Происхождение | Genesis (джен)

Третье января 1992 года. Праздничная суета, которая едва коснулась серых, продуваемых всеми ветрами улиц Читем Хилл, окончательно сошла на нет. Она оставила после себя лишь горы мусора, переполненные баки и еще более мрачное, тяжелое похмелье у моих соседей по общежитию. Воздух в коридорах стоял спертый, пропитанный запахом перегара, прокисшего пива и дешевых сигарет. Казалось, само время здесь замедлилось, погрузив здание в состояние тягучей, болезненной дремоты.

Но для меня это было идеально. Мои дни давно превратились в идеально отлаженный, безупречно работающий механизм. Работа на складе стала чем-то вроде динамической медитации, монотонным ритуалом, в котором закалялась не только плоть, но и дух. Я был незаметен, как мышь, исполнителен, как автомат, и демонстрировал такую выработку, что Гриффитс, дважды выписывал мне премию за «ударный труд».

Коллеги только качали головами, удивляясь моей неестественной выносливости. Они не могли взять в толк, как этот щуплый парень без единой жалобы ворочает многочасовые смены, таская мешки с фасолью, цементом и сахаром так, будто назавтра наступает конец света.

— Эй, приятель, — окликнул меня как-то Джеймс, вытирая пот со лба грязным рукавом, пока я вскрывал очередной контейнер. — Ты случаем не сидишь на какой-то химии? Амфетамины? Крэк? Честное слово, ты пугаешь меня своей энергией. Так нельзя, сгоришь ведь.

Я лишь криво усмехнулся в ответ и пожал плечами.

— Просто хороший сон и овсянка по утрам, Джеймс. Попробуй как-нибудь.

— Овсянка, как же, — фыркнул он, отходя к своему погрузчику. — Скажи, что не женат и все тут.

Пока мои руки механически таскали грузы, пока спина сгибалась под весом очередного тюка, моё ядро работало на полную мощность. Это была не просто физическая работа. Я гонял энергию по каналам своего тела, словно кузнец, раздувающий меха. Каждое движение было частью цикла, каждое сокращение мышц отзывалось вибрацией в магическом центре, укрепляя мою оболочку изнутри. Теперь точно было ясно, что циркуляция маны делала меня здоровее. Я чувствовал, как с каждым днем тело становится чуть более выносливым, чуть более устойчивым к усталости, как мана пропитывает кости и сухожилия.

Также закупался в лавке мадам Хизерс. Эта женщина смотрела на меня с каждой встречей всё более изучающе. В её глазах все больше появлялась доля профессионального уважения.

На этот раз мой выбор пал на еще один сборник чар, потрепанный томик в кожаном переплете, а также начальные труды по спеллометрии. Спеллометрия была той самой магической математикой, алгеброй волеизъявления чар. Она шла у меня неплохо, но, положа руку на сердце, могло быть и лучше. Память прошлой жизни очень часто выручала, позволяя схватывать сложные концепции на лету, минуя годы зубрежки, свойственные обычным студентам. Я быстро разбирал темы, которые для другого мага стали бы камнем преткновения: векторы приложения силы, коэффициенты рассеивания, парадоксы устойчивости чар. Всё это ложилось в голову ровными рядами, формируя прочный фундамент.

Практика чар тоже приносила свои щедрые плоды. В первую очередь, конечно, Репаро. Эпопея с нашим многострадальным лифтом, который стоял мертвым грузом уже неделю, завершилась моей маленькой, но важной победой. Я дождался ночи, когда даже последние пьяницы угомонились, и прошел к лифту. Я аккуратно, тончайшей иглой магии, пустил импульс Репаро, охватывая по моим ощущениям и лифт и машинный блок с подъемными механизмами. Теория о том, что разовое заклинание не воздействует на технику так пагубно, как постоянное фоновое излучение магии, оказалась верна. Магия скользнула по металлу, не задерживаясь и не вызывая отторжения, шестерни мягко встали на место, трещины затянулись. Лифт ожил. Наутро удивлению Бэгшот и жильцов не было предела. Они радовались, словно дети, увидевшие приезд цирка-шапито к ним в город. Это было приятно, но настоящий триумф ждал меня впереди.

Следующим и, без преувеличения, главным моим достижением на этом этапе стало Дезиллюминационное заклинание. О, сколько бессонных ночей было проведено в попытках обуздать эту неуловимую магию! В спеллометрическом разборе чары были очень сложными. Главная задача оказалась в том, что колбочки в глазу тоже становились прозрачными и также пропускали свет, и чтобы не становиться слепым, в плетение было добавлено несколько специфических модулей. Один из них отвечал за избирательное преломление лучей на сетчатке, он позволял глазу продолжать функционировать, несмотря на прозрачность тканей. Второй модуль компенсировал рассеивание света в хрусталике, который в обычном состоянии фокусирует изображение, а в прозрачном просто пропускал бы свет насквозь, не создавая картинки. Третий модуль был самым загадочным: он создавал микроскопические колебания в прозрачных тканях, которые каким-то образом улавливали свет и передавали информацию в мозг. Я не до конца понял физику этого процесса, но это работало, и этого было достаточно. После нескольких десятков попыток я наконец научился заставлять свет проходить сквозь моё тело. Я стоял в центре своей комнаты, произнес заклинание и моё отражение в темном окне исчезло. Просто растворилось, как будто его никогда и не было. Я поднял руку и посмотрел на то место, где она должна была находиться. Ничего. Полная прозрачность. Хотя и оставалось едва заметное искажение в воздухе, если активно двигаться. Оно напоминало марево над горячим асфальтом в летний день: легкое дрожание контуров, которое можно было заметить, только если специально вглядываться. В статичном положении я был совершенно невидим. Это колоссально расширяло мою автономию. Я мог проходить где угодно, наблюдать за чем угодно и оставаться незамеченным, пока не начну делать резких движений.

Ядро к этому моменту выросло настолько, что по плотности магического наполнения я, пожалуй, мог сравниться с магами сегмента так «ниже среднего». Но здесь скрывался принципиальный и очень важный нюанс, предмет моей гордости: благодаря контролю я не тратил ни одной лишней капли маны. Где обычный волшебник, махая палочкой, как дубиной, выплескивал бы энергию ведрами, распыляя её в пространство, я подавал её тонкой иглой. В итоге моя невидимость могла держаться более двух часов подряд, не вызывая даже легкого головокружения или носового кровотечения, что было обычным делом для многих взрослых магов, рискнувших на длительное применение Дезиллюминационных чар, о чем, кстати, предупреждалось в «Компендиуме».

Я тренировался во всём, превращая свое убогое жилище в испытательный полигон. Мой старый будильник после одного «Репаро» засиял так, словно его только что привезли с завода в Швейцарии. Шестеренки блестели, даже глубокая царапина на стекле исчезла бесследно, хотя я специально не фокусировался на ней, магия сама «додумала» восстановить целостность предмета в его идеальном состоянии. Тем же Репаро я обновил отставшие, покрытые желтыми разводами обои, укрепил расшатанный стул, который до этого грозил развалиться подо мной в самый неподходящий момент, привел в порядок железную кровать, избавив её от мерзкого скрипа, и даже газовую плиту, старую, как мир, начистил до состояния, при котором можно было смотреться в дверцу духовки, как в зеркало. Я делал всё это тщательно, словно сапер, контролируя каждый импульс, чтобы чары или поле моей остаточной магии случайно не задело электропроводку или распределительную коробку в углу. Короткое замыкание с пожаром на весь дом мне были совершенно не нужны. Санузел, который раньше вызывал лишь брезгливость, теперь сиял чистотой: кафель стал белым, краны перестали подтекать, и даже зеркало лишилось своего мутного налета.

Когда же мне было откровенно лень возиться с уборкой и мытьем посуды, я пользовался «Джеминио». Сотворить копию тарелки, а затем развеять её вместе с остатками еды было особым видом удовольствия. Копия существовала около сорока минут, чего вполне хватало для приема пищи. Иногда в голову лезли кое-какие, прохиндейские я бы сказал, мыслишки. А что, если наколдовать копию пачки банкнот? Сорока минут хватит, чтобы обменять их на товар и скрыться. А если скармливать их банкомату? Эти мысли были липкими и соблазнительными. Я сидел в тишине своей комнаты, глядя на копию пятифунтовой купюры, которую создал ради эксперимента. Она выглядела идеально, но я знал, что она мираж. Я быстро отсек этот соблазн, сжав волю в кулак. Копии были нестабильны по своей природе, заклинание развеялось бы, оставив продавца с горсткой пустоты в кассе. Жульничать ради материальной выгоды, имея перед собой такие грандиозные перспективы, было попросту нелогично и мелко. Магия должна была служить более высоким целям, хотя, признаться честно, финансовый вопрос стоял передо мной по-прежнему остро, требуя немедленного решения. Что ж, оставлю вариант с банкоматом как аварийный.

Чтобы раздобыть реальные средства, я решил применить свои навыки на практике. Долго ломать голову над моральной стороной дела не пришлось. Идеальной целью виделись «общаки» местных банд, что контролировали потоки наркотиков в Мосс-Сайде. Эти капиталы были нажиты на крови, грабежах и человеческих слабостях. Полиция Манчестера сейчас была слишком занята уличными беспорядками, вспыхивающими то тут, то там, и вечной войной с футбольными фанатами, чтобы всерьез расследовать пропажу грязных денег у дилеров, если, конечно, представить реальной анекдотичную ситуацию, в которой бандюки придут к констеблям с заявлением о том, что их деньги из наркопритона кто-то умыкнул.

Моим новым полигоном для отработки навыков, которые не потерпели бы свидетелей, стала заброшенная текстильная фабрика на самой окраине промышленной зоны Траффорд Парк. Это было грандиозное, угрюмое место, расположенное относительно недалеко от моей работы. Огромный пустой цех с зияющими провалами выбитых окон, сквозь которые свистел ледяной январский ветер. Внутри царил хаос из остатков ржавых ткацких станков, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Пахло сыростью, металлом и запустением. Здесь я мог шуметь, крушить и колдовать, не боясь разнести чужие квартиры.

Пару раз за время моих тренировок сюда наведывались бобби. Констебли в своих тяжелых ботинках и нелепых высоких шлемах проверяли здание после звонков бдительных горожан. Людей, видимо, пугали странные вспышки света в ночи и глухие звуки ударов, доносящиеся с территории фабрики. Но моя невидимость решала все проблемы. Я мог стоять в паре метров от патрульного, затаив дыхание, и наблюдать, как он водит фонариком по темным углам. Они просто проходили мимо, бормоча ругательства на холод, и уходили ни с чем после бесплодных поисков. Лишь однажды один из них, молодой рыжий парень с испуганными глазами, замер прямо напротив меня. Его фонарик уперся в мою грудь, но луч прошел насквозь, не выхватив ни силуэта. «Тут пусто, Фрэнк, одни крысы», — пробормотал он, и они удалились, а я выдохнул.

Однако риск обнаружения по звуку оставался критическим фактором. Шум шагов по битому бетону, скрип гравия, случайный лязг задетого металла: всё это могло выдать меня с головой. Мне позарез нужны были чары поглощения шума. Я ожидал бы найти такое заклинание в гипотетических книгах для шпионов или воров, если бы такие вообще существовали в магическом мире. Но неожиданно, к своему огромному удивлению, я нашел то, что искал, в новом сборнике чар, купленном у мадам Хизерс. Это был толстый том, посвященный бытовой и прикладной магии, и там, в разделе «Садоводство и уход за редкими растениями», я наткнулся на него. Заклинание «Vadimutum». Оно использовалось узкоспециализированными травологами при уходе за Арахновыми яблонями. Описание гласило, что эти полуживые, плотоядные деревья обладают скверным, агрессивным нравом и впадают в неистовство от любого резкого шороха или громкого звука, буквально забивая садовода своими ветвями-щупальцами насмерть. Чтобы работать рядом с ними, волшебники и создали «Вэдимутум» — заклятие, окутывающее человека коконом тишины.

Я стоял посреди цеха в тот самый день, третьего января, чувствуя, как ледяной ветер беспрепятственно гуляет между остовами станков, заставляя старые железные листы жалобно стонать. Настройка на заклинание была медитативной и заняла около часа. Я сидел на корточках, прислонившись спиной к ржавому прессу, и пропускал через себя ману, калибруя её под новую частоту. Три часа до этого я без остатка потратил на Конфундус. Заклятие замешательства, которое наконец-то поддалось моему неослабевающему упрямому давлению.

Я медленно поднялся, разминая затекшие ноги. Цех был наполнен звуками: где-то капала вода, скрипела ржавая петля, под потолком хлопали крыльями голуби. Я медленно провел палочкой сверху вниз, начиная от макушки и заканчивая коленями, словно застегивал невидимую молнию на плотном защитном костюме. Затем легко, почти невесомо постучал кончиком палочки по своим бедрам.

— Vadimutum, — произнес я негромко, но с предельной четкостью, ясно представляя, как звуковые волны, словно мухи, вязнут в густом, вязком, невидимом киселе, который обволакивает мое тело.

Сначала показалось, что ничего не произошло. Это было обманчивое ощущение. Я сделал шаг. Звук тяжелого ботинка по бетонному полу донесся до моих ушей, но он был каким-то... ватным. Он не звенел, не отражался эхом от высоких стен, а словно застревал в вате, не долетая и метра. Казалось, я нахожусь под толщей воды или в очень плотном тумане. Я пощелкал пальцами прямо у лица. Звук был, но еле слышный.

Нужна объективная проверка. Сбросил чары «Финитой», и чувство открытости и уязвимости вернулось вместе с ворвавшимся в уши шумом. Я быстро подошел к своему старому рюкзаку, который предусмотрительно отложил подальше, к дальней стене, к покосившемуся столу. Это было мое железное правило: во время интенсивной работы с чарами электроника должна находиться как можно дальше, чтобы мое мана-поле или излучение от чар не превратило дорогостоящий прибор в бесполезный кусок пластика и кремния. Я расстегнул молнию и извлек недорогой, но надежный диктофон "Sony", который купил специально для этих полевых испытаний. Маленькая кассета внутри была девственно чиста.

Я включил запись, щелкнув красной клавишей. Маленькое окошко засветилось, катушка начала медленно вращаться. Я поставил диктофон на ржавый металлический стол, отошел на десять футов, отмеряя шаги, и снова набросил на себя чары бесшумности. Теперь меня окружал кокон неестественной тишины.

Мой взгляд упал на приготовленный реквизит: широкий лист ржавого кровельного железа, лежащий на полу, и увесистый кусок кирпича, расколотого пополам.

Я наклонился, поднял холодный, тяжелый обломок и, замахнувшись со всей силы, которую только могло дать мое усиленное магией тело, резко ударил им в центр металлического листа.

Это было поразительное ощущение. Я ожидал жуткого лязга, который оглушил бы меня даже сквозь чары. Вместо этого удар отозвался лишь глухим, едва различимым хлопком, словно кто-то уронил тяжелую бархатную подушку на пушистый ковер. Звук родился и умер мгновенно, поглощенный магическим полем. Я ударил еще раз, но уже без напряжённого ожидания. Тишина.

С чувством глубокого удовлетворения я подошел к рюкзаку, сбросил чары и нажал на клавишу «Stop». В наступившей обычной тишине цеха я перемотал пленку назад, до упора, и нажал «Play».

Из динамика послышалось шипение. Затем далекий, приглушенный расстоянием гул городских магистралей, доносящийся сквозь разбитые окна. Завывание ледяного январского ветра, гуляющего в пустых проемах, его заунывная песня. И больше ничего. Никакого лязга металла, никакого грохота удара, никакого эха. Лишь безмятежный индустриальный пейзаж на заднем плане. Чары работали идеально, превосходя все мои самые смелые ожидания. Я перемотал запись и прослушал снова, боясь поверить в свою удачу. Да, тишина была совершенной.

— Великолепно, — проговорил я сам себе, и мой голос, не скованный чарами, разнесся по пустому цеху.

Теперь мой теневой арсенал был полон. У меня были четыре столпа, на которых держалась концепция идеального проникновения. Дезиллюминационное заклинание, чтобы войти незаметно. «Вэдимутум», чтобы двигаться бесшумно, не оставляя акустического следа. Конфундус, чтобы сбить с толку любого нежелательного свидетеля, который случайно окажется на пути, заставив его забыть о том, что он вообще кого-то видел. И, наконец, Ступефай, как последний, неопровержимый аргумент в споре, который нельзя разрешить словами.

Я аккуратно собрал вещи: убрал диктофон в защитный футляр, проверил крепления на рюкзаке. Медленно, с наслаждением вдыхая холодный, колючий воздух, я чувствовал, как внутри разгорается азарт хищника. Не чувство жадности. Это было предвкушение проверки своих способностей в реальном, живом деле.

Я уже присмотрел пару «злачных мест» в районе Мосс-Сайд, о которых вполголоса говорили даже мои коллеги по складу, где часто собирались сомнительные элементы общества.

Моя магическая практика требовала постоянных и всё более серьезных инвестиций. И я собирался получить финансирование у тех, кто меньше всего заслуживал обладать этими средствами. Да-да, я высокомерный ублюдок с избирательной моралью, по всему так выходит. И что?

Ладно, пора заняться инкассацией.