деталь в таком деле не должна быть устранена? Мы зададим всего несколько ключевых вопросов, а затем тут же предоставим мистеру Дамблдору антидот. Уверяю, никто не собирается держать директора под сывороткой часами, а несколько минут его здоровью никак не повредят. Разве Альбус Дамблдор, чья честность, как он сам утверждает, безупречна, станет этому противиться?

Все взгляды снова устремились на Алексея. Он видел лицо Фаджа, который нервно ерзал на своем месте. Видел холодные лица «русских журналистов». Видел торжествующую ухмылку Малфоя. Отказ сейчас будет равносилен признанию вины.

«Вот и ловушка, — пронеслось в голове у Псовского. — Они хотят загнать меня под сыворотку, но они не знают, что их вопросы о Гриндевальде, которые наверняка внезапно зададут, для меня — не угроза».

Это был ключевой момент. Алексей видел, как Фросмэн напрягся. Пусть они и договаривались об этом, но риск всегда оставался.

— Я не против, — четко сказал Алексей Игнатьевич.

Гектор Фоули кивнул, и один из судебных магов поднес Дамблдору маленький хрустальный флакон с прозрачной жидкостью. Псовский взял его, чувствуя на себе взгляд Люциуса Малфоя, полный злорадного ожидания. «Жди, голубчик, сейчас ты будешь разочарован», — подумал он и одним глотком осушил флакон.

Эффект был мгновенным и странным. Окружающий мир слегка поплыл, краски стали ярче, а внутренний монолог, обычно такой ясный, сменился тупой безразличностью. Псовский чувствовал, что не сможет солгать. Но ему и не хотелось.

Фоули посмотрел на него внимательно.

— Профессор Дамблдор, вы находитесь под воздействием Сыворотки Правды?

— Да, — ответил Алексей. Его голос звучал ровно и несколько отстраненно.

— Хорошо. Лорд Малфой, вы можете задать ваши вопросы.

— Благодарю, господин Председатель. Профессор Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, вы директор Хогвартса?

— Да, — ответил Алексей, и это была абсолютная правда.

Мысленно Псовский порадовался, что вопрос был задан именно таким образом, ведь предложи ему Люциус представиться самому, и как пить дать он назвал бы свое прежнее имя! А так… Да, он был директором. Да, он жил этой жизнью, нес за нее ответственность и даже принял, что теперь его знают как Альбуса-много имен-Дамблдора.

— Вы знали о точном местонахождении Выручай-комнаты и ее содержимом до инцидента, произошедшего в ноябре?

— Нет.

— Вы каким-либо образом причастны к созданию или вызову костяного существа, атаковавшего школу?

— Нет.

— Вы хранили в Хогвартсе запрещенные темные артефакты сознательно и умышленно?

— Нет.

— Когда вы узнали об угрозе, вы действовали с целью максимально обезопасить учеников и сотрудников школы?

— Да.

— Вызвать авроров и Отдел Тайн было необходимым и оправданным решением?

— Да. Угроза превышала возможности школьного персонала по ее локализации.

Фоули, выслушав ответы на вопросы, поднял руку, останавливая раздухарившегося Люциуса, и обменялся взглядами с другими членами Визенгамота. Большинство кивнуло.

— Суд констатирует, — произнес Председатель, — что под воздействием Сыворотки Правды профессор Дамблдор подтвердил все свои предыдущие показания. Обвинения в халатности и сознательном хранении темных артефактов считаются несостоятельными и снимаются.

Алексей почувствовал, как камень свалился с души. Фросмэн облегченно выдохнул: первый раунд был выигран.

Но тут внимание суда вновь привлек Люциус Малфой, на лице которого играла тонкая, ядовитая улыбка.

— Господин Председатель, уважаемые члены Визенгамота. Поскольку Виретасерум уже применяется, я, как уполномоченный представитель обвинения, хотел бы задать профессору Дамблдору еще несколько вопросов. В свете новых обстоятельств, касающихся безопасности магического сообщества в целом.

Мистер Фросмэн вскочил.

— Протестую! Вопросы выходят за рамки данного дела!

— Вопросы касаются компетенции и прошлого обвиняемого, что напрямую связано с его текущей должностью, — парировал Малфой, не сводя холодного взгляда с Алексея. — И учитывая присутствие здесь представителей… международной прессы, — он едва заметно кивнул в сторону «русских журналистов», — полагаю, будет разумно расставить все точки над i.

Гектор Фоули помедлил, его взгляд скользнул по лицу Дамблдора, потом по бесстрастным лицам гостей из Советов.

— Протест отклонен. Мистер Малфой, вы можете задать ваши вопросы. Но прошу вас быть предельно кратким.

Люциус с торжествующим видом улыбнулся и произнес:

— Благодарю, господин Председатель. Вопросы задаст мистер Дуглас, мой юрист.

Именно в этот момент с места поднялся сидящий рядом с Малфоем сухопарый мужчина.

— Благодарим профессора Дамблдора за исчерпывающие ответы, — его голос был сухим и безэмоциональным. — Однако, в свете установившейся абсолютной истинности его показаний, у обвинения возникает ряд уточняющих вопросов, касающихся не столько текущего инцидента и текущей должности директора Хогвартса, сколько систематического пренебрежения обязанностями, вытекающими из предыдущих высоких постов подсудимого.

— Протестую! — в очередной раз вскричал адвокат Дамблдора. — Это вопиющее нарушение процедуры! Вопросы не согласованы и не имеют отношения к делу!

— Напротив, — парировал юрист Малфоя. — Они имеют прямое отношение к компетенции и моральному облику человека, претендующего на пост директора школы. Мы говорим о должности Верховного чародея Визенгамота, которую господин Дамблдор занимал на момент совершения ряда преступлений его… знакомыми.

В зале поднялся гул. Корнелиус Фадж, сидевший на почетном месте, покраснел и заерзал.

— Что за вздор? Какие преступления? Это что за самодеятельность, Малфой?

Люциус лишь изящно развел руками, делая вид, что не понимает возмущения министра.

Гектор Фоули ударил молотком.

— Тишина! Господин Дуглас, обоснуйте необходимость ваших вопросов. Быстро.

Дуглас кивнул.

— Конечно, лорд-председатель. Речь идет о деле Рудольфуса Лейстренджа-старшего. Как известно, он осужден и находится в Азкабане за пытки и убийства семейства МакКиннонов в 1979 году. Однако следствие располагает информацией, что Альбус Дамблдор был осведомлен о готовящемся преступлении, но не предотвратил его и не сообщил в Аврорат, используя эти знания впоследствии для… давления на Лейстренджей в политических целях.

Зал взорвался: крики «Позор!» и «Клевета!» смешались с возгласами одобрения. Долорес Амбридж вскочила с места.

— Это чудовищная клевета на героя магической Британии! Немедленно прекратите этот фарс!

Фадж пытался что-то сказать, перекричать шум, но его голос терялся в общем гвалте. Фоули снова застучал молотком, но на этот раз с меньшим эффектом.

Алексей, все еще находясь под действием сыворотки, стоял у трибуны, чувствуя лишь легкое недоумение. «Лейстрендж? МакКинноны? 1979 год?» В памяти Алексея Игнатьевича не было ни единого намека на эти имена.

— Профессор Дамблдор, — голос Дугласа пробился сквозь шум. — Подтвердите или опровергните: были ли вы осведомлены о планах Рудольфаса Лейстренджа-старшего в отношении семьи МакКиннонов до момента совершения преступления?

Алексей посмотрел прямо на юриста, его взгляд был ясным и спокойным.

— Нет. Не был.

Его ответ, такой же простой и неоспоримый, как и предыдущие, на мгновение ошеломил даже завсегдатаев судебных процессов.

На лице Люциуса Малфоя, который до этого наблюдал за происходящим с самодовольной ухмылкой, застыла маска неподдельного изумления, быстро сменившегося гневом. Он что-то яростно прошептал своему адвокату. Тот, бледнея, кивнул и, не сдаваясь, продолжил:

— А о том, что Августус Руквуд, ныне заключенный в Азкабане за ряд преступлений, в том числе шпионаж в пользу Того-Кого-Нельзя-Называть, передавал информацию Пожирателям прямо из Отдела Тайн? Вы знали о его деятельности до его ареста?

— Нет, — с тем же спокойствием ответил Алексей.

— Вы никогда не использовали свое положение для сокрытия преступлений, совершенных другими? — вклинился в диалог Люциус Малфой.

— Протестую! — закричал Герман Фросмэн. — Вопрос сформулирован намеренно расплывчато и провокационно!

Но Люциус уже не обращал на него внимания. Его взгляд горел холодным огнем. Он знал, на что идет. План был прост: задать серию вопросов о конкретных, хорошо задокументированных фактах, о которых Дамблдор точно был в курсе. Провал лишь подстегнул его.

— Уточняю вопрос, — сказал Малфой, не отрывая взгляда от Алексея. — В 1978 году, был ли вам известен факт применения Непростительных заклятий Августусом Руквудом против сотрудников Министерства магии, до того как он был публично обвинен в шпионаже в 1981 году?

Псовский смотрел прямо перед собой. Руквуд? Данное имя ни о чем ему не говорило.

— Нет, — снова прозвучал его ответ. — Ничего не знал о его преступлениях до того, как они стали достоянием общественности.

Лицо Люциуса Малфоя исказилось на мгновение в гримасе чистейшей, неподдельной ярости и непонимания. Он был УВЕРЕН. У него были свидетели, намеки, обрывки разговоров! Дамблдор покрывал Руквуда! Он это ЗНАЛ!

— О финансовых махинациях Торфинна Роули с фондами Визенгамота в 1976 году, надо полагать, вы тоже не знали?

— Нет.

С каждым «нет» зал замирал все больше. Адвокат Малфоя или сам Люциус, явно паникуя, выпаливали фамилии, события и даты, но каждый раз получали один и тот же отрицательный ответ.

В этот момент в дело вмешался Корнелиус Фадж. Он побагровел и поднялся, размахивая руками.

— Что за безобразие! Это же чистый произвол! Я требую прекратить этот фарс! Вопросы не согласованы, они не имеют отношения к делу! Вы нарушаете все процессуальные нормы!

Рядом с ним Долорес Амбридж, вся красная от возмущения, защебетала, обращаясь к судьям:

— Неслыханная наглость! Покушение на авторитет Министерства! Господин Малфой, вы явно переоцениваете свои полномочия!

Но Люциус, увидев, что почва уходит из-под ног, решил идти ва-банк. Он проигнорировал Фаджа и снова обратился к суду, его голос перекрыл шум.

— Суд должен установить истину! Я настаиваю на продолжении! В 1963 году, знали ли вы о незаконных экспериментах с гибридизацией магических существ, проводимых Торпом Рейнольдсом, до того как он был осужден за это?

Алексей Псовский, который уже какое-то время чувствовал усиливающееся головокружение и боль в груди, но все так же пребывающий под действием Веритасерума, снова ответил:

— Нет. Понятия не имею, о чем речь.

— В 1955 году, были ли вы в курсе, что Септимус Уизли скрывал свою причастность к…

— ХВАТИТ!

Голос, прозвучавший с одного из верхних ярусов, был полон неоспоримой власти. Все замолкли.

— Фоули! — поднялась с места мадам Лонгботтом. — Я требую немедленно прекратить это издевательство! Альбус Дамблдор находится под действием Веритасерума уже продолжительное время. Его возраст и здоровье не позволяют подвергаться таким нагрузкам! Вы хотите, чтобы прямо в этом зале с ним случилось несчастье? Сыворотка Правды — не орудие пытки! Его сердце просто не выдержит! Может, вы наконец осознаете, что пляшете под дудку человека, — она бросила уничижительный взгляд на Малфоя, — который сам, как известно, вовсе не ангел?

В зале снова поднялся шум. Сторонники Дамблдора, до этого момента затаившиеся, теперь начали высказываться все и сразу.

— Августа права! Прекратите это немедленно!

— Малфой, хватит позорить Визенгамот!

— Дайте ему антидот!

Люциус Малфой стоял, белый от ярости. Его идеально задуманный план рушился на глазах. Все его козыри, все компрометирующие факты, которые он годами собирал, оказывались бесполезными. Дамблдор под сывороткой отрицал все. Это было невозможно! Он не мог поверить в свою неудачу. Он знал, что старик знал! Он ДОЛЖЕН был знать!

— Он лжет! — выкрикнул Люциус, теряя самообладание. — Сыворотка… она должна… Он не может этого не знать!

Но его крик утонул в общем хаосе. Гектор Фоули, с лицом, выражавшим крайнюю степень раздражения, с грохотом ударил молотком, заглушая все звуки разом.

— МОЛЧАТЬ! Заседание приостанавливается! Распорядитель, немедленно выдайте профессору Дамблдору антидот и окажите ему необходимую помощь! А с господами обвинителями, — он бросил ледяной взгляд на Малфоя и его адвоката, — мы побеседуем отдельно о неуважении к суду и попытке саботажа процесса.

Это было публичное унижение. Люциус скрипнул зубами, но промолчал. Он проиграл этот раунд. Сыграв ва-банк, он остался ни с чем.

Алексей Игнатьевич, чувствуя, как туман в голове начинает рассеиваться после того, как судебный маг поднес к его губам другой флакон, медленно дошел до своего места и буквально рухнул на скамью, рядом с адвокатом. Его колени дрожали от напряжения и последствий сыворотки. Сердце колотилось где-то в горле, стоять было тяжело. Он видел бледное, перекошенное злобой лицо Малфоя. Он слышал возмущенные крики своих сторонников и смущенные бормотания судей. К Альбусу Дамблдору, которому совершенно точно было нехорошо, решительным шагом приближались целители.

Магическая Британия стояла на ушах вот уж как третью неделю кряду. Статьи в «Пророке» выходили одна скандальнее другой, министр Фадж, то пожимающий руку кому-то из делегации от русских, то потеющий от очень неоднозначных вопросов журналистов, не сходил с первых страниц таблоидов. Поговаривали даже, что в свете всех текущих событий министр собирается досрочно покинуть свой пост… Врали, конечно же! Корнелиус Фадж по доброй воле свое кресло не уступил бы никому и никогда.

Суд над Альбусом Дамблдором был действительно эпохальным и вызвал столько неожиданных последствий, что в шоке были не только падкие на любую сенсацию английские маги, но и все мировое сообщество. Магический мир лихорадило, и повод для этого, признаться, был.

— Альбус! Альбус! Вы просто обязаны мне помочь! — причитал Фадж, только что вывалившийся из камина в кабинет директора Хогвартса. — Это катастрофа!

Псовский, до этого пытавшийся разгрести стол от залежей корреспонденции и решить, что делать с вакантными местами, появившимися в преподавательском составе, откинулся на спинку кресла и с удивлением уставился на внезапного гостя.

«А, нет, гостей», — тут же мысленно поправил себя Алексей Игнатьевич, увидев, что следом за министром в кабинет просочилась и дорогая Долорес.

— Это чем это я должен помочь и с чего бы вдруг? — изумился Псовский, которому и своих забот хватало.

— Ну как же! — всплеснул руками Корнелиус. — Альбус, если бы не этот ужаснейший судебный процесс, то ничего бы не вскрылось. Было бы все тихо и мирно!

— Да-да, — тут же вставила мадам Амбридж, льстиво улыбаясь директору. — Мы ведь вам помогли! Министерство приняло вашу сторону целиком и полностью, попрошу не забывать, что мы с вами в одной лодке.

— И что я, по вашему, должен сделать? — уточнил Алексей. — Кроме того, разве не вы говорили, что суд — это чистая формальность? Что вопросы будут по утвержденному списку? И что в итоге?

— Не знаю, Альбус, не знаю, — Фадж прошелся по кабинету, остановился у окна, снял с головы свой котелок и повертел его в руках. — Придумайте что-нибудь!

— Это не я устроил открытые слушания, Корнелиус, — спокойно заметил Псовский. — Я просто пришел. Все остальное сделали ваши друзья из Визенгамота.

— Друзья… — министр болезненно усмехнулся. — Половина этих «друзей» теперь требуют моей отставки. А вторая половина — пересмотра законов о взаимодействии с Отделом Тайн! Вы понимаете, что началось? Пресса называет нас «министерством позора»!

— «Министерством паники», — поправила из угла Долорес Амбридж, сладко-сиропным голоском. — Так точнее.

Фадж покосился на нее, но отвечать ничего не стал.

— Может, сказать, что журналисты все не так поняли? — озарило его вдруг.

— А заодно все не так поняла и еще сотня-другая магов, — хмыкнул Псовский. — Ага. Слушайте, ну выступите вы с заявлением, что у вас все под контролем, все в порядке. Пока же действительно ничего не произошло? Успокойте народ, а Отдел Тайн и авроры пусть спокойно во всем разбираются. Вы же ищите, кто раздул этот процесс в событие международного масштаба.

— Да нашли уже! Люциус это, Люциус Малфой! А еще Эйвери-старший и Яксли. Ну кто бы мог подумать, а?! Даже Отдел Тайн не постеснялись привлечь…

— Кхм, кхм, — снова вклинилась Долорес, — если мне будет позволено сказать… Лорд Малфой лишен должности Советника. Пойти против Министерства… Немыслимо! Кроме того, по нашим данным, он спешно выводит активы из Гринготтса, а Нарцисса покинула Британию и теперь находится где-то во Франции.

Алексей Игнатьевич перевел взгляд на стол. Только что он как раз читал письмо от миссис Малфой, в котором она вежливо уведомляла директора Хогвартса, что ее сын, Драко Малфой, ученик первого курса факультета Слизерин, после окончания текущего семестра в школу не вернется — продолжать обучение он будет в Шармбатоне, а потому необходимо подготовить для него все положенные документы.

«Бегут крысы с тонущего корабля», — без всякой теплоты отметил Псовский. Он снова посмотрел на Фаджа, который сейчас напоминал раздутый паровой котел, вот-вот готовый взорваться.

— Корнелиус, успокойтесь. Вы же министр! Вот и действуйте как министр. Паника — это худший советчик.

— Альбус, вы не понимаете! После того, как эти русские на суде подняли вопрос о Гриндевальде, а потом вы… вы так… резко высказались… Теперь МКМ требует объяснений! Они хотят знать… Они все думают, что я, что Британия, что-то скрывает! А Тот-Кого-Нельзя-Называть?! Теперь все газеты трубят, что «Мальчик-Который-Выжил» — это фикция, что Сами-Знаете-Кто жив, а я десять лет скрывал это! И неважно, что я занимаю свой пост всего ничего! Меня сожрут! Вы видели последнюю статью в «Пророке»? Долорес, покажите!

Амбридж с важным видом прошествовала к столу Дамблдора и с мрачной торжественностью протянула Псовскому неизвестно откуда появившуюся газету.

Во весь разворот на первой странице красовался заголовок:

«ТАЙНЫ ТОГО-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ: ОПАСНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ДУШИ!»

Подзаголовок был не лучше:

«Министерство скрывает правду об экспериментах, проведенных Сами-Знаете-Кем».

И дальше — километры текста, густо приправленные цитатами «анонимных источников из Отдела Тайн».

Если бы внизу не стояла подпись Риты Скитер, можно было бы подумать, что это агитационный листок времен Первой магической войны.

Псовский быстро просматривал содержание очередного опуса скандальной журналистки:

«… по некоторым данным, он пытался продолжить работу над созданием «безопасной формы бессмертия…»

— Безопасной формы бессмертия, — пробормотал Алексей, скривив губы. — Гениально. Осталось только придумать «гуманную пытку» и «экологичный крестраж».

— Видите, профессор? Они сошли с ума! — констатировала Амбридж.

— Они родились такими, — спокойно ответил Псовский.

— Скитер утверждает, что на второй части заседания вы признали, что Сами-Знаете-Кто способен отделять душу от тела, и мы — Министерство! — обо всем в курсе!

— И что я еще признал? Плоскую Землю и тайное правление кентавров?

— Не шутите, — воскликнул Фадж. — Это серьезно. Пускай в мире сейчас вопрос нашего Темного Лорда — не самое обсуждаемое и популярное событие, но Международная конфедерация магов уже созывает внеочередное заседание. Русские, немцы и французы требуют доступ к материалам Отдела Тайн. На континенте говорят, что Британия замалчивает важные вещи и скрывает следы некоего «ритуала бессмертия». В Париже — протест у посольства, лозунги «Остановите некромантов!» и «Нет крестражам в Хогвартсе!».

— Ага, — усмехнулся Алексей Игнатьевич. — Осталось только, чтобы студенты написали петицию «Дамблдор — за запрет переселения душ».

Фадж юмора не оценил.

— Может, вы вернетесь в МКМ, Альбус? — мрачно спросил он.

— Корнелиус, — сказал Алексей, стараясь говорить максимально спокойно. — Вы правильно все делаете. Ищите виновных, укрепляйте Министерство. Пусть Отдел Тайн работает дальше: их недоработка — им ее и исправлять. Что до Гриндевальда… — он тяжело вздохнул, — Британия не единственная страна, которая не поддерживала смертный приговор.

— Но они хотят, чтобы я… чтобы мы… — Фадж беспомощно замахал руками.

— Чтобы вы — что? — Псовский усмехнулся. — Давление на вас несправедливо. Отправляйте представителя в международный совет, пусть маги других стран подключатся к решению вопроса. А ваша задача — обеспечить порядок здесь. А я, — Алексей Игнатьевич сделал многозначительную паузу, — я сосредоточусь на Хогвартсе. Школа сейчас — как барометр всего общества. Если здесь будет все в порядке, это успокоит многих. А про МКМ — это не ко мне. Вы же помните: мы с вами заключили магический договор. Я теперь вне политики.

Его слова, казалось, немного приободрили министра. Тот даже выпрямился.

— Да… да, вы правы, Альбус! Порядок в школе… это очень важно. Мы должны показать, что все под контролем!

— Именно, — кивнул Алексей. — А теперь, простите, у меня накопились дела. Поиски нового преподавателя маггловедения, инциденты с учениками…

— Конечно, конечно, не смею больше отвлекать! — Фадж поспешно направился к камину, увлекая за собой и Долорес, которая на прощание бросила Алексею сладчайшую из своих улыбок.

Когда зеленое пламя поглотило министра и его замминистра, Псовский позволил себе устало провести рукой по лицу. Покой ему только снился.

Алексей потянулся к газетам, сложенным в стопку на углу стола, но его опередил тихий щелчок — дверь в кабинет приоткрылась, и в проеме показалась встревоженная фигура Минервы Макгонагалл.

— Альбус, прости за вторжение, но… у нас проблема.

За ее спиной Алексей Игнатьевич увидел мрачное, как туча, лицо Северуса Снейпа.

— Входите, — коротко бросил Псовский. Его взгляд скользнул по Снейпу, но тот избегал прямого контакта, его черные глаза были устремлены куда-то в пространство над головой директора.

Декан Слизерина Алексею Игнатьевичу не нравился категорически: предупреждение Аргуса Филча он помнил прекрасно. Убрать бы его вообще из Хогвартса, но сейчас, в середине учебного года, подобрать кого-то на замену будет весьма проблематично. С кадрами и так дела обстояли не лучшим образом: внезапно решила уйти Чарити Бербидж, страстно возжелавшая держаться подальше от Магической Британии, имелись вопросы к преподавателям новых дисциплин, но самой главной проблемой оставалось абсолютно вакантное место профессора ЗОТИ — Квиррелла-то им обратно никто не вернул! Как, впрочем, и близнецов Уизли. В общем, лишиться сейчас еще и зельевара было бы просто непозволительно.

— Что случилось? — спросил Алексей у деканов, стоило им только войти в кабинет.

— Драка. В коридоре у бывшего Дуэльного зала. Слизерин против Гриффиндора. В основном — старшекурсники. Я прервала потасовку, но ситуация на грани бунта. Студенты… взбудоражены последними новостями.

Северус Снейп, скрестив руки на груди, холодно добавил:

— Поступили непроверенные сообщения о том, что некоторые студенты открыто заявляют о скором возвращении Темного Лорда и «восстановлении справедливости». Что, впрочем, неудивительно.

— Они что, совсем с ума посходили? — выдохнул Псовский, резко вставая из-за стола. Дерево кресла жалобно затрещало. — Где зачинщики?

— Я привела их сюда. Они ждут перед входом, у горгульи, под присмотром Филча, — ответила Макгонагалл. — Это Маркус Флинт, Эдриан Пьюси, Кассиус Уоррингтон и Уоррен Стивенс со стороны Слизерина. Со стороны Гриффиндора — Перси Уизли, Томас Кларк, Джеймс Льюис, Оливер Вуд и… Невилл Лонгботтом.

Услышав первое имя из списка гриффиндорцев, Псовский удивленно приподнял брови: вот уж кто-кто, а весь такой из себя правильный и важный староста факультета с банальной дракой у него не ассоциировался вообще никак. Имя же Невилла заставило Алексея нахмуриться: во-первых, первокурсник. А во-вторых, историю мальчика он уже знал.

— Хорошо. Позовите их всех сюда.

Через минуту в кабинет вошли девять студентов. Гриффиндорцы выглядели разгневанными и возбужденными, слизеринцы — настороженными и надменными. Невилл Лонгботтом стоял, потупив взгляд, но кулаки его были сжаты.

— Так, — проговорил Псовский тихо, но с такой железной интонацией, что даже Флинт невольно выпрямился. — Кто-нибудь хочет мне объяснить, что значит эта ваша потасовка в моей школе? И почему она произошла именно сейчас?

Перси Уизли, поправив очки, сделал шаг вперед.

— Директор, они… они оскорбляли память погибших и пострадавших!

Тут же в диалог вступил и возмущенный Оливер Вуд.

— Профессор! Они издеваются! Пьюси сказал, что их Лорд скоро вернется и наведет наконец порядок, расставив все на свои места! Имея в виду Поттера и всех нас!

Эдриан Пьюси, не моргнув глазом, парировал с ледяным спокойствием:

— Я лишь констатировал возможное развитие событий, директор. После сенсационных разоблачений на суде. Разве не это имел в виду Отдел Тайн? Что Темный Лорд жив? А мистер Стивенс, — он кивнул на своего однокурсника, — лишь поинтересовалась, не боится ли мистер Лонгботтом, что его родители, в случае возвращения старого порядка, могут пострадать сильнее, чем уже и так есть. Обычный вопрос, ничего более. Ведь всем известно, что это они стали причиной заключения в Азкабан некоторых лиц.

— Это ложь! — тут же вскинулся Томас Кларк. — Стивенс сказал, что «с ними разберутся, как в старые добрые времена»!

Снейп наконец нарушил молчание.

— Студенты Слизерина, как всегда, склонны к излишней… образности в своих высказываниях, — с легкой усмешкой проговорил он. — Однако я не услышал здесь прямых угроз. В отличие от мистера Вуда и его товарищей, которые, как мне доложили, попытались применить заклинания, запрещенные для использования в стенах школы.

— После того, что они сказали про родителей Невилла! — выкрикнул Джеймс Льюис.

— Северус! Это совершенно недопустимо! — грозно начала Макгонагалл. — Это переходит все границы!

— Простите, профессор, — пробасил Маркус Флинт. — Но мы действительно не говорили ничего плохого. Просто отметили, что немного порядка не помешает.

Алексей поднял руку, и в кабинете воцарилась тишина.

— Порядок? — переспросил он, его взгляд скользнул по лицам слизеринцев. — Какой порядок? Тот, при котором детей оставляют сиротами, а лучших магов страны сводят с ума? Этот «порядок»?

Кассиус Уоррингтон пробормотал что-то невнятное себе под нос.

— Громче, Уоррингтон! — рявкнул Алексей, и все вздрогнули. Он подошел к студентам вплотную. — Я сказал — громче! Или ты только в коридорах на первокурсников рычать мастак?

— Я… я просто сказал, что газеты врут! — выпалил Уоррингтон, яростно сверкая глазами. — Что Темный лорд… что он сильный лидер! И что он вернется, чтобы очистить магический мир от грязи, чтобы обеспечить нам всем лучшее будущее!

Псовский медленно обвел взглядом всех присутствующих студентов, потом посмотрел на возмущенную Минерву Макгонагалл и на Снейпа, чье лицо было абсолютно бесстрастным.

— Вот как, — тихо произнес он. — «Сильный лидер». «Очистит от грязи».

Алексей Игнатьевич отвернулся от слизеринца и прошелся по кабинету.

— Вы все, — он указал пальцем на слизеринцев, — сейчас здесь потому, что ваши семьи когда-то сделали ставку на этого «сильного лидера». И вы знаете, чем это кончилось? Тюрьмой, позором, страхом. А вы, — его палец переместился на гриффиндорцев, — потому, что ваши семьи пострадали от этого «порядка». И вы боитесь, что это повторится.

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— Мистер Пьюси. Вашу «констатацию фактов» я расцениваю как попытку разжечь панику и оправдать идеологию террора. Мистер Стивенс, ваш «вопрос» к мистеру Лонгботтому — это не вопрос. Это — жестокое и трусливое психологическое насилие. Вы воспользовались личной трагедией другого человека, чтобы причинить ему боль. Это низко. Очень низко. Я уж и не говорю про то, что этот человек — первокурсник, в отличие от вас. А вы, господа гриффиндорцы, решили вершить правосудие самостоятельно, применяя запрещенные заклинания. Потрясающе! Спасибо хоть, не Авадами кидались.

В директорском кабинете стояла полная тишина, студенты выслушивали Дамблдора молча, деканы же, на удивление, тоже не спешили вступать в диалог.

— Так вот, слушайте все, и запомните раз и навсегда, — объявил Алексей. — Хогвартс — это школа. Не полигон для политических баталий и не плац для вербовки в армии. Мне плевать, кто что думает о прошлом или будущем. Пока вы в этих стенах, вы — ученики. Ваша задача — учиться. А моя задача — сделать так, чтобы вы могли это делать в безопасности.

Псовский подошел к Уоррингтону так близко, что тот невольно отшатнулся.

— Если ты или еще кто-либо хоть раз заикнется о «возвращении лидера» или «очищении от грязи» в стенах этого замка, ты узнаешь, что такое настоящий порядок. И поверь, тебе это не понравится. Понятно?

— Понятно, профессор, — мрачно кивнул Уоррингтон.

— Отлично. А теперь все — по пятьдесят баллов с каждого факультета и два месяца отработки. Господа слизеринцы будут проходить отработку в Мунго, ежедневно, после занятий. Выходные не предусмотрены. Будете помогать младшему медицинскому персоналу ухаживать за людьми, на которых были наложены темные проклятья. Кое-кто из них находится в больнице аккурат с тех времен, когда Волдеморт в прошлый раз наводил свои порядки, и помочь несчастным невозможно. Как и применять к ним магию. Сходите, полюбуйтесь. Такого ли порядка вы хотите? Господа гриффиндорцы в качестве отработки в течении первого месяца помогают мадам Пинс, параллельно уча наизусть Устав Хогвартса, а также действующие регламенты, начинают думать головой и не накаляют и так нестабильную обстановку. Второй месяц, как и слизеринцы, вы будете отрабатывать в Мунго. Да, запрещенные в стенах школы заклинания — это не запрещенные вовсе, но в списках запретов они оказались не просто так. Невилла Лонгботтома это не касается. А теперь убирайтесь с моих глаз. И передайте всем остальным то, что я вам сказал.

Студенты, переглядываясь друг с другом, пошли на выход. Дверь за ними захлопнулась, и в кабинете остались лишь деканы и Псовский.

— Профессор Снейп, — начал тут же Алексей. — Ваша снисходительность к «образности» высказываний ваших студентов граничит с поощрением. Вы — декан. Ваша задача — пресекать подобное в зародыше, а не искать оправдания. Вы с этой задачей не справились.

И так светлокожий Снейп, казалось, стал еще бледнее, его тонкие губы искривились в беззвучной усмешке, но он промолчал.

— Я поручаю вам, — продолжил Псовский, так и не дождавшись ответной реплики, — провести со всем вашим факультетом беседу о нормах поведения и уважении к другим ученикам. Если подобные инциденты повторятся, я буду вынужден поставить вопрос о вашем соответствии должности декана перед Попечительским советом. Ясно?

Северус Снейп медленно, почти театрально, склонил голову.

— Вполне, директор.

— Отлично. Вы свободны, не задерживаю, — отрезал директор. — Вас, Минерва, попрошу остаться.

Когда Снейп, кинув на прощание злобный взгляд, вышел, Алексей тяжело вздохнул и посмотрел на свою заместительницу.

— Вот так, по кирпичику, все и разваливается. Стоило появиться слухам, как все старые демоны выползли наружу.

— Они напуганы, Альбус, — тихо сказала Макгонагалл. — Дети чувствуют напряжение взрослых. А после суда… все только и говорят о Сами-Знаете-Ком и Гриндевальде.

— Знаю, — Псовский подошел к окну, глядя на темное небо. — Но страх — не оправдание для жестокости. И мы должны это пресечь. Жестко и быстро. Передай Филиусу и Помоне: любой межфакультетский конфликт должен быть незамедлительно передан на мое личное рассмотрение. Никаких поблажек.

— Хорошо, Альбус.

Когда Минерва ушла, Алексей остался один в тишине кабинета. Последние несколько недель сложились в своеобразный ритуал: днем — управление школой, разборки с учениками и чиновниками, нервными родителями и преподавателями, а вечера… Вечера принадлежали ему и тайнам прошлого.

Он больше не ночевал в своих покоях в Хогвартсе. Как только заканчивались все дела, он спускался к главным воротам, где под маскировочным заклинанием его ждал «Ночной ястреб». Полет до Годриковой Впадины стал для него настоящей отдушиной: рев мотора, свист ветра и ощущение полного контроля над железным конем возвращали ему чувство себя — не директора, не профессора, а просто Алексея Псовского, байкера, мчащегося навстречу свободе. Он благодарил судьбу и неведомого Сириуса за этот подарок.

Дом в Годриковой Впадине стал его собственной крепостью. Первым делом он, конечно, перетащил из кабинета директора Омут Памяти. Теперь мраморная чаша стояла в той самой потайной комнате, окруженная многочисленными флаконами. Каждый вечер он проводил там по несколько часов, погружаясь в воспоминания Альбуса Дамблдора. Псовский смотрел отрывочно, выбирая воспоминания рандомно. Он искал зацепки о связях Дамблдора с чистокровными семьями, о его делах и планах, о всех тех «скелетах в шкафу», которые имелись у старика просто в немыслимых количествах. Пока что Алексей видел лишь обрывки, но картина понемногу складывалась — картина сложной, манипулятивной и порой пугающе холодной жизни своего предшественника.

Параллельно он налегал на магию. Теория давалась тяжело, но практика… С ней дело обстояло иначе. Он занимался до седьмого пота: сначала оттачивал заклинания с палочкой, потом пытался воспроизвести их без слов, и, наконец, самая сложная часть — без палочки вовсе. Он чувствовал, что у него получается лучше, чем должно бы. Иногда, в моменты сильной концентрации или всплеска эмоций, магия будто сама вырывалась из него, подчиняясь одной лишь силе воли. Это было неуклюже, неотточенно, но это работало. Он вспоминал письмо Дамблдора к самому себе: «…интегрировать силу палочки в саму свою сущность». Возможно, в этом безумном эксперименте старик все-таки чего-то добился, и теперь он, Алексей, пожинал плоды, даже не понимая до конца, что же ему делать.

Вздохнув, Алексей Игнатьевич отогнал мысли о магии. Рабочий день давно был завершен, ужин в Большом зале прошел без него. Пора.

Псовский подошел к столу, где ровными стопками лежали подшивки «Ежедневного пророка» за последние недели — наглядная хроника того ада, в который он погрузился с головой.

«Все Псы попадают в рай… — невольно всплыло в голове, и мужчина тут же усмехнулся: — Ага, как же! Держи карман шире!»

Его взгляд скользнул по кричащим заголовкам газет, которые выстраивались в логическую последовательность событий:

«СЕНСАЦИЯ НА СУДЕ: ДАМБЛДОР РАЗРЫВАЕТ СВЯЗИ С ПРОШЛЫМ?»

«На вопросы советских журналистов о Гриндевальде директор Хогвартса ответил с неожиданной прямотой».

«БРИТАНИЯ МЕНЯЕТ КУРС: ВЕТО НА СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР ГРИНДЕВАЛЬДУ ОТОЗВАНО»

«Министерство магии под давлением международного сообщества и на фоне заявлений Альбуса Дамблдора пересматривает свою позицию».

«МКМ ДАЕТ ДОБРО: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДОЛЖНА ВОСТОРЖЕСТВОВАТЬ»

«Конфедерация большинством голосов поддержала инициативу о приведении в исполнение высшей меры наказания для Геллерта Гриндевальда».

И, наконец, самая свежая газета, датированная позавчерашним числом. Заголовок был набран невероятно крупным шрифтом:

«ВЕЛИЧАЙШИЙ ОБМАН ВЕКА: НУРМЕНГАРД ПУСТ!»

«Международная инспекция не обнаружила Гриндевальда в его камере. Вопрос о том, когда и как исчез самый опасный преступник нашего времени, поверг магический мир в шок».

Алексей хмыкнул: пока все судачили о местном британском злодее, под носом у всего мира бесследно испарился маг, которого боялся весь свет. Маг, чьим лучшим другом и заклятым врагом когда-то был Альбус Дамблдор.

Псовский одним взмахом руки погасил свет в кабинете и вышел, тихо притворив за собой дверь. Пора было ехать домой.