Провинциальное фэнтази (джен)

Жаркий полдень выбелил до неразличимости все строения, деревья и камни, утопив их в ровном мареве, а в воздухе висела пыльная взвесь — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только сидеть дома и глотать льющийся из кондиционера кипяток.

Но один храбрый человек все-таки отважился покинуть свое неверное убежище: на крыльце маленького белого дома сидит мальчик и задумчиво смотрит в пыльную даль.

Сразу за домом начинается дорога, ведущая вдаль — вдаль и от дома, и от городка, и от самого штата, туда, где в домах из стекла и железа живут янки, которые и мыслят, и говорят совсем иначе, чем местные жители. Дорога тоже пыльная, и изредка по ней проезжают машины — одна, две в день — чтоб с шумом скрыться вдали, обдав белый домик облаком вонючего дыма.

— Забриски-пойнт! — сердито говорит им вслед хозяин дома, закрывая дверь и задергивая марлевый полог. Ругается, наверное.

Хозяина дома зовут Вальтер Дин, и он когда-то был ученым.

Так говорит он сам, когда вечером наливает в кружку горькое пойло и мрачно выглядывает в окно.

— Я был ученым, а теперь — что? Забриски-пойнт!

Мальчик пожимает плечами и уходит на второй этаж, в свою комнату, садится там на кровать и, достав книгу, принимается учить иностранные слова.

Чужой язык никак не хотел укладываться в голове, чужой дом — становиться родным. Даже имя хозяина — «Ва-тэ-ру» — никак не желало правильно выговариваться.

И сколько бы Вальтер ни говорил ему:

— Ты мой сынок, Дэви! — мальчик не верил.

Не то, чтобы он был чей-нибудь ещё сын. Так было бы проще, конечно — можно было бы топнуть ногой, сказать «Не предам маму с папой» и чувствовать себя героем, а не последним гадом, отталкивающим протянутую руку.

Но что поделать, если рука — чужая, непонятная, и протягивает её чужак, укравший тебя из родного дома?

Дома, где в полях росли золотые и серебряные яблоки, а рис колосился жемчужинами, где вода в ручьях была такая прозрачная, что её не всегда замечали, и птицы, птицы пели так сладко!

Он спрашивал: «Зачем вы меня украли?».

Вальтер вздыхал и начинал говорить что-то на своём языке, который даже не английский, а как будто чахоточный в приступе кашляет, и мальчик обречённо опускал голову.

Наверное, тот и сам не знает.

— Дэви! Дэви, нехороший мальчик — варуй, хидой! — нельзя сидеть на крыльце в такую погоду. Ииэ, нельзя! Заболеешь, бёки, ямэру! — кричит черная женщина в белом платье.

Женщину зовут Нэнси и она живет с Вальтером: готовит, пишет письма, моет с помощью мальчика полы, закладывает в специальную машину одежду.

Она не говорит по-японски, поэтому постоянно таскает с собой словарик, откуда вытаскивает нужные ей слова. Получается забавно и немножко нелепо, но смеяться над немолодой женщиной было бы невежливо. Остается только кивать на все ее окрики, и — ничего не делать. Так меньше шансов ошибиться и сделать что-то не то.

Она не говорит по-японски, а мальчик — по-английски, поэтому он все больше сидит на крыльце и смотрит вдаль, на дорогу, по которой в клубах оранжево-серой пыли несутся автомобили.

Изредка рядом тяжело, по-стариковски, садится Вальтер, раскуривает трубку и тоже смотрит вдаль. Потом говорит что-нибудь. Мальчик тоже что-нибудь говорит и они умолкают снова, пока один из них не решается нарушить тишину.

После таких посиделок мальчику казалось, что они и впрямь могут быть родственниками. Дальними, может быть. В конце концов, в кого-то он ведь уродился таким светленьким.

Но потом на крыльцо выскакивала Нэнси, и начинала ругаться — а быть её родственником совершенно не хотелось, и мальчик снова упрямо твердил, что он никому не сын.

Потому что он брат — брат Нии-самы⁽¹⁾ из Весёлого Урожая, у которого длинная чёрная коса и добрые глаза, а белые люди его украли из родной деревни на окраине Города, посвятили своему богу и не пускают назад.

Говорят, что назад всё равно не получится. Что там уже ничего нет. Что там смерть.

Иногда Вальтер мрачнеет, целыми днями молчит и только курит или пьет, да чертит в большом альбоме мудрёные схемы, изредка короткими фразами поясняя их Нэнси. Та кивает, подает карандаши да линейки, стучит по клавишам хитроумной машинки, которая по нажатию клавиш выводит на экран буквы...

— Генезис... — бормочет Вальтер. — Генезис, ха! Инволюция, вот что. Инволюция, Нэнси!

Та послушно кивает и подает очередную замечательно кривую линейку в мелкую дырочку или ещё какое приспособление. Мальчик вовсе не уверен, что она сама понимает то, что ей рассказывает Вальтер. Наверняка она просто делает вид, чтоб не обижать старика.

Это правильно: стариков обижать нельзя.

Хотя Вальтер еще не старик, он еще вполне себе моложавый. Вот дед Такеда — тот был да, стариком, пока не помер. А Вольтер еще не старик.

Нии-сама, правда, говорил — Такеда не умер, а ушёл дальше.

А куда — не говорил, только печально улыбался той отвратительной улыбкой, которая у взрослых означает «вырастешь — поймёшь». Как будто он малыш совсем, вроде Коитиро, и голова у него, как у всех малышей — чтоб в неё есть.

Противный Коитиро!

Хоть и мелкий совсем, а помнил — помнил то, что было до Города. Как его звали, как мама готовила ему по праздникам дайфуку-моти, как он играл с огромным пёстрым змеем...

Мальчик не помнил ничего, только свет. Яркий, яркий, ярче тысячи солнц, всепоглощающий свет, такой прекрасный и такой страшный, что слов нету его описать.

Да не очень-то и хотелось ему — помнить. Подумаешь, ни имени, ни прошлого.

И без имени неплохо жилось. А прошлое... зачем оно тут, в Городе, это прошлое?

Мальчик вздыхает и делает первый шаг с крыльца. Главное — решиться уйти. Дальше дорога подскажет сама — так говорил Нии-сама.

Босые пятки обжигает горячий асфальт, но уже с третьего шага ноги приноравливаются и идут легко и уверенно. Сайдзо даже начинает насвистывать песенку, услышанную когда-то в детстве. Мимо в облаках пыли и отзвуках чужестранной музыки пролетают разноцветно-серые машины, проезжают сосредоточенные велосипедисты, ползёт сине-белой гусеницей неторопливая полицейская машина.

Шериф Грегсон остановился, окликнул мальчика:

— Эй! Ты чей? Куда идешь?

— Домой, — и прибавил, потому что шериф всё-таки шериф, — сэр.

— А почему один?

— Домой. Там все. Сэр.

— Тебя подвезти?

Эта простая фраза погрузила мальчика в глубокую задумчивость. Наконец он мотнул головой — на всякий случай.

— Ну, как знаешь. Бывай! — и шериф упаковался обратно в свою раскаленную машину.

«Наверное, ему там жарко» — подумал мальчик и широко, приветливо улыбнувшись помахал шерифу рукой. Нии-сама учил обязательно улыбаться любому встречному.

Еще шагов через двадцать, в третий раз едва увернувшись от несшегося сложным юзом автомобиля, он свернул с дороги и пошел напрямки, через красно-рыжую пыльную пустошь.

В Городе не было пыли и пустошей, только зеленые поля от края до края и сады за высокими заборами господских домов, где ночами звенела музыка и пьяно смеялись люди. Если забраться на утёс, нависший над грядками редьки, можно было увидеть целое море золотых крыш и людей, похожих на муравьишек.

Тот самый Город, на задворках которого они жили.

Нии-сама предпочитал поля. Говорил: «Природе нужна свобода».

Нужна-то нужна, но это никак не мешало ему яростно воевать с сорняками и прививать молодой яблоньке правильные черенки. Такая странная выходила свобода — под чутким руководством Нии-самы. Но никто не жаловался — ни природа, ни мальчик, ни названые братья и сёстры, старшие и младшие. Их было много, так много, что всех и не упомнить, и то и дело кто-нибудь куда-нибудь девался, но появлялся кто-то новый.

Мальчик спрашивал — куда они уходят? Сестрицы, понятно, замуж, — но братья-то куда?

Нии-сама опять улыбался, и мальчику страшно хотелось скорее вырасти и понять.

Красноватая пыль въедалась в белую тряпку с рукавами (футболка, она называется футболка), а в горле скребло от жажды.

Надо было захватить в дорогу воды, а он не догадался — да и не знал, если честно, что сегодня вот так вот отправится в путь. Но настоящий самурай не боится трудностей, а потому мальчик продолжал идти вперед, непреклонный, как сам Бэнкей, не зная куда, покуда небо на востоке не начало темнеть.

Вечер свалился на плечи пыльным холодным мешком, и кожа на руках мигом покрылась пупырышками, а на камнях неподалеку выступили капли росы. Мальчик наклонился, осторожно слизывая их — ну и что, что вперемешку с пылью, зато вода! — и, вздохнув, устроился в будущей тени камня на ночлег.

Дома, должно быть, Вальтер сходил с ума, а Нэнси успокаивала его и звонила по всем адресам, которые только придут ей в её черную голову. Нэнси вообще странная, даже для янки.

Наверное, все черные люди странные.

А ещё Нэнси всегда как будто чего-то боится: закрывает все ставни, опускает тростниковые занавески, воровато оглядывается перед тем, как выйти на крыльцо.

— Ты что-то украла? — спросил однажды у нее мальчик. — Вот Вальтер украл меня — а он не боится, как ты.

Нэнси вздрогнула всем телом и отчаянно замотала головой.

— Ничего она не крала, Дэви, милок, — вздохнул Вальтер. — Просто у нее политическая паранойя. У всех бывает.

Вальтер любил незнакомые слова, а мальчик любил потом разыскивать эти слова по словарям, предварительно выписав свои догадки на их счет. Выходило, как правило, очень забавно.

А однажды мимо окон проезжала машина с красными цветами и серебряными крестами на дверях, и Вальтер увел их с Нэнси на чердак в потайную комнату, как в книжке про Анну Франк, и они все там сидели долго-долго, пока внизу кто-то стучал сапогами и двигал мебель.

А Нэнси беззвучно плакала и колотила кулаками Вальтера в грудь, все повторяя:

— А ты — паранойя, паранойя... паранойя, паранойя...

Утром мальчик проснулся от бившего по векам солнечного света и, поднявшись, снова пошел вперед.

Он шел и шел, до самого вечера — он ведь был сильный, привык целыми днями у Нии-самы на поле — пока не увидел дом.

Дом стоял на утесе, а за домом было Море.

Море было внизу и оно было серое, как асфальтовая дорога, и по нему обрывками облаков носилась белая пена. Море глухо бабахало в скалы, а потом с шорохом отшатывалось прочь, словно ушибившись. Над Морем, низко-низко, летали белые птицы с черными краями крыльев, и орали, как мартовские кошки.

— Чайки! — догадался мальчик.

Не зря же эту птицу, значит, зовут морской кошкой!

Одна из чаек сложила крылья, ринулась вниз, как ныряльщица-ама. Мальчик наклонился вперед, захваченный зрелищем — и от падения его удержала только чья-то крепкая рука, прихватившая за шиворот.

— Варуй, Дэвид! — сказала Нэнси. — Хидой!

И он рассмеялся.

А где-то внизу билось о камни Море, и мальчик вспоминал, как смешно смотрелся посреди Города Мёртвых этот Вальтер, в своем важном черном пиджаке, и как Нии-сама зачем-то попросил его присмотреть за мальчиком и ушел прочь своим быстрым, стремительным и легким, шагом, и больше не вернулся.

Мальчик вспоминал это и думал — как там теперь Нии-сама, один, без него? Наверное, всё так же: сеет семена, воюет с сорняками и приводит к себе чужих потерянных детей.

А может быть, Нии-сама как раз-таки и хотел зачем-то, чтобы Вальтер забрал его из Города и увез сюда, на край мира, где Море бьётся о темные скалы и летит по ветру рыжая пыль?

Чтобы назвал Дэвидом и крестил, и прятал на чердаке от людей, которые ездят в страшных машинах?

И может быть, впервые он обернулся на вальтерово «Дэви!» и спросил:

— Что, дядя?

Отцом он его звать так и не привык.

1) старший брат (яп)

Вернуться к тексту