А как бы поступила Гермиона (гет)

В той душной темноте, где она плавала, слышались крики и зловещий смех. И запах. Запах плесени преследовал ее постоянно. Она не могла вспомнить, сколько времени находилась в этом месте, а периодически даже забывала, что это за место и кто она вообще такая. Только крики и запах плесени. Любой, даже самый тонкий лучик света, тут же исчезал, поглощенный тьмой и плесенью.

Иногда тьма отступала, и тогда ей казалось, что она могла летать, смеяться, радоваться. Но после таких моментов, возвращение тьмы было еще страшнее. Она билась на холодном, каменном полу, ломая ногти на скребущих по камню пальцах, срывая до хрипа горло. Это помогало ненадолго, и ее вновь настигала тьма, а с ней крики и запах плесени.

«Белль»

Легкий шепот ворвался в окружающий ужас, на мгновение затмив все звуки и запахи. Ей казалось, что она знает это слово и этот голос, но не могла вспомнить. Что-то хорошее и светлое было с ним связано, но что? Она не помнила. Тьма начала подступать вновь, как и множество раз до этого, не давая ей вздохнуть.

«Белль»

Она знала, что на языке франков это означало «красавица» и даже помнила, что когда-то, кого-то так называли. И кто. Но ни имен, ни лиц, вспомнить не могла. Тьма накатывает, и уже не вспомнить.

«Белль»

С каждым разом тьма отступала все дальше, а возвращалась, все позже, открывая путь воспоминаниям. Не все были радостными, но все были яркими, цветными, ароматными, отгоняя от нее темноту и запах плесени.

«Белль»

Этот голос казался ей настолько родным, что в груди возник огонек нежности и радости, окончательно прогнавший тьму из ее головы. Это не могло быть сном. В ее снах давно не осталось ничего светлого. А значит, он звал наяву. И звал именно ее.

— Белль!

Она открыла глаз и посмотрела сквозь решетку. Через неширокий коридор, из-за такой же решетки, на нее смотрели такие родные, полные боли и заботы глаза, на перекошенном, дергающемся, но любимом лице.

— Я в порядке. — Голос ее был хриплым и низким, совсем не напоминавшим о хрустальных колокольчиках, которые звенели в ее смехе раньше. — Что случилось?

* * *

В центре Лондона есть очень немного мест, где совсем нет людей. Туристы, подгулявшие компании, ночные искатели приключений, преступники и бездомные. В каждом закутке, в каждом тупичке, закоулке и дворике, в каждый момент времени присутствует кто-то.

Тем не менее, небольшая, круглая площадь, недалеко от станции метро «Каледониан-Роуд», была совершенно пуста уже в восемь часов вечера. Закопченные фасады стоявших вокруг домов, имели негостеприимный вид. Некоторые из окон, тускло отражавших фонарный свет, были разбиты, краска на дверях облупилась, у ведущих к ним ступеней кучами лежали мешки с мусором.

Появившаяся на площади в четверть девятого пара людей, в полной мере соответствовали окружающей обстановке. Невысокая, болезненно худая, в неопределенно-серого цвета хламиде и с босыми ногами, женщина, чьи длинные, темные с проседью волосы, спадающие на лицо, не позволяли увидеть его черты, почти волоком тащила на себе такого же худого, мосластого, явно бессознательного мужчину, укутанного в такую же тряпку. Хриплое дыхание женщины периодически срывалось на рычание. У мужчины же изо рта вырвалось лишь сипение.

Если бы кто-то из жителей окрестных домов выглянул на улицу и обратил внимание на странную пару, то его наблюдение длилось бы совсем недолго. Потому что, когда оборванцы пересекли площадь, их силуэты подернулись дымкой, замерцали и вдруг исчезли. Но в окна никто не выглядывал, и никто не смог рассказать, прибывшим через десять минут полисменам, куда подевались двое разыскиваемых преступников.