Шопенист, или Овечья гора (гет)

Миха Шульман начал в ту пору ходить за Риго хвостом.

— Может, ты мне и не поверишь, — объяснил Риго Ференцу, — но он действительно пытался настраивать фортепиано. Вбил себе в голову, что может стать первоклассным настройщиком. Зачем — непонятно. Все расспрашивал герра Шульце, который у нас настраивает, что тот делает и зачем. А потом добыл себе где-то ключ и другие инструменты. И давай дергать это несчастное фортепиано, как корову за соски. А она ему все молоко не дает, не строит, то есть. Только хуже становится. Ну он и на второе перешел. И на третье. Когда обыски начались — испугался и спрятал сумку с инструментами в фортепиано. В мое, между прочим, ну, то есть в то, на котором я обычно занимаюсь. Я ее там и нашел, потому что заметил, что оно резонировать по-другому стало. Особенно в нижнем диапазоне. Это сразу чувствуется, если привык к инструменту. Ну, ты понимаешь. И что бы ты думал, Каас? — Риго со смехом потер глаза. — Он на сумке написал свое имя! Дурачок, как есть дурачок.

Ференц был уверен, что сыну Шульмана за это не поздоровится, но все как будто обошлось — тот все так же бегал за Риго восторженным щенком, не испытывая неудобств, садился на стулья, да и когда мылся, не казалось, чтобы на его теле были свежие ссадины.

Но, наверное, Миха чувствовал себя очень виноватым, потому что все пытался сделать Риго что-то приятное — принести булочку, * или бегать по другим его поручениям.

Ференц все ломал голову, как этот мелкий засранец так ловко избежал наказания, притом что самого Риго Шульман умудрялся наказывать за его проступок многократно — и отъемом всех его привилегий, и отказом брать с собой в город, и холодным, исключительно профессиональным обращением в стенах школы.

— Это все я и устроил, — сказал Риго. — Понимаешь, я же не дурак. Могу схемы крутить не хуже твоих. Герр Шульман спросил, что может для меня сделать, пообещал что угодно. Ну, я его и поймал на слове. Вот он и вынужден был оставить Миху в покое, хоть ему это и не по вкусу. Но сам подумай, куда его еще больше пороть, он же от горшка два вершка. На него один раз подуешь — уже сдует, как соломенную избушку. В чем душа только держится. А у его отца рука тяжелая, он, мне кажется, вообще не особо понимает, что детей с подобным обращением надолго не хватит — все кончатся, изойдут под его ремнем на пот и слезы. Он же из концлагеря, в нем там повредилось что-то. Но ты молчи об этом. Это я тебе по-дружески сказал. А вообще, мне кажется, и он после этого случая изменился. Спокойнее стал. Ему теперь стыдно передо мной.

У Ференца так руки и чесались оттаскать хулиганистого Миху за уши, отомстить за Риго. Но сам Риго о младшем товарище очень заботился, позволял тискать себя в объятиях и ничего не говорил ему о том, что тот ведет себя как девчонка (хотя точно сказал бы это Ференцу, если бы тот такое себе позволял), таскал его по коридорам, прижав к себе за вихрастую макушку.

Ференцу подумалось, что бар-мицва, может, и принесла свои плоды — не сразу после нее, но меньше, чем через год, Миха все же начал отвечать за свои поступки, сказал правду.

* * *

После этих событий изменились не только Миха и герр Шульман, изменился и сам Риго. До этого во многом, что он делал, присутствовал расчет — все было направлено на то, чтобы работала его маленькая фортепианная кузница, — все служило великой цели. Риго ковал и ковал в своем репетитории, а остальное считал незначительным и мирским — в противовес его почти религиозному отношению к фортепиано. Даже Ференц не молился в церквях с подобным тщанием.

Сейчас же стало заметно, что Риго едва справляется с чувствами, на все подряд реагирует вспыльчиво, и если раньше он обычно держался в стороне от подростковых разборок, то теперь начал в них активно участвовать — лупил так же, как лупили его, а потом всех провинившихся лупил еще и дежурный педагог. После эстафета передавалась педагогам по специальности. Но Шульман, не стеснявшийся раньше за все провинности отвешивать Риго подзатыльники, перестал это делать, вместо этого начал отводить его в сторону и с ним говорить.

Однажды Ференц, прогуливаясь, наткнулся на стайку своих дурачков-одноклассников, мутузящих друг друга так, словно речь шла о мировых политических вопросах, а не о глупых обидах на очередные скабрезные шутки. Но в самом центре этих одноклассников обнаружился Риго, прижимающий борова-хориста на голову выше себя к стене, держащий его рукой за подбородок, как какой-то киношный мафиози. И Ференцу показалось, что Риго, того и гляди, увлечется и своего оппонента задушит — его пальцы аж побелели от напряжения, и можно было только предположить, какая в них скрывалась сила, если учесть, что Риго годами продавливал ими тугие клавиши всяких “Заутеров” и “Шиммелей”.

Так что Ференц, раздавая тумаки направо и налево, добрался до Риго и оттащил того прочь, послушал, как боров кричит им вслед фальцетом ругательства и как Риго отвечает ему своим ломающимся носовым то ли тенором, то ли баритоном — пересыпая шутки про кастратов всем своим нецензурным словесным репертуаром.

— Ты чего? — спросил Ференц. — В третий раз на испытательный срок захотел?

— Ничего, — тот потер ладони. — Больше не позволю никому над собой издеваться — мне уже хватило.

Он много времени проводил в гимнастическом зале, отжимался, поднимал гири. Ференц к нему присоединился, и они обычно заканчивали тренировки тем, что * на заднем дворе школы, вонючие, как два гепарда. Хотя Ференц не знал, как пахли гепарды, но подозревал, что именно так они и могли пахнуть, побегав целый день по саванне.

К Риго давно перестали приставать охочие до унижений слабых хористы. В новом учебном году они уже про него подзабыли — а тех, кто не подзабыл, Риго отдубасил с таким рвением, что его даже начали сторониться в коридорах. Он завел себе перчатки — замшевые, чтобы не скользили — и именно в этих перчатках проходил чуть ли не полгода, готовый к нападению в любой момент. В сентябре над ним посмеялись из-за его обновки — ведь погода царила еще теплая, — но в ноябре уже предпочитали молчать и отводить глаза.

Эта неуемная энергия — и злость, проявившиеся у Риго, — удивляли Ференца. Может, тот влюбился, завел себе подружку? Вот и сходит с ума от ранее неизведанных чувств, дерется со всеми подряд, хочет впечатлить девушку мускулами. Мучается от того, что сам не позволяет себе стать мужчиной — а в итоге от этого страдает вообще вся школа.

Но нет, ни на какие тайные свидания тот не бегал. Если куда и ходил, то на концерты с Михой, или на подработки — к ученикам фортепиано. Зарабатывал свои честные деньги — а ведь проще было вытащить у прохожего кошелек и получить намного больше. И все же, идея честных денег начинала казаться Ференцу симпатичной — вдруг и он когда-нибудь так сможет, будет жить не обманом, а лишь своим талантом и музыкой.

Еще Риго имел привычку забиться в одиночестве в угол пивной и читать там книги. Он сидел с бутылкой *, мусоля в пальцах то Вольфганга Кёппена, то Бёлля, то Хемингуэя. Ференц нашел его в одной из таких пивных, завязал с ним дружескую потасовку и пролил * на “Бильярд в половине десятого”. Риго этому очень огорчился, но ничего не сказал, молча вывалил на стол свой хлам из карманов — перчатки, спички, карандаши, помятые платки. Вытер этими платками страницу, отделил ее от других — проверяя, насколько жидкость пропитала бумагу.

— Библиотечная? — спросил Ференц.

— Нет, моя.

Тогда Ференц вытащил кошелек, стал раздумывать, сколько отдать Риго за испорченную книгу. Но тот помотал головой, попросил:

— Купи нам лучше *.

И потом, когда они пили, Риго потряс книгой, медленно произнес:

— Нам повезло, что мы живем в то время, когда пишут такую литературу. Ты же читал? Как думаешь, почему Фемель постоянно ходит играть в бильярд? Всегда в половине десятого? Зачем это? Это ведь такой ритуал.

— Тут все просто. Бежит от беспокойного мира. Что ему еще остается? Как твой Шульман. Да и как ты, пожалуй.

— А что я? Что со мной не так? А с Шульманом?

— Да все так. Но мы все бежим от беспокойного мира, как Фемель. Просто кто-то меньше, а кто-то больше. Спроси у своего педагога, как он выживал в концлагере, если вы вообще о таком говорите. Языки учил, наверное. Музыку писал. Школу свою устроил в бараках и с такими же энтузиастами, как он, преподавал. Люди вроде него так себя и ведут. Это чтобы совсем не свихнуться в тяжелых условиях, Риго.

— Тебе-то откуда знать?

— А это любому здравомыслящему человеку понятно.

Из прочих развлечений, помимо пивных и книг, у Риго с Ференцем оставались шахматы. В первый совместный год учебы оба играли кое-как, но поднаторели, наблюдая за игрой старших и разбирая с ними партии, так что в какой-то момент перестали проигрывать друг другу в три хода и даже ощутили азарт.

Играли они примерно на одном уровне и мнили себя почти гроссмейстерами. Но потом Ференц поиграл с Богусом — и тот победил его за минуту, поставил мат королевой. Риго же тренировался со своим педагогом — видимо, мечтал обыграть его, но пока, по его рассказам, только проигрывал. И вот однажды — в конце учебного года — победил, выиграл у герра Шульмана зажигалку. Рассказал это сдержанно, но очевидно, что был рад, и добавил, что отказался ее брать. Шульман пришел к ним в комнату — пока Риго сидел в репетитории — оставил на его кровати эту зажигалку и ноты.

— Будь любезен, — с недовольным выражением лица попросил Ференца, — скажи своему товарищу, чтобы не вздумал приносить ее обратно.

Когда тот ушел, Ференц заглянул в принесенные ноты — “Хаммерклавир”.

И в тот момент, когда Риго начал учить этот “Хаммерклавир”, он резко перестал драться. По его признанию, Бетховен забирал у него абсолютно все силы — и требовал еще больше сил, тех, что пока не было. Он учил эту сонату все лето — размочалив страницы потными пальцами так, что они превратились в оберточную бумагу, в которую на рынке уже успели завернуть рыбу — и сказал, что так ничего и не выучил. Что, может, доучит ее до конца лет через десять.

— Знаешь, — сообщил он Ференцу, опустив в умывальной голову под раковину — под кран с ледяной водой. — Я тут все думаю о “Бильярде в половине десятого”. О “причастии агнца” и “причастии буйвола”. Как считаешь, Цессо — буйвол?

Ференц, пользуясь случаем, отвесил ему смачного пинка под зад.

— Тебе надо меньше думать. Может, Цессо и буйвол. “Попутчик” какой-нибудь. Но откуда ж нам, простым школьникам, знать. Хотя это разделение вообще слишком уж неточное. К буйволам я себя не отношу, но и агнцем не считаю.

— Кто же ты тогда, Каас? — Риго занялся своим любимым занятием — принялся намыливаться от макушки до пояса брюк, плеща во все стороны мыльной водой.

— А я и не знаю. Может, я — орел. Летаю и все вижу.

— Ага, орел. У тебя от орла самомнение и куцый хвост, больше ничего. А я тогда кто?

— Ну а ты кот — все пытаешься себя отмыть. Только задницу, пожалуйста, при мне не лижи.

* * *

В этот и следующий год Риго все ездил по конкурсам, пытался занять хоть какое-то место. Но чего-то ему не хватало, он не только не занимал призовых мест, но попадал всегда по результатам в самый низ конкурсной таблицы.

— Знаешь, что сказал Бела Барток? — попытался утешить его Ференц. — Соревнования — для лошадей, а не для артистов.

— Да, — согласился тот, но по его голосу было слышно, что он расстроен. — Учитель считает, я играю нормально. Иногда мне кажется, что моя интерпретация звучала заметно лучше других. Но, может, это я задаюсь или мне мерещится. В любом случае, надо продолжать заниматься. Я вроде как поздний цветочек в этом плане — это так в английском говорится, late bloomer. Немного задерживаюсь в развитии. В детстве так себе занимался, много времени упустил. Но все впереди, это герр Шульман мне сказал. Всегда идти дальше, ни о чем не думать, не сравнивать себя с другими. А если и сравнивать, то лишь за тем, чтобы от них научиться. И просто играть, играть.

Когда ему было семнадцать, он неожиданно для себя самого — но ожидаемо для Ференца, потому что тот глухим не был — занял первое место в Шопеновском конкурсе в Майнце. Конкурс не был именитым, хоть и считался интернациональным, и, чтобы отметить победу, Риго — впервые в жизни — * до невменяемого состояния. Конечно, его потом без конца рвало. У него был слабый желудок, таким, как он, вообще было лучше много не *. Ференц, сам под градусом, но вполне адекватный, просидел всю ночь у его кровати, следя, чтобы тот не захлебнулся рвотой. Это было бы исключительно жалко — только начать делать успехи в карьере и тут же бесславно умереть.

— Эй, Каас, — хриплым шепотом спросил Риго, пока Ференц вытирал ему лицо от рвоты и махал ладонью перед глазами, спрашивая, сколько тот видит пальцев. — Эй, у тебя пальцев так много и они такие большие, что мне прямо интересно, правду ли это говорят про пальцы и член… В моем случае, наверное, неправду… А, может, и правду… Понятия не имею. Как вообще измеряется член, в вялом положении или в стоячем? Или в наполовину стоячем? На четверть?.. Линейкой? Рулеткой? Строительной рейкой? Транспортиром? У меня есть транспортир. В глобусе лежит. Принеси его сюда. И поторопись, пока у меня стоит.

Пару недель назад они оба сдавали экзамен по математике за десятый класс, который оба же сдали на отлично. Возможно, именно подготовка к нему замешалась в голове у Риго с * и сподвигла его на эту пьяную тираду. Вместо транспортира Ференц принес ему вонючий бальзам от простуды и сунул открытую баночку под нос. Риго расчихался, из его глаз брызнули слезы, он посмотрел на Ференца так, как будто тот совершил самое большое предательство.

— Ну вот, — сказал он жалобно. — Теперь уже не стоит. Спасибо большое.

Зарождающаяся карьера самого Ференца складывалась исключительно удачно — он много играл, особо не напрягаясь и не переживая, ездил на конкурсы и в них побеждал. Кроме этого, он даже продолжил танцевать и ходил для этого на курсы в город — несмотря на то, что с движением — и принуждению к нему в цирке — у него было связано много тяжелых воспоминаний. Но его мать любила, когда он танцевал, и Анхель любила, когда он танцевал. Девушки в целом любили его в движении, а главное — себя в движении любил он сам.

Что касается музыки, Ференцу были очень близки Сарасате, Брамс и Лист. Все, что пересекалось с венгерским фольклором и волновало его сердце и душу. Ему нравилось, как общался с ним Богус на тему такой музыки — строго следил за исполнением академических канонов, но и давал свободу, поощрял самобытность, поиск, говорил в первую очередь прислушиваться к себе. Правда, они и ругались без конца — когда Богус все же решал, что Ференц прислушивается к себе слишком много, или когда вдруг заявлял, что венгерскую синкопу следует играть несколько иначе.

Но чаще всего он ругался на Ференца, когда тот начинал играть Моцарта и других классиков с романтическим вибрато.

— Ужасно! — восклицал он. — Ты сам себя слышишь? Засандалил это крещендо так, как будто симфонию Малера в одиночку тащишь. Окстись, ты же взрослый человек. Небось, скажешь мне сейчас, что и у Моцарта тоже крещендо есть. Есть, боже мой, но оно не ро-ман-ти-че-ское. Уяснил? И акценты на первые доли, конечно, не надо долбить, как детском саду, но, все же, у тебя их будто маловато. Слышал я тут недавно, играли одни “Маленькую ночную серенаду”, ну вот как ты — Сарасате. Начали с piano и вперед пошли до конца фразы на крещендо, при этом с таким легато и распределением смычка, словно блины в масле топят. В общем, учись, Моцарт и иже с ними — наш хлеб насущный. Бюргеры цыганщину плохо понимают, им четыре четверти подай, тонику и доминанту, эту их посконную квадратно-кустовую буржуазию. Буржуазию, понял?

— Да, — повторил Ференц. — Буржуазию. А все же, сейчас много кто так играет. Классиков — романтически. И ничего, живы-здоровы.

— Да, аутентичное исполнительство у нас еще в детских штанишках, только родилось и молока просит. Но ты смотри, Фери, совсем скоро все уже будет. Вспомни хоть Хиндемита, Швайцера. Арнонкура, конечно. В каждом университете появится свой факультет старинной музыки, и тогда такие люди, как ты, знающие, будут очень нужны.

— Но вы же не считаете в самом деле Моцарта квадратно-кустовым?

— Ни в коей мере. Я о другом. А Моцарта каким сыграешь — таким и будет. По моему лично мнению, Моцарт — это вообще как зеркало души. Его испортить очень просто и это будет заметнее, чем в Брамсе.

В одиннадцатом классе Ференц совершил свое последнее крупное воровство, после которого принял твердое решение закончить. По крайней мере, с крупными кражами. Ему предложили работу — поиграть вечером на частном мероприятии. Ференц, особо не думая, согласился. Оказалось же, играть он должен был у графа Адольфа Рейнского — одного из многочисленных потомков Филиппа Вильхельма, графа Пфальц-Нойбурга, по случаю освящения новой капеллы. “Замок” графа, по рассказам, новострой, пристроенный к старой мельнице, находился на подъезде к Зульцбаху.

Путь предстоял неблизкий, но заплатить обещали много, и потом, на осенних каникулах все равно было особо нечем заняться. Ференц уговорил Риго поехать с ним вместе, и они решили особо не торопиться, погулять по Зульцбаху пару дней, потому навалили в чемодан Риго костюмы, сменную одежду и ноты. Ференц прихватил скрипку, и они поехали.

На вокзале их встретили, отвезли на машине в дом. Тот был значительных размеров, старая мельница в этом всем играла роль маленького музея, соединяла новые традиции со старыми, современную архитектуру и уют прошлых столетий. Трехэтажная постройка в форме подковы напоминала собой школу и угнетала одним видом, а в мельницу вела крытая галерея, кокетливо заигрывающая с наблюдателем псевдоантичными канонами.

— Он точно граф или какой-то нувориш? — спросил Риго, сощурившись. — Интересно, а у нас можно купить титул? А то бы я тоже купил — гроссграф Хайнц Грубе. Нормально?

— Не существует такого титула — гроссграф. А если и есть, тебе на него денег не хватит. Разве что на кляйнграфа.

Риго стащил свою шляпу, принялся так рьяно чесать затылок, как будто его атаковали блохи.

— Вот ты скажи, Каас, это что там за ордер такой, типа под коринфский? Ни на что не похоже.

— Это называется зульцбахский ордер. Что, не знал о таком? Он, между прочим, старше, чем Священная Римская империя. Видишь полукружья вокруг капители? Лионские колбаски. А рядом узоры — салат из листьев одуванчика и шкварок. Заарландское народное блюдо — надо уважать. Доктора рекомендуют принимать с рюмкой шнапса.

— Это, наверное, архитектор здешний принимал рюмку шнапса, пока проектировал.

— Может, и нам перепадет сегодня рюмка или две. Только ты не налегай, дед, следи за давлением.

— А ты за варикозом следи, ветеран Первой Мировой. Дай, скрипку возьму, а то что ты таскаешь тяжести.

— Ну что, мальчики, — им на плечи упали две тяжелые, пухлые ладони, с пальцами, похожими на лионские колбаски. — Нравится мой дом?

— Прекрасный дом, — с искренним восторгом отозвался Риго. — Напоминает мою начальную школу, а я туда всегда с удовольствием ходил.

— А о колоннаде что скажешь?

— Такое я тоже где-то уже видал. Когда дедушку навещал.

— Он тоже себе такое отстроил? Похвально.

— Ну типа того. Это на кладбище, чтобы от входа к склепу под дождем не идти.

— Что ж, юморист, если ты и играешь так же задорно, как балбесничаешь, цены тебе не будет.

— Это не я, — заметил Риго. — Это вот его пригласили. А я на фортепиано могу.

— Ну и ладненько.

Ференц думал, что граф Рейнский окажется бОльшим оригиналом, но он выглядел абсолютно обычно, кроме, разве что, закрученных кверху небольших усов.

— Вам уже говорили, — вежливым тоном отметил Ференц, — что у вас поразительное сходство с Эркюлем Пуаро? Не только в усах, я замечу, но еще и во взгляде. Он так и лучится мудростью.

Граф Рейнский посмеялся в усы — то ли с иронией, то ли, искренне восприняв комплимент. Попросил называть его многоуважаемым герром графом, или, для краткости, просто уважаемым герром, махнул рукой в сторону закусок в беседке, сказал чувствовать себя как дома и ушел.

Территория “замка” уже вовсю полнилась людьми. Вечерело, ветер гонял над землей желтеющие листья, как перекати-поле, горели садовые фонари. Этот контраст радостных, празднично одетых людей с шампанским в руках и безлюдных, темных полей вокруг производил странное впечатление. Как светящийся ковчег, прибившийся к единственному выступу, а в роли горы Арарат — пустырь на отшибе. Крест мельницы возвышался над украшенной фонариками беседкой. В главном здании тоже зажглись лампы — туда и обратно сновали люди со стульями, подносами, бутылками вина.

Ференца попросили сыграть что-нибудь у беседки. Он исполнил тот самый каприс, с которым поступал, хотя так напрягаться было не обязательно, сошло бы и что-нибудь попроще. Но публика любила подобные трюки. Помимо Ференца кто только не играл. Еще одна скрипачка, ансамбль духовых, гитарист — все студенты.

Риго таскался где-то по территории — наверное, со своим обычным аппетитом уплетал канапе, объедая всю деревню.

Ближе к наступлению ночи, когда похолодало, все гости и музыканты переместились в дом. Риго обнаружился там у рояля, играл Шопена, и вокруг него уже собирались ценители. Так что Ференц отправился гулять по этажам, благо, везде было светло, многолюдно и никто не обращал на него внимания. Было не продохнуть от гобеленов, портьер, позолоченных кистей для штор и вычурных кресел. А между всем этим стояло видение — хрупкая девушка в коротком платье, такая гармоничная, такая in sich stimmig, что ничто в ней не противоречило самой себе — в отличие от окружающей ее тяжеловесной, угнетающей безвкусицы. Спустя пару лет на обложках журналов появилась Твигги — и тогда Ференц снова вспомнил ее, эту девушку из графского поместья в Зульцбахе — утонченную, большеглазую, с длинными и худыми ногами и руками — немного нескладную, как молодую лань.

Ференц подошел к ней, заговорил. У него всегда получалось это естественно — дело было в том, что в каждую девушку, с которой общался, он был в этот момент влюблен. Она была кокетливой, но немного в своем кокетстве наивной, чем понравилась Ференцу еще больше. Короткая стрижка открывала ее длинную шею — и эта шея, а также обнаженные плечи, покрылись гусиной кожей, когда девушка вывела Ференца из дома на улицу.

— Пойдем, покажу тебе кое-что для своих, — она положила осторожную ладонь на его поясницу и подтолкнула в сторону мельницы.

Ференцу казалось, что эта ладонь, почти невесомая, прожигает его через ткань пиджака насквозь. Щелкнул выключатель, и внутри затхлой мельницы зажглась лампа. Вверху стал виден огромный мельничный вал, под ним — пыльные жернова, деревянные коробки, мешки.

Ференц поцеловал девушку, а она не протестовала, наоборот, ухватила его за лацканы и прижала к стене, ответила ему с таким же жаром, если не с большим. Они стукались друг о друга зубами, неловко соприкасались языками, все не могли найти единый ритм. Наконец, нашли, и Ференц ощутил — да, вот оно, сейчас свершится. И, поскольку у него во внутреннем кармане пиджака лежал презерватив, ему не о чем было волноваться.

Они возились очень долго, а после лежали на его пиджаке и ее платье, все вывалянные в мучной пыли. У девушки Ференц оказался первым, но он справился нормально, все же, хорошо знал, что делает. Он надеялся, что она понимает, о чем просит, и несколько раз ее переспросил. Но, кажется, она хотела именно его, почти вынудила его войти в нее, а он в итоге покорился.

— Нас здесь не найдут? — спросил он.

— Не думаю. Снаружи свет особо не заметен. А если что, ну и пусть.

— Ну, вообще-то, не очень безопасно.

— Ты не показался мне трусом.

— Я и не трус.

После Ференц играл в аккомпанементе Риго “Грозу” из “Времен года” — бюргеры вполне себе жаловали и Вивальди. Граф предложил им переночевать в доме, и Риго хотел откланяться и уехать, а Ференц, пнув его по икре, чтобы замолчал, поспешил согласиться. Он хотел снова найти ту девушку.

Их отвели в просторную комнату со спальниками — там уже было полно молодежи мужского пола.

— Набросали, как собакам, — сказал Риго, кивнув на спальники. — Никакого комфорта, нет уж, полезай в будку и прикрывай замерзшую задницу хвостом. Тьфу ты, а еще граф Рейнский.

— Да какой тебе комфорт, гроссграф, давай, не выделывайся. Сам уже который год спишь на продавленной койке — это будет ничем не хуже. Я пойду, прогуляюсь немного. Если что, не жди меня, засыпай. Баю-бай. Но, прошу, носки не снимай, чтобы вся комната не погибла от химического оружия. Это ведь только у меня на твою вонь уже выработался иммунитет, а другие люди перед тобой совершенно беззащитны.

— Тогда ты, будь добр, в брюках ночуй. Может, когда начнешь портить воздух, эта многострадальная ткань выступит последним рубежом между тобой и окружающим миром, как царь Леонид с его спартанцами против Ксеркса. Нет, я больше скажу, против Пердса.

— Отдыхай, приятель, ты уже не в себе, заговариваешься.

— Что, ничего придумать не можешь? — Риго бросил на него довольный взгляд. — Значит, в этом раунде я победил.

Ференц был не против отдать ему эту победу.

Он нашел девушку на балконе — она, смотря на черный пустырь, пила шампанское.

— Дай и мне попробовать, — попросил Ференц.

Они снова начали целоваться. Она ночевала в отдельной комнате, пригласила его к себе — и там, среди синих теней, начала раздеваться. Они легли подле друг друга, на этот раз — не на пол мельницы, а на мягкий матрас. Ференц гладил ее щеку, свет луны отражался от его колец. Худое, скуластое лицо девушки скрылось почти полностью в его большой ладони.

— Давай еще, — попросила она.

— Да ты что, — Ференц взял ее за подбородок, не торопясь поцеловал. — Тебе же больно будет, не надо.

Но в кармане брюк, лежащих на полу, у него был второй презерватив. А во внешнем кармане пиджака, брошенного на стул — третий. К утру у него не осталось ни одного. Светало. Он выбрался из-под одеяла и чувствовал себя просто прекрасно, оделся и, уже будучи в брюках, прилег обратно, долго лежал с ней рядом, а его губы, руки, весь он — были на ней и в ней. Если бы он перед этим не оделся, точно совершил бы глупость.

— Ты знаешь, что у тебя седая прядь? — она прочертила пальцем его лоб. — Почему?

— Я с ней родился. Это моя метка.

— Чья метка?

— Метка бога. Это однажды он положил мне на голову свою ладонь, когда я еще был с ним рядом, а после отпустил в этот мир.

— Останешься до утра?

— Мне нужно встать, пока еще темно. Поспи пару часов. Сон — это хорошо. А я прогуляюсь.

Дальше он бродил по комнатам, рассматривал все те же кресла, что видел вечером, но теперь они казались ему красивыми. В кладовке, в стеклянном серванте, были разные безделушки, шкатулки, перьевые ручки, расписанные вручную карты. А за сервантом, в неприметном скрипичном футляре — скрипка. Ференц открыл футляр, приподнял пыльную бархатную ткань — словно развернул подарок, раздел женщину — и завороженно погладил лакированную, темно-коричневую деку. Удлиненные эфы, выгнутую подставку и гриф.

На левой стороне деки, над тем местом, где должен был крепиться подбородник, была погрешность — едва заметная более светлая полоса. Совсем как у него самого. Ференц просто больше не мог выпустить эту скрипку из рук. Поиграл пиццикато, пытаясь понять звучание, заглянул внутрь через эфу и увидел душку. Подумал в очередной раз, как было бы славно уменьшиться, стать совсем крошечным, и попасть внутрь — туда, где душка будет казаться исполинской елью, а тыльная сторона деки — небосводом. Туда, где сам Ференц будет внутри себя самого, внутри своего сердца, его желудочков и предсердий, пройдет через его клапаны, и со своей кровью попадет в аорту.

Так что он оставил футляр на месте и забрал скрипку, обернутую в зеленый бархат. В комнате, полной спальников, где духотой прошибало, как нашатырем, тихо открыл футляр, достал свою скрипку и положил в него новую, обрадовался, что она поместилась, потому что новая — хоть его старая и была четырехчетвертной — оказалась немного больше. У нее были более грубые, четко очерченные формы, почти выходящие за рамки футляра — она уже сейчас показала свой характер.

Старую скрипку, так долго служившую ему верой и правдой, Ференц завернул в запасную рубашку и упаковал в чемодан. Он растолкал Риго, сказал, что им нужно выметаться, и даже не обратил внимания на то, что Риго начал ругаться на него бранными словами, повторяя снова и снова: “Ты не в себе? Куда мы сейчас пойдем, пешим ходом через лес с чемоданом в руке?”

Когда они шли по лесу, Ференц понял, что Риго, возможно, был прав. Если пропажа вскроется, первым делом подумают на тех, кто убежал раньше всех. Но ничего не случилось. Через два часа унылой ходьбы по тропе — подальше от основной дороги — они дошли до окраины города. Ференц все это время сам тащил чемодан. Рассвело, и вскоре они сумели поймать попутку до вокзала.

— Ты мне теперь до конца жизни будешь должен, — бурчал Риго, забрасывая в себя стопку бутербродов и заливая цикорий. — Все ноги сбил, голова трещит, никакого удовольствия, так мне еще за это и не заплатили, ведь наняли-то только тебя.

— Не хнычь так, обещаю, отдам должок рано или поздно. Может, спасу твою задницу откуда-нибудь. Считай, открыл у меня депозит.

— Надеюсь, банк не обанкротится до того, как вернет мне этот депозит.

— Надейся, готовь карман. Насыплю тебе туда монет на леденцы.

Скрипка звучала на первый взгляд совершенно обычно, но на второй… нет, на второй в ней что-то менялась, она раскрывалась на концертах так, как не звучала в первые недели занятий под смычком Ференца. Она как будто доносила его голос — именно таким, каким он и был.

Богус только присвистнул, ничего не сказал. Позже Ференц сумел оценить скрипку в безопасном месте, и его уверили, что это Гварнери. А если и нет, то замечательная подделка. Что, впрочем, роли уже не играло. Ференц говорил всем, что скрипка мастеровая, но произвел ее хессенский мастер Бауманн. Неизвестно, был ли такой мастер, но вполне мог быть. А если его спрашивали, каким образом скрипка так хорошо звучит, он говорил: “Это потому, что я на ней играю”. И ведь правда, ни у кого она не звучала бы так, как у него. Не то чтобы он позволял кому-то ее трогать — дал поиграть лишь Богусу, и у Богуса, несмотря на его мастерство, она не пела.

Позже в газетах Ференц увидел фотографию той девушки и прочитал про нее. Она была дочерью графа Рейнского, то есть, комтессой. Таким образом, за одну ночь Ференц украл у герра графа две вещи — и девственность его единственной наследницы, и его совершенно бесценную скрипку.

* * *

Школу они с Риго завершили в один год. Хотели как-то проститься, устроить вечеринку, но решили подождать, пока Ференц не приедет с очередного конкурса. Пригласили даже Миху, в последний год постоянно болтающегося по дирижерским мастер-классам и ассистентским позициям.

В июне Ференц вернулся — а Риго уже исчез. Оставил свой глобус и записку: “Уезжаю уже сейчас. Меня приняли в Майнц, свяжусь с тобой, как буду знать свой точный адрес. Не выбрасывай мой глобус, оставь себе. А старую шляпу я изрезал. Она изжила себя. Твой Р., то есть, Х.”

Но он не связался с ним. Вскоре уехал и Ференц — в Кирхенталь, к педагогу, которому отрекомендовал его Богус. В один из последних вечеров Богус пригласил его в зал, дал боксерские перчатки, дружески с ним побоксировал, хотя Ференц толком ничего и не умел. Они сходили в кино, поели стейк в ресторане, сыграли сонату для двух скрипок Прокофьева.

Уезжая, Ференц столкнулся с Михаэлем Шульманом, мрачно курящим сигарету у заднего входа, бывшего, как обычно, в черном, словно в постоянном трауре.

— И куда же ты едешь? — спросил Шульман. — Дай угадаю — в Берлин?

— Не совсем. Всего лишь в Кирхенталь, это даже тут недалеко.

— Кирхенталь? Неужели в их консерваторию? У меня друг там учился. Да что это я, ты его видел даже. Отец твоего товарища, Эрих Грубе. Приезжал сюда не раз. И что, хорошо там для скрипачей?

— Говорят, что да. Там раньше Антон Франц работал. Скрипач, дирижер — вы, наверное, знаете. Так что там сильная кафедра. И я стипендию смог получить.

— Кирхенталь, — пробормотал Шульман. — Кирхенталь. Может, Миха захочет там учиться.

* * *

Незадолго до этого — после Пасхи — у первоклассников был первый день школы. Они наводнили Нидербрюккен — за плечами тяжелые школьные ранцы, в руках — заполненные сладостями и разной мелочевкой кульки первоклассника.

Ференц подумал, что у него самого никогда не было такого кулька, и в первый класс он не ходил. Так что он соорудил сам себе кулек первокурсника, купил сигарет, жвачек, презервативов, да и сладостей тоже, и в первый день университета с удовольствием выпил в кофейне крепкий кофе, выкурил сигару, а остаток дня провел в бассейне, где плавал дорожку за дорожкой, прыгал с вышек, пока его перед закрытием не попросили на выход.

В общежитии, где у него теперь была своя комната, он включил радио, нашел радиостанцию, передававшую спокойную, расслабляющую фортепианную музыку, и прилег в койку, завязав себе глаза. Подышал глубоко, прислушиваясь к своему телу, повыполнял мыслительные упражнения типа тех, что из йоги. Вспомнил, что еще до того, как девушка в индийском подвале лишила его одного из органов чувств, уже интуитивно подобным пользовался. Даже тогда, когда жил в цирке Дитто. Его тело постоянно болело от упражнений, и он учился напрягать его и расслаблять, отключать восприятие боли, а иногда, наоборот, его включать и учиться ее выдерживать. По-другому было невозможно, если учесть, сколько он тренировался и сколько его били.

Это стало даже приятно — чувствовать боль. Но не в таком духе, как приятен был секс. Приятным было ощущение собственного тела во всех его проявлениях, даже, когда оно ныло, будто по нему проехал поезд. Но и в сексе это помогало — никогда Ференц не сомневался, чего желал, где и как именно он хотел это ощущать.

Через время его нашел Корнелиус, послал за ним в Кирхенталь. Сказал, что продает всем желающим благовония вместе с разноцветными камнями, предложил походить по домам с брошюрой и камнями — за процент.

— Ага, — саркастически согласился Ференц. — Я, студент скрипичного отделения, буду ходить по домам пенсионеров с коробочкой благовоний и камушков. Это вы здорово пошутили.

— Никогда не забывай тех, кто тебе помог, — Корнелиус указал на него пальцем, точно целился из пистолета. — И я тебя знаю — тебе просто нравится подобным заниматься, ты потому и согласишься, не пройдет и минуты.

Он не ошибся. Ференц начал захаживать по списку адресов, заговаривал зубы. Ему даже не хотелось материальной выгоды, просто нравилось вживаться в роль и врать. Но продавцом он был прирожденным — у него с удовольствием покупали.

Тогда же Ференц расширил товарный ряд. Почитав о китайской медицине, вдохновился, стал продавать разные баночки, которые же сам и наполнял разной ерундой и к которым рисовал этикетки. Особой популярностью пользовался экстракт предстательной железы африканского носорога, состоящий по сути из масла, специй и мелко нарезанной салями. По легенде экстракт должен был улучшать потенцию, способствовать омоложению кожи, дарил бОльшую выдержку в постели. Престарелые бюргеры быстро оценили секретное снадобье, даже делились с Ференцем, что “фрау теперь очень довольна”. Вышеупомянутая фрау шестидесяти лет от роду тем временем подносила чай с пирогом, и Ференц очень старался не смотреть семейной паре в глаза, чтобы не представлять себе лишнего.

Ференц обзавелся микроскопом (одолжил из сокровищницы Корнелиуса) и хорошими ножами, а всю подготовительную работу выполнял в резиновых перчатках, как фармацевт. Пытался улучшить рецептуру — из любви к искусству — но пока что масляная смесь была не примечательной на вкус и ничем не пахла.

В университете ему нравилось, он был блестящим учеником и везде успевал. Его даже не раздражал дирижер оркестра Штайнбах — все же, тот был учеником Антона Франца, так что наблюдать за ним было интересно. Тем более, благодаря Цессо Ференц уже привык к тому, что некоторых людей надо просто оставить в покое, не замечать их личное недовольство и воспринимать только их профессиональную сторону.

На второй год приехал Миха. Ошалев от свободы вне всевидящего ока отца, начал набираться во всех пивных как по расписанию, и, если Риго в свое время один-единственный раз тут же научил быть осторожнее, то Шульмана не учило ничего. Он просто не замечал своих ошибок, пока кто-нибудь ему на них не указывал.

И Ференц, пожалев дурака, решил ему на них указать. Походил с ним по трактирам, посмотрел, как Шульман уговаривает одну рюмку за другой, как быстро пьянеет и становится в этом состоянии буйным. Причем это у него выражалось так, что он лез обниматься теперь уже вообще ко всем прохожим, пел, радостно вскрикивал, танцевал. На это было жалко смотреть. Уходил в туалет пивной — Ференц следил за ним — там его рвало, и после Шульман продолжал пить дальше.

Ференц сначала ему не мешал, хотел посмотреть, докуда тот дойдет, и уже перед закрытием выволок едва стоящего на ногах Миху наружу. От того пахло отвратительно, глаза закатывались, он хватался за плечо Ференца и повисал на нем всем весом.

— Боже, Миха, ты же, похоже, в штаны себе наложил. Следи за собой немного.

Тот только слюнявил Ференцу плечо и терся о его куртку щекой, как любвеобильный кот. Ференц притащил его в душевые общежития — там, к счастью, было уже пусто — усадил под душ, включил ледяную воду.

— Давай, друг, раздевайся.

Через десять минут попыток Миха сумел стащить с себя мокрую одежду, при этом тут же попытался вставить голову в штанину. Ференц выкрутил кран на полную мощность, и вода обрушилась Михе на затылок.

— Что, протрезвел немного? Пей.

— Что это?

— Слабительные.

— Да мне не надо. Я уже и так…

— Пей давай.

Миха, поскуливая, проглотил таблетки. Его волосы, тяжелые от воды, облепили все его лицо, он сидел на душевой плитке, маленький и худой — и вдруг начал плакать, обхватив руками себя за плечи.

— Папс меня будет ненавидеть, Каас, — прорыдал он, — ненавидеть. Просто ненавидеть до конца жизни…

Ференц протянул ему мыло — но тот выронил его, и мыло ускользнуло в сторону слива, лежало там под струями утекающей воды.

Ночью Миха начал трезветь, принялся бегать в туалет и жаловался сквозь слезы, что у него в животе режет. Ференц давал ему выпить минералки, проверил даже, не лихорадит ли его и не слишком ли часто бьется сердце. Тогда Миха прижал его ладонь к своей груди — поливая ее горячими слезами, будто расставался с возлюбленной.

— Не оставляй меня одного, — попросил он. — Не оставляй.

— Никто тебя не бросит, не волнуйся.

Утром Ференц снова потащил его в душ — уже трезвого, с такой головной болью, что тот глаз не мог разлепить. Держал под ледяной водой и повторял: “Запомни, запомни, теперь всегда так и будет. Каждый раз так будет, понял?”

У Михи после зуб на зуб не попадал. Ференц замотал его в свое полотенце, оставив снаружи только глаза и нос.

— Шульман, ты сейчас соображаешь?

— Д-да.

— Ну так вот. Запомни навсегда, что я тебя говорю. От алкоголя у тебя начнут трястись руки. Ты не сможешь играть на виолончели, не сможешь дирижировать, никто даже близко не подпустит к пульту дирижера, от которого разит водкой и говном. Ты спустишь свою жизнь в унитаз, за два года станешь маргиналом, начнешь жалеть об этом, но будет уже поздно. Ты разочаруешь отца, понял? — Ференц прошептал это ему в самое ухо. — Потому что он тебя любит и потому что ему будет больно от того, что ты с собой сделал. Ты уяснил? Подтверди.

— Я запомнил, запомнил. Прости, Каас, прости меня за то, что я такой мерзкий…

— Да не у меня прощения проси, дурак, а у самого себя.

В последующие недели и месяцы Ференц наблюдал за ним — и тот, кажется, все понял. По крайней мере, его часто можно было увидеть на кампусе в абсолютно адекватном состоянии — это, если его трезвое состояние в принципе можно было назвать адекватным. Он посещал репетиции оркестра, ходил на дирижерские курсы Штайнбаха, регулярно поднимался на подиум дирижера.

А на третий год, как гром среди ясного неба, объявился Риго. Он повзрослел, сам стал настоящим холеным бюргером, набрал вес — явно не только за инструментом сидел, но и тяжести поднимал, а ел, наверное, одни стейки и яйца. По крайней мере, он больше не выглядел, как кривоватая плоская жердь, выдернутая из забора, а походил, скорее, на боксера. Он был обрит почти налысо, не считая клочка волос на верхней части головы, и Ференц впервые обратил внимание, какой у того объемный затылок — так вот где всегда прятался весь этот мозг и неисчерпаемый запас шуток про члены.

— Вспомни черта, вот и он, — отреагировал Ференц. — Привет, Риго.

— Хайнц, — тот пожал протянутую руку. — Хайнц.

— Хорошо. Что ж ты не писал мне, Хайнц?

— Да сначала не успел. Тогда обустраивался в Майнце, был занят. А потом и звонил в школу, и писал — но упустил тебя, ты уже уехал из Нидербрюккена.

— Как-то это по-мудацки вышло, не находишь?

— Ну, вроде, — согласился Хайнц. — Ты прости. Мне тогда показалось, что ты сам немного от меня устал. Мы ведь под конец просто без конца ругались, как старые супруги. Я подумал, может оно и лучше — начать с чистого листа? Ну и начал. Да как-то не пошло. Сейчас, надеюсь, выйдет лучше. Если ты все еще готов со мной дальше общаться, почту это за честь.

— Почтешь за честь? Ты граф теперь, что ли?

— Ага, кляйнграф, кавалер ордена вонючего носка. Ну, до гроссграфа-то я еще не дорос.

— А может, и дорос.

Они обнялись и похлопали друг друга по спинам.

* * *

Пришли вести — Корнелиус умер. Свою сокровищницу, дом, деньги, “фольксваген-жук” он оставил Ференцу. И, если переоформления дома по завещанию еще нужно было ждать, то все остальное он передал неофициально — а его люди свято исполнили его волю. Ференц забрал самое ценное, включая фигурку чернокожего человечка, в Кирхенталь, начал хранить в чемоданах под кроватью, а за домом договорился, чтобы присмотрели.

Было неожиданно тоскливо присутствовать на похоронах Корнелиуса. Тот тоже оказался католиком, лежал в гробу в шикарном костюме, с четками и золотым кольцом на пальце, с часами на цепочке, что всегда носил при жизни, с уложенными бриолином волосами с проседью. Его протезы тоже были при нем — не облаченные в туфли, потому что при жизни он никогда туфлей не носил.

После слов священника поднялся один из гостей в черном костюме.

— Ну что же ты, мальчишка, — обратился он к Ференцу. — Сыграй в память о нем мелодию-другую.

Ференц сыграл — на старой скрипке, подарке Корнелиуса.

Дальше они выпивали.

— Прах к праху, — сказал один и опрокинул рюмку.

— Прах к праху, — повторили все.

* * *

Почти сразу в Кирхентале Хайнц женился — и вот уж от кого Ференц не ожидал такой прыти. Он выбрал себе подходящую девушку — такую пышущую здоровьем красотку с румянцем на щеках, как с гитлеровских плакатов о чистоте расы, и вместе они вполне могли бы позировать для очередного такого плаката — светловолосый парень с честным взглядом, его скромная и примерная супруга с длинной косой, их трое детей, все такого же устройства — как арийский конструктор, — и надпись: “Партия защищает народное сообщество”.

Хайнц превратился в полнейшего записного дурачка, расцвел, как майская роза, и Ференц даже начал бояться, что его возлюбленная облапошит его, оставит с разбитым сердцем. Все же, Хайнц вполне мог считаться завидным женихом с его обустроенным, мелкобуржуазным образом жизни, с тем, что он не преподносил никому никаких сюрпризов. В целом о нем быстро распространились слухи, что он всегда сдерживает обещания и помогает безвозмездно. Может, Биргит Хольбайн лишь это и надо было. Вот только обещание, данное Ференцу, Хайнц не сдержал, не дождался его в Нидербрюккене, чтобы проститься. Маленький сукин сын.

Ференц проверил эту Биргит, даже попросил помощи знакомых — так ему хотелось против всей логики доказать другу, что он полезный, что нечего было так быстро сбрасывать его со счетов.

О ней было почти ничего неизвестно. Выяснилось лишь, что она росла в монастыре и тогда ее звали Биргит Кройцер. Но Хайнц, наверняка, это знал и так.

Свадьба прошла без особенностей. Хайнц с удовольствием принял на себя роль мужа, и в будущем во внеучебное время его редко можно было увидеть без молодой жены. Он даже забросил дружеское общение, не вылезал из своего гнездышка за Овечьей горой. Ференц понял, что не зря называл его дроздом — дрозды славились своим агрессивным брачным поведением, брачный сезон у них как раз начинался в феврале — они привлекали самку громким пением, бегали перед ней, распушив перья, участвовали в обустройстве гнезда, поставляя ветки. И, вроде, даже создавали только одну пару на всю жизнь. Или до тех пор, пока один из дроздов в паре не умирал.

Пока Ференц помогал другу вывозить вещи Биргит, он познакомился с ее приятельницей — Кларой Бирнбаум — и после того, как новоиспеченная Хольбайн-Грубе переехала, начал захаживать к Кларе, обводя вокруг пальца коменданта.

Он бы обманул, если бы сказал, что это начиналось с чего-то, кроме секса. Но секс был хорошим, таким хорошим, что Ференц вскоре начал снимать для них отель — чтобы не думать о товарках Клары в соседних комнатах и не скрываться, как подростки от родителей. В отель он вписывал их как супругов Бауманн — ведь иначе получить ключ было невозможно — и никто никогда не проверял их паспорта.

В номере они снимали фальшивые кольца, и Ференц просто выпадал из жизни на ночь или на целые сутки — Клара истощала и его тело, и душу. После он был опустевший, потный, слепой, его не держали ноги. Его тело было в порезах или следах от горячего воска. От долгого времени в повязке для глаз он совсем не мог воспринимать солнечный свет. Бывало, Клара расцарапывала его и так многое претерпевшую спину ногтями, порола по тем местам, до которых даже никто никогда не дотрагивался, выворачивала его наизнанку, выдаивала, пока он уже не умолял ее прекратить. Но она знала хорошо, когда он этого действительно просил, а когда просто так говорил, и обычно никогда не прекращала.

После она наполняла ему горячую ванну, в которой отмокал, перекрученный, как выжатая досуха, отмывшая все поверхности половая тряпка. Клара смазывала его шрамы, делала ему массаж, успокаивала и приводила обратно в нормальное состояние — из того, в котором он находился, только когда, наверное, был еще совсем маленьким мальчиком — до Дитто. Только тогда, и сейчас — рядом с Кларой.

— Мне дорого это, — шептала она ему, гладя по голове. — Что ты мне открываешься. Я это доверие не предам.

И он ей верил.

А потом он как-то сказал ей:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, Клара, так, как я люблю свою жизнь, музыку и скрипку. Ты теперь в моем сердце — и оно от этого изнутри горит.

Говоря это, он знал, что так и было. Это отличалось от того, что происходило с другими девушками. Потому что после секса — когда другие обычно уходили — Клара оставалась с Ференцем. Они спускались в ресторан перекусить, со смехом кормили друг друга с рук кусочками бутербродов, делились подробностями жизни — и Ференц понял, что у Клары была тяжелая жизнь, ничем не легче, чем у него. От этого Клара еще больше его восхищала — тем, что не позволила этому себя запятнать, что осталась такой же ласковой, спокойной, рассудительной, что умела заботиться и умела любить.

Потому, когда она в очередной раз брала его — сидя на его бедрах, сжимая его своим утонченным, горячим телом — она взял ее за щеки, любуясь тем, какой она кажется маленькой в его руках, и сказал: “Выходи за меня. Бери мое сердце, мою душу, мой член. Оно все — твое уже давно. Пользуйся этим, как хочешь. Можешь даже разбить мне сердце, если потом сложишь его, поцелуешь и вернешь на место своей нежной рукой”.

Она оперлась ладонью на его грудь — так, что ему стало немного больно, но он не протестовал. Наклонилась, боднула его лицо своим, будто метила, как львица.

— Это все, конечно, хорошо, Ферко, и спасибо за то, что ты мне это предлагаешь. Но давай подождем. Ты скажешь мне что угодно, пока ты такой, как сейчас. Я хочу знать, что это у тебя серьезно, хочу проверить тебя временем. Ты понял? Ты слышишь, что я говорю?

— Да, да, — он зажмурился, пот застилал его глаза. — Я понял, делай все, что хочешь, я твой, твой, навсегда твой.

Он позже вставил себе серьгу в ухо, нашел человека, проколовшего ему соски, как коренному индейцу Северной Америки, и увидел, как от этого зажглись глаза Клары. Они долго ждали, пока проколы заживут, и не решались их трогать. Но наконец этот момент настал, и Ференц в ту ночь выплакал все слезы, что у него были — а после вылакал одну за другой две бутылки содовой, которые Клара ему принесла.

Кларе нравилось, что он ходил в кожаной куртке, что хорошо двигался, что без проблем имитировал хоть Элвиса, хоть Хосе Греко.

— Ты — просто бриллиант, — сказала она. — И каждая твоя грань красива чем-то своим. Мир сделал тебя человеком искусства, а сам ты сделал себя моим человеком, подарил мне этот бриллиант. А я умею с подаренным обращаться с заботой.

В этот раз она намотала его волосы себе на кулак, включая седую прядь, и целовала до исступления, а он ей, конечно, не только позволял, но и этим наслаждался.

Клара начала помогать ему с тем пойлом, что он продавал. Ее исключительно развлекла история про экстракт носорожьей простаты, она одну за другой вносила идеи по улучшению дизайна этикетки и рецептуры, сказала, что масло должно вонять намного противнее — ведь все на свете считают, что горькие лекарства помогают лучше безвкусных — и вскоре уже от экстракта носорога несло так, что его нельзя было открыть не поморщившись. Клара с ее художественным талантом оформляла этикетки намного красивее, чем сам Ференц, рисовала миниатюрных голубых носорогов, также предложила разработать второе лекарство — в противовес экстракту простаты — направленное на женскую аудиторию.

— Так что, ты думаешь, это может быть носорожья матка?

— Скучно, — Клара со смехом сморщила нос. — Давай лучше матку гиены, у них, кажется, больше одного детеныша в помете. То есть, можно напирать на их животную сексуальность и плодовитость.

— Это у тебя — животная сексуальность, — Ференц полез к ней целоваться, но она оттолкнула его.

— Сосредоточься. Вообще мне жалко подвергать этому женщин, которые и так от своих носорогов много терпят, но лекарство, все же, безвредное, и меня очень развлекает сама идея. Плюс, нельзя же оставлять без помощи целых пятьдесят процентов населения. Логично?

— Логично, — с готовностью подтвердил Ференц.

— Тогда вот, начнем над этим работать. Скорее всего, почтенные отцы семейства сами начнут покупать это и подливать своим женам. Бог с ними, если они хоть на одну десятую такие хорошие любовники, как ты, может, и не все так плохо. Когда будешь продавать, скажи им, пусть потрудятся немного, без этого лекарство не работает.

— Как потрудятся? Языком, что ли?

— Да хоть чем. Ты же знаешь, в старшем поколении некоторые друг друга даже не целуют. Это грустно как-то. Вот и проведи им сексуальный ликбез.

— Так что, я теперь типа проповедника?

— Именно. Проповедник Каас, попечитель телес и душ, добрый пастырь своих упитанных, состоятельных овец.

— Иди и ты сюда, моя овечка, присядь к преподобному Каасу на колени.

— Я и не овечка вовсе, Ференц.

Зря он это сказал — потому что колени он в этот раз стер до крови.

* * *

За всем этим — и за скрипкой — Ференц упустил кое-что, за чем, в принципе, и не обязан был следить. Но лучше бы следил. Потому что прямо перед новым годом он нашел на горе кровь Риго, Хайнца Грубе, расплескавшуюся по белому снегу, как будто кто-то опрокинул бокал с вином. Ференц ни на секунду не сомневался, что это была кровь. Он просто чувствовал — между ним и Хайнцем существовала связь, может быть, даже более крепкая, чем между Хайнцем и его женой — ведь они столько лет близко дружили. Кто-то воспользовался его честностью, его прозрачным, как горный ручей, взглядом, толкнул его, замутил его воду. С легкостью разбил на части — и Хайнц тут же треснул, как хрусталь, ведь он, сменив личину мальчика на взрослую и оставив школу-интернат позади, больше и не ждал, что с ним могут так обойтись.

Он думал, что наказания бывают только справедливыми, на его условиях, как с Шульманом, по его подростковым схемам, которые он сочинял в Нидербрюккене. Что в худшем случае его отчитают перед директором, а потом он залечит раны на заднице и, оправившись, пойдет дальше как ни в чем не бывало. А если на него кто и нападет со спины, то Хайнц просто отлупит его, как лупил своих одногодок. Но это оказалось не так.

Жена Хайнца была перед этим всем совершенно беззащитной — она выглядела, как девочка с растрепанными волосами, поднятая родителями среди ночи из постели. Сжимала и разжимала ладони, комкая лацканы своего длинного пальто, дышала так поверхностно, что еще немного и упала бы в обморок.

Ференц нашел три окурка у “Шафбергшпитце”, внимательно осмотрел их, проверил состояние фильтров. Курило трое, но никто из них не был Хайнцем. Тот не скуривал свои сигареты настолько сильно — у него в последний год появилась богемная привычка докуривать их до половины, сминать в пальцах и выбрасывать. Видимо, он зарабатывал слишком много честных денег. А вот целая, чуть опаленная сигарета у кустов вполне могла быть и его — может, Ференцу это и мерещилось, но она как будто даже пахла его парфюмом. Наверное, как сказал бы сам Хайнц, это было wishful thinking.

А вот полустертый, нарисованный карандашом на упаковке от сигарет носок не был wishful thinking. Носок нарисовал Ференц — коробка была из тех, что он подарил Хайнцу на рождество. И светлый волос в снегу точно был волосом Хайнца — Ференц быстро спрятал его в карман, боясь, что Биргит Грубе это увидит.

Он уже знал, что это нехорошо — водить ее за нос, заставлять верить, что все еще, может, образуется, и Хайнц вернется. Это было просто ужасно, абсолютно предательское поведение, и все же он не мог ей сказать. Вдруг это ей как-то поможет — понадеяться немного, свыкнуться с мыслью, что она осталась одна. Если бы Клара умерла, Ференц бы, наверное, хотел, чтобы его тоже поберегли, не вываливали на него все одним днем. Хотя, может, жить в незнании было еще хуже.

В тот день Ференц пришел к Кларе и крепко прижал ее к себе. Держал в объятиях, не хотел отпускать, и ему было плохо от мысли, что кто-то может таким вот образом отнять у него самое дорогое. Просто отнять, а полиция даже не почешется, и никому не будет никакого дела, кроме парочки самых близких людей.

— Что с тобой, Ферко? — спросила Клара.

Ференц ей рассказал. Лег головой на ее колени, вжавшись лицом ей в живот, и попросил поиграть для него на флейте. И она играла — пронзительную барочную мелодию, резавшую все его внутренности на части.

— Бах? — спросил он.

— Да, партита. Аллеманда. В ля миноре.

— Я слышу, что в ля миноре.

— Конечно, ты слышишь, — она погладила его по затылку и продолжила играть.

* * *

Ференц сложил в глобус две фигурки — ту, что подарил ему Хайнц, и ту, что ему досталась от Корнелиуса. Первая была с ним намного дольше, и он не удержался, перекрестился и коротко прижал ее к губам. К фигуркам он положил волос Хайнца, его последнюю сигарету, хотел положить и записку, оставленную ему на прощание в Нидербрюккене, но не смог, сохранил ее для себя. Перевязал глобус веревкой, положил в мешок с камнями и завязал. Ночью одолжил весельную лодку — без разрешения, разумеется, — и вывел ее подальше от берега. От реки шел холод, слышен был плеск воды о борт, лодка едва заметно поднималась и опускалась — в ритме дыхания.

Ференц затопил мешок в середине Рейна, почувствовал, как тот намок и легко ушел ко дну. Это ощущалось, как оставлять человека в открытом море — уже мертвого, но которого все еще держишь на плаву из последних сил. Секунда — и его забирают волны. Ференцу казалось, что где-то здесь находится и сам Хайнц — прямо над набережной возвышалась облезшая, в черных силуэтах деревьев Овечья гора. Куда его еще было прятать — или закопать в снег, или бросить в воду.

Ференц прочитал молитву, убрал иконку матери обратно во внутренний карман пальто. “И да сияет им свет вечный” — а какой здесь свет вечный, когда вокруг ночь? Сидя на дне лодки, он смотрел на обшарпанный серый диск луны и пытался там что-то разглядеть.

— Я все же не смог выполнить свое обещание, — прошептал он сам себе. — Я пообещал спасти тебя, если понадобится, но этого не сделал. Не вернул твой депозит. Вот и все. Вот такой из меня друг. Никудышный. Ты уж прости меня. Я прослежу, чтобы твоя жена была в порядке, и постараюсь найти тех, кто это сделал. Обещаю тебе.

.

.

________________________________________________________________________________

Авторские попытки прокомментировать цитату Богуса об исполнении музыки:

Музыка классицизма (Моцарт, Бетховен, Гайдн) и романтизма исполняется различным образом (с разной техникой, вибрато, распределением смычка и т.д.). Но долгое время было принято исполнять абсолютно любую музыку, в том числе Венских классиков, с романтической техникой — с широкими музыкальными жестами и крупным вибрато. Только в середине двадцатого века началось медленное возрождение “аутентичного исполнительства”, появились музыковеды и исполнители, изучающие старинные техники. Стали создаваться оркестры с барочными инструментами, которые использовались во времена классицизма и у которых было иное звучание в отличие от современных инструментов.

in sich stimmig (нем.) — цельная, гармоничная, буквальный перевод: непротиворечивая внутри себя самой.

wishful thinking (англ.) — принятие желаемого за действительное, самообман.