Все псы попадают в рай (джен)

«Ночной ястреб» летел низко над спящей долиной, и Алексей, очнувшись от некоего транса, в который, казалось, впал во время пути, с интересом вглядывался в открывающуюся панораму. Годрикова Впадина и впрямь оказалась странным местом, и была она, в общем-то, именно такой, какой он себе ее и представлял. Впервые он услышал об этом маггло-магическом поселении от Макгонагалл, на импровизированной лекции по устройству магического мира, устроенной для первачков-магглокровок, а теперь, вот, довелось увидеть и воочию.

С одной стороны поселка располагались аккуратные домики с ухоженными газонами, вполне современные, даже кое-где виднелись спутниковые тарелки и автомобили, запаркованные на подъездных дорожках. Маггловская идиллия, хоть сейчас в буклет туристического агентства! Но стоило взглянуть чуть левее, как картина резко менялась: тут Псовский видел строения, которые словно сошли со старинной гравюры — потемневшие от времени фахверковые дома с высокими остроконечными крышами, странные башенки, здания с непонятной геометрией… Кое-где из труб и вовсе поднимался не дым, а подозрительно цветной пар. Крыши многих домов уходили круто вверх, увенчиваясь флюгерами в виде грифонов и сов, а сами дома стояли наискосок, словно спорили между собой за место на узких улочках. Каменные стены, старинные резные ставни, пристройки, размещенные под немыслимыми углами… Улицы в той части были не асфальтированными, а мощеными булыжником, и фонари там светили не электрическим, а каким-то теплым, живым светом. В этой части Впадины дыхание магии чувствовалось почти физически.

Впрочем, Алексей, живо вертящий головой в попытках рассмотреть все получше, отметил, что ни одно здание здесь не выглядело случайным или чужим. Даже маггловская часть будто подыгрывала магической, скрывая в себе что-то большее, чем аккуратный фасад.

— Ну надо же, — прошептал Алексей Игнатьевич, лавируя между трубами одного из домов, — настоящий заповедник. Магглы и маги живут бок о бок и, похоже, неплохо уживаются. Интересное местечко ты выбрал для жизни, Альбус!

Магический навигатор мягко вибрировал, указывая путь. Стрелка уверенно вела Псовского к окраине магической части деревни, где дома стояли пореже, а участки были побольше. Наконец, «Ястреб» плавно снизился и замер недалеко от невысокого каменного забора, поросшего плющом. За забором виднелся двухэтажный дом. Добротный, из темного дерева, с крутой черепичной крышей и массивной дубовой дверью. Он казался старым, но не в смысле ветхим, а в смысле солидным, пережившим не одно поколение хозяев, и выглядел прочно, уютно и… абсолютно необитаемо.

«Ага… ну точно не «рассветная» панелька», — пробормотал Псовский, зависнув на байке.

Он аккуратно перелетел через каменный забор, обрамлявший участок, и приземлился во дворе. Байк мягко коснулся земли, двигатель урчал довольным басом. Алексей поставил его под навесом и только тогда сообразил:

— Черт… а как же защита? Не может быть, чтобы к дому великого волшебника можно было так просто подъехать?!

Хорошая мысля приходит опосля, но раз уж он стоял здесь живой и невредимый, и его даже не атаковала какая-нибудь эфирная стража, и он не врезался в невидимый забор, то, значит, чары распознали его как хозяина. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и далеким уханьем какой-то ночной птицы.

«Умная система, — с облегчением подумал Псовский, выждавший для верности пару минут. — Одобряю».

Алексей окинул хозяйским взглядом свои новые владения. Дом был хорош. Никаких вычурных украшений, позолоченных горгулий или летающих вокруг фей — просто качественная и основательная постройка. Он усмехнулся и подошел к двери. Та выглядела просто: дубовая, темная, с латунной ручкой. Ни скважины, ни замков. Псовский коснулся ее пальцами, и дверь тут же мягко поддалась, легко распахнувшись внутрь, словно пригласив.

«Биометрический сканер, только магический, — с одобрением отметил про себя Алексей. — Неплохо».

В доме было темно, но стоило Алексею Игнатьевичу сделать шаг, как в железной люстре, свисавшей с потолка, сами собой зажглись свечи, озарив помещение мягким светом.

Прихожая была просторной, но аскетичной. На стене висел старый, пыльный ковер с вытканным геральдическим животным, отдаленно напоминавшим феникса. В углу стояла вешалка, увенчанная ветвистыми оленьими рогами, на которой болталась одинокая, потертая от времени дорожная накидка. И все.

Алексей неспешно двинулся дальше, вглубь дома.

В гостиной Псовкого ждал первый сюрприз. Комната была огромной, с низкими потолками и массивными темными балками. И она ломилась от вещей. Полки до потолка, забитые странными приборами, которые тикали, позванивали и изредка испускали маленькие разноцветные искорки. На журнальном столике стоял целый механический оркестр из крошечных серебряных существ, застывших в ожидании команды.У столика стояли кресла, обитые бархатом — одно ярко-зеленое, другое пурпурное, третье же вообще в широкую желто-синюю полоску, а рядом — глобус, на котором вместо стран медленно крутились какие-то созвездия.

Но самое главное: повсюду, абсолютно везде, стояли, висели и лежали фигурки фениксов. Фениксы из стекла, из бронзы, из резного дерева, фениксы, вышитые на диванных подушках. На каминной полке восседал самый большой — из полированного темного дерева, с глазами из алых камней.

— Ну, с птичкой все ясно, — не удержался Алексей Игнатьевич, и в полной тишине его голос прозвучал внезапно громко и гулко. — Фобия или мания? Надеюсь, Фоукс у Альбуса все-таки был один.

Он подошел к камину, прямо над которым висел портрет. Алексей напрягся, ожидая, что вот сейчас изображение начнет двигаться и что-то требовать или просто возжелает поболтать, но портрет был абсолютно обычным, а потому даже не шелохнулся. На нем был изображен суровый на вид и абсолютно седой волшебник, который задумчиво смотрел куда-то вдаль.

Псовский обернулся пару раз, недоверчиво щурясь:

— Странно, ни одного живого портрета. Ни в прихожей, ни здесь. Так… где подвох? Где дежурный предок, который должен сидеть и зудеть про нравы? Тишина? Невероятно.

Облегчение, которое Алексей почувствовал, было огромным. Можно было расслабиться и не следить за каждым словом. Он даже позволил себе громко вздохнуть от удовольствия.

В просторной кухне, с огромной печью и дубовым столом, царил идеальный порядок, и пахло свежим хлебом, хотя здесь явно давно никто и ничего не готовил. Видимо, тоже магия.

Котлы вместо кастрюль, полка с банками, на которых красовались надписи вроде «Соль. Возможно», «Перец (опасно!)», «Чай черный, если повезет». Алексей хмыкнул, и на всякий случай попробовал позвать:

— Эй, кто тут есть? Динки, Винки, Тинки или как тебя там… Появись!

Никто не отозвался, и Псовский попытался еще раз, чтобы уж наверняка:

— Домовой эльф! Эльф Плюмбер-хауса, явись!

Судя по всему, домовиков у Дамблдора не было. С одной стороны, это, конечно, существенно осложняло ведение домашнего хозяйства, зато с другой — никаких соглядатаев! Ну красота же!

— Ну что ж, пора осваивать второй этаж, — объявил сам себе довольный Псовский, поднимаясь по немного скрипучей, но прочной деревянной лестнице.

Второй этаж оказался более аскетичным. Длинный коридор, несколько дверей. Он заглянул в первую — просторная спальня с огромной кроватью под балдахином. Все очень солидно, даже строго. Если бы не гобелен с вытканным фениксом во всю стену.

— Ну конечно, куда ж без него, — хмыкнул Алексей.

Еще несколько дверей скрывали за собой гостевые апартаменты, кабинет и небольшую библиотеку. В самом конце коридора, впрочем, обнаружилась еще одна дверь. Небольшая, ничем не примечательная, из темного дерева. Алексей Игнатьевич удивился: казалось, когда он только поднялся на этаж, здесь была абсолютно глухая стена.

Псовский аккуратно потянул за ручку — дверь не поддалась. Он нахмурился: все остальные двери в доме были не заперты!

— Ну нет, так не пойдет, — проворчал он. — Я тут теперь главный!

Алексей сосредоточился, представил себе, что эта дверь — дверь в его собственном доме, он не взламывает ее, а просто входит. Для верности он мысленно произнес: «Я — Альбус Дамблдор. Это мой дом». После этого Псовский снова протянул руку и на этот раз ощутил нечто незримое, будто сканер в аэропорту прошелся по его телу. Холодок по коже, но ничего угрожающего. Дверь мягко поддалась.

За ней оказалась небольшая комната без окон. Точнее, было одно — фальшивое. В нем, вопреки царящей за пределами дома ночи, сияло утро, по голубому небу лениво ползли облака. Свет от этого «окна» заполнял всю комнату. Впрочем, стоило лишь Алексею Игнатьевичу из любопытства задернуть штору, как тут же на стенах зажглись десятки свечей в изящных бронзовых подсвечниках, отбрасывая причудливые тени.

Взгляд Псовского упал на большой, в пол стены, стеллаж, полки которого, разделенные на отсеки, были заставлены аккуратными рядами маленьких стеклянных пузырьков. В каждом пузырьке клубилась и переливалась серебристо-белая дымчатая субстанция, слабо светившаяся изнутри. Каждый отсек был аккуратно подписан. Алексей прошелся взгдядом по этикеткам, на которых значились просто годы. На некоторых полках, вроде 1979-го, 1981-го или прошлого года, было очень много пузырьков, другие же оказались почти пусты. Какие-то годы и вовсе отсутствовали.

— Ну и ну, — пробормотал Псовский, осторожно взяв один из пузырьков с полки «1980». Субстанция внутри мягко переливалась. — А это что за зверь? Волшебный самогон? Зелье?

Он поставил пузырек на место и осмотрел комнату дальше. В углу стоял небольшой письменный стол, заваленный пергаментами. На самом видном месте, по центру стола, лежал большой конверт, сверху которого крупными закругленными буквами было выведено: «Альбусу Дамблдору».

Сердце Алексея учащенно забилось. Он медленно, и осторожно взял письмо и распечатал его.

Дорогой я,

Да, звучит нелепо. Писать письмо самому себе — это, пожалуй, даже для меня внове. Но, как говорится, всему есть первый раз, и, похоже, мой настал прямо сейчас. Признаюсь, ощущение более чем странное — обращаться с письмом к самому себе. Если кто-то узнает, мне придется ссылаться на старческую эксцентричность, что, впрочем, я и так делаю с завидной регулярностью.

Пишу я это потому, что в ближайшее время намерен провести один весьма амбициозный эксперимент. Его цели оправдывают средства, но вот последствия в случае неудачи могут быть досадными. Речь идет о потере памяти. Вполне вероятно, что я потеряю воспоминания за последние лет этак десять, двадцать, а то и все тридцать. Я, разумеется, надеюсь, что всё пройдет без таких эксцессов, но надеяться — одно, а подстраховаться — совсем другое.

Вот потому-то я и оставил это письмо. Чтобы ты, дорогой я, не терялся в догадках, почему, собственно, ты вдруг забыл половину своей жизни и с чего это вообще всё началось.

Псовский, оторвавшись от чтения письма, не мог не улыбнуться:

— Ну да, эксцентричность, старческая она там или нет, — это точно про Дамблдора!

Итак, на случай моего же собственного фиаско, я предпринял несколько шагов. Первый — это сие послание. Второй… Ты, наверное, уже заметил, что наша скромная коллекция компромата изрядно пополнилась и даже, я бы сказал, похорошела. Да-да, как ты можешь видеть, наш любимый стеллаж в этой комнате стал… хм, заметно более внушительным. Когда-то это был небольшой шкафчик, а теперь он занимает половину помещения и явно намерен расширяться дальше. Причина проста: я решил заархивировать наиболее значимые воспоминания последних десятилетий — с запасом.

Алексей бросил взгляд на ряды пузырьков с серебристой дымкой.

Не пугайся обилия пузырьков. Я постарался извлечь и сохранить в них наиболее значимые события последних лет. Чтобы тебе, очнувшемуся в будущем с изрядно потрепанной памятью, не пришлось, как слепому котенку, натыкаться на незнакомые реалии и гадать, что же произошло с миром и, что куда важнее, с тобой самим. Думаю, ты оценишь.

— Оценю, еще как оценю, — согласился Псовский. — Так вот оно что… Это воспоминания бывшего владельца тела! А я-то думал — зелья. Своевременно, ничего не скажешь. Интересно, как их вообще смотреть? Проектора нет, очки виртуальной реальности, небось, тоже не прилагаются…

Он покачал головой и снова вернулся к письму.

Разумеется, для просмотра этих воспоминаний тебе понадобится Омут Памяти. Мой изящный мраморный друг, увы, остался в кабинете директора — сейчас он нужен мне в Хогвартсе. Так что тебе потом придется его ненадолго позаимствовать.

Впрочем, я настоятельно не советую погружаться в прошлое в стенах Хогвартса. Школа, при всей моей любви к ней, похожа на прохудившийся котел, из которого вытекает не зелье, но информация: портреты сплетничают, эльфы подслушивают, а привидения и вовсе считают себя вправе комментировать все подряд. Честно говоря, я никогда не был уверен в полной конфиденциальности своих покоев, хотя и предпринял определенные меры. Поэтому идеальное место для сеанса просмотра воспоминаний — исключительно здесь. В нашем доме.

Алексей Игнатьевич оглядел маленькую, надежно спрятанную комнату и кивнул: с этим не поспоришь.

И не думай, что я преувеличиваю его безопасность. Возможно, внешняя скромность жилища ввела тебя в заблуждение. Уверяю тебя, это не так. Никто, кроме меня, не может не только войти в эту комнату, но даже обнаружить ее существование. Попасть же в сам дом можно лишь будучи лично приведенным хозяином за руку — только так твоим гостям удастся преодолеть защиту.

«Ну, это радует», — с облегчением подумал Псовкий. По крайней мере, одно безопасное место в этом сумасшедшем мире у него теперь было.

Теперь о сути дела, ради которого все и затевалось. Наступают времена, которых я опасался все последние годы. Мир, каким мы его знали, слишком долго пребывал в хрупком равновесии, но я уже вижу признаки надвигающейся бури. Признаки становятся все очевиднее: Том Реддл, он же Лорд Волдеморт, не просто цепляется за свое призрачное существование, нет. Он готовится к возвращению. Его сила растет, и я почти уверен, что в ближайшие несколько лет он обретет новое тело.

И раз уж ты читаешь это письмо, значит, ты успел забыть, кто такой Волдеморт, однако, будучи верным своему характеру, наверняка уже проштудировал подшивки «Ежедневного пророка» и засыпал вопросами всех, кто попадался тебе на пути. Что ж, дорогой я, разреши я напомню тебе вкратце: это не просто темный волшебник, а самая серьезная угроза, с которой сталкивалось наше общество со времен Геллерта. Его идеология столь же пагубна, а поддержка среди определенных кругов аристократии — увы, столь же широка. Газеты, конечно, трубили о его поражении в 1981-м, но это была лишь передышка. И сейчас она подходит к концу.

Собственно, это и стало причиной моего рискованного предприятия. Возможно, ты уже искал Бузинную палочку — ту самую, что досталась мне после победы над Грин-де-Вальдом. О самом Геллерте, я уверен, ты помнишь (не думаю, что такие вещи забываются, да и вряд ли я потеряю так много воспоминаний о себе и своей жизни), поэтому напоминать не буду. Так вот, суть эксперимента заключалась в том, чтобы оставаться не просто владельцем Старшей Палочкой, а интегрировать ее силу в саму свою сущность. Я пока не знаю точного метода, которым Том планирует вернуться, да и природа его бессмертия остается для меня загадкой (хотя у меня есть кое-какие подозрения, но о них позже), но я абсолютно убежден в одном: едва обретя новое тело, он устремится не только к обретению власти, но и начнет поиск артефактов, способных сделать его могущественнее. И в первую очередь он возжелает заполучить Дары Смерти, и в частности — мою палочку.

Мой замысел был прост: лишить его этой цели. Вернее, сделать так, чтобы цель была недостижима. Если эксперимент удастся, сила палочки станет моей собственной силой. Это откроет путь к магии, которая не зависит от концентратора в твоей руке. Представь себе колдовство, подобное тому, что проявляют дети-маги в моменты сильных эмоций, но усиленное в сотни раз и подконтрольное воле. Это даст нам невероятное преимущество в грядущем противостоянии.

Разумеется, если ты читаешь эти строки и с недоумением обнаруживаешь, что твоя верная Бузина на месте, значит, мой план провалился. Что ж, придется действовать старыми, проверенными методами. Но если же палочку ты нигде найти не можешь, а в критические моменты замечаешь за собой способность влиять на реальность одной лишь мыслью — пусть даже пока это неуправляемые всплески, вызванные страхом или гневом, — значит, у нас все получилось. Эту новую способность нужно будет развивать и оттачивать — она существует вне привычных нам законов палочковой магии, а значит, требует совершенно иного подхода. Но поверь, игра стоит свеч.

Итак, я не знаю, какой именно путь изберет Том для своего возвращения, но я убежден, что этот процесс должен быть, по возможности, контролируемым. Лучше уж он произойдет у меня на глазах, чем втайне, в каком-нибудь забытом богом уголке Албании. Наша задача — быть готовыми встретить бурю во всеоружии. И я надеюсь, что этот мой шаг, каким бы безумным он ни казался, станет одним из таких приготовлений.

Ловушка, которую мы с Орденом Феникса подготовили для Тома в 1981 году, увы, не сработала в полной мере. Она ослабила его, лишила тела, но не уничтожила окончательно. Поттеры… Джеймс и Лили… сыграли свою роль до конца, хотя и не понимали все нюансы моего замысла. Их жертва была необходимой — во благо всего нашего мира. Благодаря им мы все получили такую необходимую волшебникам передышку.

Должен признать, что все эти годы я не бездействовал, хотя со стороны могло показаться именно так. Победить Тома в его нынешнем, бесплотном состоянии попросту невозможно, а потому мои усилия были направлены на изучение природы его предполагаемого бессмертия. И я почти уверен, что он избрал путь крестражей.

Само собой, я не погружался в темные практики — мое изучение было сугубо теоретическим и, признаю, поверхностным. Однако, я считаю, этого более чем достаточно, как для того, чтобы делать определенные выводы, так и для того, чтобы строить планы. Увлечение тьмой погубило Геллерта, погубило Тома, и я не намерен ступать на эту скользкую тропу и рисковать своим разумом. Запрещаю погружаться в темную магию и тебе. Даже поверхностного знания достаточно, чтобы понимать: пока существуют эти якоря его души, он будет возвращаться. Нам предстоит найти и уничтожить их все (а другого способа победить попросту нет!), но лишь после того, как он вновь обретет физическую форму — только тогда это будет иметь смысл.

Что касается будущего, то я уже начал подготовку к его возвращению. Главная роль в этом противостоянии, согласно пророчеству, уготована Гарри Поттеру. Да, я понимаю всю тяжесть ноши, возложенной на мальчика, но такова его судьба — стать тем, кто положит конец тирании Тома. И наша задача — подготовить его к этому, направлять и защищать вплоть до того момента, пока они не столкнутся с Томом лицом у лицу. Как жаль, что победитель может быть только один, но такова участь героя.

Дорогой я, Волдеморт, стремясь к возрождению, будет искать могущественные артефакты, способные дать ему тело. Таким артефактом станет Философский камень. Я договорился с Николасом Фламелем о временном предоставлении мне части камня для исследований. Одновременно через надежные каналы был запущен слух о его перемещении в Хогвартс после краткого хранения в Гринготтсе. Я уверен, Том не устоит перед такой приманкой. Он попытается проникнуть в школу, либо обретя временное тело, либо найдя посредника. Наша задача — встретить его во всеоружии.

Конечно, я понимаю твои возможные сомнения, дорогой я. Использовать школу как поле битвы… это не лучший выбор. Но у нас нет иного способа контролировать ситуацию. Я не могу позволить ему возродиться в неизвестном месте, без моего присмотра. Кроме того, это станет для Гарри первым серьезным испытанием, шагом на пути к его великой судьбе. Для него будет подготовлена своя, особая полоса препятствий, чтобы он мог проявить свои качества.

Более подробно весь замысел, со всеми деталями, рисками и вариантами развития событий, изложен в моих рабочих тетрадях. Они находятся в столе. Там же ты найдешь все мои изыскания по крестражам, заметки о потенциальных союзниках и противниках, анализ слабостей Тома. Вся информация к твоим услугам — владей и пользуйся!

Завершая это письмо, не могу не высказать грустную мысль. Как печально, что столь многие умы поддаются сладкому шепоту тьмы, обещанию легкой силы. Как яростно приходится бороться с этим, запрещая опасные знания, ограждая юные умы от тлетворного влияния. И как трудно бывает пробивать даже очевидные вещи через косность Министерства и предрассудки аристократии. Но таков наш путь — путь света, разума и ответственности. На нас лежит великая миссия по защите не только Британии, но, возможно, и всего магического мира от погружения в хаос.

Изучи все материалы, дорогой я. Просмотри воспоминания. И действуй так, как подскажет тебе твой разум и совесть. Надеюсь, что, объединив усилия — мои прошлые и твои будущие, — мы сможем одержать верх.

Всегда свой,

Альбус.

Алексей медленно опустил пергамент. Письмо было окончено. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось громким. Он сидел, глядя на ряды пузырьков, в которых хранилась чужая, но теперь ставшая его собственной, жизнь. И понимал, что мир, в который он попал, оказался неизмеримо сложнее и опаснее, чем он мог предположить.

Мысли перескакивали с одного на другое, но несколько вещей становились ясны с пугающей отчетливостью.

«Во-первых, старик, ты явно переоценил свои силы, — мысленно обратился он к предшественнику. — И чокнулся на этой идее добра и зла»

Дамблдор слишком многое взваливал на свои плечи и явно повернулся на идеях добра и зла, света и тьмы. Казалось, весь мир для него был поделен на два лагеря, без оттенков и полутонов, а он сам неизменно оказывался на стороне света, словно живое воплощение добродетели. Такая категоричность резала глаз.

Псовский с отвращением представил, как Дамблдор холодно рассчитывал ходы, как шахматные фигуры расставляя людей, играя чужими судьбами. Жертва Поттеров была «необходимой». Маленький Гарри — «орудием судьбы». Школа — «полем битвы».

«И самое противное, что ты, кажется, искренне верил в свою правоту. В эту свою «миссию света»…»

Алексею Игнатьевичу было неприятно осознавать, что вся политика Дамблдора строилась на запретах. Запрещать знания, ограничивать доступ к предметам, проталкивать законы — все ради того, чтобы юные и не очень умы не коснулись «тьмы». Но это было мышление сторожа, а не учителя. Псовский ясно видел: излишнее увлечение политикой, борьбой за влияние и контроль над процессами отняли у Дамблдора главное — время на школу, на детей. Он перестал быть наставником и стал стратегом, играющим чужими судьбами, как фигурами на шахматной доске.

Да, много хорошего Альбус сделал, но и много дурного оставил после себя. Вместо того чтобы учить детей, он готовил их к войне. Вместо того чтобы развивать магию, он ее ограничивал, навязывая всем свою черно-белую картину мира.

«Возможно, именно поэтому Хогвартс к моему приходу был в таком плачевном состоянии, — вновь мысленно обратился Псовский к своему предшественнику. — Ты был слишком занят спасением мира, чтобы замечать что-то более приземленное».

И все же… Отмахнуться от содержания письма было нельзя. Угроза была реальной. Волдеморт возвращался. И каким бы ни был Дамблдор — манипулятором, фанатиком света или просто уставшим стариком, взвалившим на себя неподъемную ношу, — его опасения нельзя было оставлять без внимания. И Алексей, как бы он ни относился к идеям Альбуса, понимал, что оказаться неподготовленным — значит проиграть с самого начала.

Псовский тяжело вздохнул, положил письмо на стол и подошел к стеллажу с воспоминаниями. Сотни серебристых пузырьков молчаливо поблескивали стеклянными боками. В них была правда. Горькая, неудобная, но правда о мире, в котором он теперь жил, и о том человеке, чью роль ему предстояло играть.

— Ну что ж, Альбус, — тихо произнес Алексей. — Спасибо за предупреждение и воспоминания. Я это все обязательно изучу. Но играть я буду по своим правилам. Твои методы… мне не подходят.