Происхождение | Genesis (джен)

Обратный путь до общежития я проделал спокойно. Ноги машинально несли меня по разбитым тротуарам Читем Хилл, мимо тёмных витрин заколоченных лавок, мимо мусорных баков и редких фонарей, чей желтоватый свет едва пробивал влажную морось. Я не оглядывался, но каждую секунду оставался настороже, прислушиваясь к шагам за спиной. Аналитически я понимал, что совершенно некому преследовать меня, но все же часть разума, не знавшая магию в той жизни, требовала все же быть настороже. Убедившись, что хвоста нет, я нырнул в знакомый подъезд, поднялся с помощью починенного мной лифта и, наконец, переступил порог своей комнаты. Замок щёлкнул, задвижка вошла в паз, и лишь тогда я позволил себе выдохнуть. Медленно, протяжно, сбрасывая напряжение, накопившееся за день.

Я прислонился спиной к двери и на несколько секунд закрыл глаза. Адреналин всё ещё покалывал кончики пальцев, сердце билось чуть быстрее обычного. В такие моменты обостряется восприятие: слышал, как гудит старая водопроводная труба в стене, как кто-то на этаже гремит посудой, и как ветер завывает в дворе. Но главным сейчас был вес небольшого кожаного мешочка во внутреннем кармане куртки.

Я отлепился от двери, включил освещение и вытащил мешочек. Он выглядел до смешного невзрачно: потрескавшаяся коричневая кожа, стянутая сыромятным шнурком. Никто бы не догадался, что внутри хранится целое состояние. Я растянул горловину, поднёс мешочек к кровати и начал вытряхивать содержимое прямо на нее. Пачки денег, перетянутые резинками, небрежно скомканные, частично рассыпавшиеся, глухо зашлёпали по ткани, образуя внушительную кучу. Показалось, что запахло чьими-то грязными руками.

Я сел на край кровати и несколько секунд просто смотрел на это зрелище. В тусклом свете лампы купюры отливали тусклой зеленью, синевой и коричневатыми тонами. Это не было похоже на деньги из банкомата. На чистые, хрустящие, пахнущие типографской краской. Здесь каждая бумажка имела свою историю: где-то залом, где-то небольшое пятнышко, потёртые уголки. Но оттого они не становились менее ценными.

Я принялся за подсчёт, сортируя купюры по номиналу. В основном попадались десятки и пятерки, самые ходовые, грязные, засаленные. Я складывал их в стопки по десять штук, придавливая края. Следом шли двадцатки, более чистые, некоторые даже хрустели. Их я откладывал отдельно, это были уже серьёзные деньги. И, наконец, редко, но весомо. Купюры в пятьдесят фунтов с портретом королевы. Эти здоровые банкноты я клал в отдельную стопку с особым уважением.

Процесс затянулся. Я пару раз сбивался, пересчитывал заново.

Когда я закончил, передо мной на покрывале лежали ровные столбики. Я взял огрызок карандаша, обрывок бумаги и подбил итог. Потом ещё раз перепроверил. И, не удержавшись, присвистнул.

— Сто пятьдесят одна тысяча шестьсот десять фунтов, — произнёс я в пустоту комнаты. Голос прозвучал глухо, но в нём слышалось изумление пополам с удовлетворением.

Для простого складского рабочего это было целое состояние. Крепкая сумма, считай что почти королевский выкуп. За эти деньги можно было купить просторную квартиру где-нибудь в сити-центре, последний Ягуар и ещё осталось бы на жизнь. Что-то мне подсказывало, что эта сумма не была дневной выручкой мелкой точки. Скорее всего, я сорвал «транш», деньги, предназначенные для передачи куда-то выше по иерархической лестнице. Возможно, региональному дистрибьютору или даже поставщику из Ливерпуля. Тот бритый «босс» на продавленном диване, которого я оставил в состоянии конфундуса, теперь столкнётся с очень неприятным разговором.

На мгновение в груди шевельнулась слабая тревога. Что-то вроде укола совести или простого человеческого сочувствия. Из-за моих действий человек мог серьёзно пострадать, скорее всего вовсе лишиться жизни. Возможно, у него есть семья, дети. Возможно, он просто пешка. Но я быстро задавил этот импульс, словно раздавил ногой тлеющий уголёк. В этом мире, как и в моём прошлом, жалость к тем, кто строит благополучие на чужих смертях и зависимости, была непозволительной роскошью. Я не был праведником и не собирался надевать мантию судьи. Но и палачом себя не чувствовал. Я просто перераспределил ресурсы в пользу более перспективного направления — моей магии. Если для этого пришлось нанести урон криминальной экосистеме, что ж, так тому и быть.

Сумма жгла мне руки. Я поймал себя на том, что перебираю пачки, вглядываюсь в водяные знаки. Душа требовала немедленного размаха: съехать из этой дыры, купить приличную машину, одеться с иголочки. Однако здравый смысл быстро остудил пыл. Налоговая служба Её Величества, несмотря на отсутствие пока что цифрового контроля, несмотря на общий упадок, отлично умела вычислять тех, чьи расходы не соответствовали задекларированным доходам. У них были базы данных, осведомители. Если вчерашний приютский парень Томас Смит, работающий за гроши на складе, вдруг купит Феррари и начнёт сорить купюрами, за ним придут очень быстро. А интерес налоговых инспекторов, честно говоря, мне был бы не очень интересен, это влекло за собой повторяющиеся итерации конфундусов и, как итог, интерес Министерства магии.

Я решил придерживаться стратегии демократичной аскезы, но с небольшими, жизненно важными улучшениями. Я мысленно составил список покупок, расхаживая по комнате. Первое: приличный телевизор, достаточно компактный, чтобы поставить в этой комнате, но с хорошим приёмом — я устал чувствовать себя отрезанным от информационного потока, узнавая новости из газет или радио. Второе: новый электрический чайник. Ну и сантехника. Новый смеситель, новая душевая. Ну и, конечно, одежда и обувь. Я хотел еще одни качественные ботинки, пальто поприличнее, несколько рубашек, и, может быть, даже твидовый пиджак.

Но была и другая проблема, которую я осознал, едва взглянул на груду денег на кровати. Хранить такую сумму в общежитии было бы проблематично. Стоит мне принести в комнату пару новых коробок, как миссис Томпсон из 419 номера уже будет обсуждать это с товарками. А если кто-то пронюхает о деньгах, квартиру просто обнесут пока я буду на работе. Мешочек с собой таскать я не хотел. Мне были необходимы магглоотталкивающие чары. Я представлял их себе: нечто, что заставляет обычного человека, не мага, испытывать иррациональное желание не заходить в комнату, забывать о её существовании или просто не замечать тайник. В тех книгах, что я приобрел у мадам Хизерс, их не оказалось. Ни в одном сборнике бытовых чар не было и намёка. Запланировал снова навестить Квартал Соек, найти нужную литературу.

Одновременно с этим я решил всерьёз заняться невербальным плетением. Эта мысль пришла не случайно. Пару раз во время тренировок на складе, когда я был сосредоточен и отрабатывал формирование плетений уже на автомате, заклинания получались у меня как бы сами собой, до слов, лишь на одном волевом импульсе. Как опытный водила перекидывает передачи, не задумываясь. Скорее всего, это еще один побочный бонус от сверхконтроля. В реальном бою или при скрытых операциях возможность творить магию молча является неоспоримым преимуществом. Никто не услышит слов заклинания, никто не поймёт, что ты вообще что-то сделал. Я решил, что в ближайшие дни выделю время на систематическую отработку невербального Ступефая, Протего, Левиосы, Алохоморы и Дезиллюминационного — представить только, исчезать без единого звука!

Я отобрал несколько двадцатифунтовых купюр и пару десяток, тщательно разгладил их, сложил в бумажник. Остальную сумму аккуратно упаковал обратно в мешок с расширением. Мешок затянул, положил в старую жестяную коробку из-под печенья, а коробку задвинул под половицу в углу комнаты, замаскировав это место старым ящиком с инструментами. Примитивный тайник, но сойдёт.

Сегодня мне хотелось вознаградить себя за удачное дело. Я решил отправиться в центр Манчестера, в Сити, и поужинать как цивилизованный человек. Не просто перекусить в забегаловке, а полноценно, с официантами, скатертями и меню на французском. Я натянул свою самую приличную одежду. Тёмно-синий свитер, который уже был чинен Репаро и потому выглядел как новый, выглаженные джинсы, и набросил плащ-дождевик.

Я вышел из автобуса на Пикадилли и не спеша пошёл по улице. Вечерняя иллюминация отражалась в мокром асфальте. Я прошёлся мимо ярко освещённых витрин магазинов одежды, задержался у одного, рассматривая мужские пальто, прикидывая, какое куплю завтра. Мне приглянулся итальянский ресторан с названием «La Lanterna». Тяжёлые дубовые двери, увитые плющом (живым или искусственным — не разобрать в сумерках), мягкий золотистый свет, пробивающийся сквозь матовые окна. Белые скатерти, красные салфетки. Классика. Я толкнул дверь и вошёл, и колокольчик над входом мелодично звякнул.

Внутри пахло чесноком, базиликом и дорогим деревом. Несколько пар, компания бизнесменов в углу, одинокий мужчина с газетой. На меня сразу же двинулся администратор, вышколенный, холёный мужчина в строгом чёрном костюме, с прилизанными волосами и выражением лица, которое говорило: «Вы уверены, что не ошиблись дверью?» Его взгляд быстро пробежал по моему плащу, по воротнику свитера, по джинсам. В его глазах мелькнула скука. Он уже открыл рот, чтобы вежливо сообщить об «отсутствии свободных мест».

Я не дал ему и слова сказать. Подошёл вплотную, глядя прямо в глаза, и быстрым, плавным движением извлёк из кармана свёрнутую двадцатифунтовую купюру, правда дав ему увидеть задумчивое лицо Майкла Фарадея на реверсе. Взял его за руку, изображая крепкое дружеское приветствие, и банкнота мягко перекочевала в его ладонь. Мужчина замер. Его пальцы сомкнулись на купюре машинально, опытным жестом.

— Я хочу посидеть в тишине, хорошо поужинать и провести вечер без лишней суеты, — произнёс я спокойно, продолжая удерживать зрительный контакт. Голос мой был ровным. — И мне кажется, вы именно тот человек, который поможет мне это организовать. Как вас зовут?

Скука и высокомерие исчезли с его лица, как стёртая тряпкой пыль. Вместо них появилась понимающая, даже подобострастная улыбка.

— Разумеется, сэр. Меня зовут Винченцо, — ответил он, чуть наклоняя голову. Голос его приобрёл итальянскую певучесть. — Пройдемте, у нас как раз освободился прекрасный столик у окна, вдали от основного зала. Там очень уединённо. Следуйте за мной.

Он провёл меня через зал, мимо занятых столиков, в небольшую нишу, отделённую от остального помещения живой изгородью в кадке. Столик на двоих, но сейчас он был только мой. Официант, молодой парень с живыми глазами, тут же возник с меню и корзинкой свежего хлеба. Я заказал бокал Кьянти, чтобы начать, и углубился в изучение. Меню было напечатано на дорогой фактурной бумаге с золотым тиснением. Пахло типографской краской. Глаза разбегались: паста, ризотто, морепродукты, мясные блюда.

— Сэр позволит дать рекомендацию? — спросил официант, заметив мою нерешительность. — Сегодня у нас великолепное Оссобуко по-милански — тушёная телячья голяшка в белом вине с овощами, подаётся с ризотто алла миланезе. И, как закуску, я бы посоветовал карпаччо ди манзо — тонко нарезанная говядина с рукколой и пармезаном. Очень свежее.

Я кивнул, добавив заказ на ризотто с шафраном отдельно, чтобы распробовать и то, и другое. Когда официант удалился, я откинулся на спинку стула и осмотрелся. В зале играла тихая фортепианная музыка, какая-то классическая пьеса. Я вдохнул аромат вина, которое только что принесли. Терпкое, с ягодными нотами. Сделал глоток и по телу разлилось приятное тепло.

Когда принесли еду, я на время забыл о магии, бандах, деньгах и планах на будущее. Карпаччо было произведением искусства: почти полупрозрачные ломтики говядины, разложенные веером, сбрызнутые лимонным соком и оливковым маслом, посыпанные крупными хлопьями пармезана. Все поженилось, вспомнил я фразу. Я ел медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как голод уступает место глубокому удовлетворению. Затем принесли основное блюдо: огромная голяшка, истекающая ароматным бульоном. Ризотто было кремовым, но каждое зёрнышко чувствовалось отдельно — идеальная консистенция. Я погружался в эту трапезу, как в медитацию, и внешний мир отступил.

После основного блюда я заказал двойной эспрессо и, поколебавшись, попросил у Винченцо сигару. Он просиял и лично принёс ящичек с выбором. Я выбрал кубинскую «Монтекристо» №4, средней крепости. Сигара, гильотина, спички — целый ритуал. Я обрезал кончик, покрутил сигару в пальцах, раскурил, и в этот момент в голове вдруг ярко, как вспышка, ожило воспоминание из моей «прошлой» жизни.

Там, в ином мире, похоже я был заядлым курильщиком, настоящим ценителем хорошего табака. Этот вкус, этот запах были частью меня, частью, которую я почти забыл, погребённый под личиной Томаса Смита. Или наоборот. Я вцепился в это воспоминание, словно в спасительный якорь. Каким бы ни казался сомнительным этот никотиновый мостик, он был настоящим, он связывал меня с тем, кем я был раньше. Эта смесь прошлого и настоящего — бывшего меня и Томаса Смита — была тем, что я теперь называл собой. Не совсем тот, не совсем этот, но определённо живой и обладающий волей.

Я поджёг сигару, глубоко затянулся (странно, легкие даже не запротестовали), выпустил облако густого, ароматного дыма к потолку и откинулся на спинку удобного кресла. Кофе был крепок и горяч. Сквозь большое окно я наблюдал за прохожими, спешащими по своим делам во влажной манчестерской ночи. Они кутались в пальто, прятали лица от ветра, спешили домой или в пабы. А я сидел в тепле, сытый, при деньгах и с волшебной палочкой во внутреннем кармане куртки. Это был хороший вечер. Один из лучших за долгое время.

Насладившись моментом, я подозвал официанта, расплатился, включив в счёт щедрые чаевые для Винченцо и его команды. Накинув плащ, вышел в ночь. Свежий воздух после ресторанного тепла слегка опьянил. Я зашагал к автобусной остановке, думая о завтрашнем дне. Впереди было много работы.