Шопенист, или Овечья гора (гет)

Шло лето 67-го года — отца похоронили на местном кладбище. Помимо церквушки из красного кирпича рядом были видны новостройки — жизнерадостные оранжевые пятиэтажки, отпрыски экономического чуда.

Прощание посетила горстка незнакомцев — отцовские сослуживцы и ученики.

Хайнц все утро чувствовал себя подавленно, его подташнивало, пока он чистил ботинки и гладил свой единственный приличный костюм. В квартире было много фотографий матери, и Хайнц принялся снимать их со стен — именно сейчас, когда бывший владелец окончательно уходил, а новый — он сам — приходил ему на смену во всех делах. Раньше наводить свои порядки у Хайнца не было морального права.

Заранее приехал Михаэль Шульман. Хлопнув Хайнца по плечу, выразил соболезнования и достал из сумки американский ром. Они выпили. Шульман вполголоса рассказывал военные байки, свои и отцовские, и каким-то образом получалось, что он знал об отце бесконечное множество историй. Отец в этих историях представлялся молодым, бесшабашным, душой компании, любившим развлечь товарищей по службе игрой на гармонике или фортепиано. Это был совсем другой образ — не серьезный учитель, не спаситель узников концлагеря, не заурядный глава семейства.

Воздух в кухне стал серым от табачного дыма, когда они закончили говорить. Шульман заметил неряшливую стопку фотографий на комоде, пролистал их, держа в жилистых пальцах.

— Это мать, — вздохнул Хайнц. — Она не смогла приехать.

— Еще бы. Америка — не ближний свет, — Шульман помахал фотографией. — У тебя с ней ничего общего в лице. Ты уж прости.

* * *

К вечеру Хайнц вернулся домой. Пару часов мучил фортепиано, с остервенением заучивая наизусть шубертовские экспромты. Когда соседи с первого этажа постучали, вытащил из серванта отцовский алкоголь и принялся, морщась от привкуса, пить. Он обычно не увлекался выпивкой, но казалось, что именно сегодня это уместно. Таким и остался в памяти этот день — потертый паркет кухни, двоящиеся в глазах ступни и колени, ладони, влажные то ли от вайнгайста, то ли от слез.

Неделю после этого он не мог думать ни о чем и с трудом выносил любое занятие, кроме игры на своем инструменте. Да и то потому, что она даровала часы забытья. Но вскоре стало легче. Хайнц познакомился с университетом — старинным зданием с более современными корпусами, стоявшими, точно невзрачные пехотинцы на фоне карфагенского слона. Из старого города — по соседству с университетским кампусом — можно было разглядеть маленький, словно игрушечный замок Зюдштерн с разрушенной башней. Путь от университета до дома пролегал через зеленеющий пригород и Овечью гору — воистину своей неказистой формой напоминавшей о том, что она могла быть сделана богами-асами из кости великана Имира. На гору карабкался маршрутный автобус, выезжающий на линию в старом городе ровно раз в полчаса.

Но Хайнц ездил на отцовской машине. Двухдверный “боргвард-ханза” — автомобиль далеко не новый, но на полном ходу, скорее всего, купленный отцом с рук и, честно говоря, для Хайнца слишком большой и солидный. Однако приятно было проезжать с ветерком мимо медленно ползущих автобусов, мимо раскрашенного красно-белой рекламой трамвая, приятно было нащупывать в кармане ключи — первый символ взрослой жизни.

Экскурсию по кампусу Хайнцу провел Теодор Рапп — студент, не уехавший на лето домой. Держа руки в карманах и в основном смотря только себе под ноги, он пространно и вдохновенно делился тем, как тут все устроено. Голос его звучал гордо, и Хайнц позволил ему говорить, не задавая лишних вопросов. Несмотря на жаркую погоду, новый знакомый кутался в замшевую куртку и слегка вжимал голову в плечи, словно озяб.

Вечером Теодор собирался готовиться к какому-то выступлению и очень раздражался, что его аккомпаниатор уехал.

— Черт возьми! — то и дело повторял он. — Это же надо, пообещать мне подыграть и так исчезнуть. Чтоб его!

— Я могу подыграть тебе.

Теодор забрал ноты, взял ключ от класса и провел Хайнца по гулким коридорам главного корпуса. В кабинете он, однако, вместо того, чтобы начать петь, поставил ноты на пюпитр и попросил сыграть. С жадным любопытством внимал игре, облокотившись на рояль, смерял взглядом каждое движение пальцев. Только потом, удовлетворенно кивнув, запел, как будто немного красуясь. Выпрямил спину, выпятил грудь колесом и протянул руку невидимому слушателю. Он пел красиво, филигранно, но как-то немного театрально, что не вязалось у Хайнца с музыкой Шумана и текстом Хайне — “Я не сержусь, хотя на сердце грусть… О, мой ушедший свет, я не сержусь”.

— Ты лучше, чем мой аккомпаниатор, — пробормотал в конце Теодор. — Спасибо, спасибо, ты меня очень выручил. Если тебя не затруднит, сможешь помочь мне еще?

Хайнцу было нетрудно, и он все равно скучал. Летом Кирхенталь был почти убаюкивающе пустынным. Хайнц занимался фортепиано большую часть дня, а вечером бегал по университетскому гимнастическому залу и подтягивался на кольцах. Иногда он заставал других студентов на футбольном поле и тогда играл с ними в футбол, вспоминая рассказы Шульмана о солдатских импровизированных играх, где принимал участие отец. Отцу тогда было примерно столько, сколько Хайнцу — двадцать два или двадцать три, и он определенно был видным малым, если его ждала со службы красотка из Союза немецких девушек. Но, конечно, его ждало и все остальное: восточный фронт, авианалеты, осознание длиною в жизнь, что был на стороне захватчика в бессмысленной войне.

Теперь к неспешному ходу летней жизни прибавилось еще и общение с Теодором. Теодор явно мучился от безделья и, помимо репетиций, всегда хотел обсуждать с Хайнцем философию, культуру, сплетни и мировую политическую ситуацию. Теодор высказывался против студенческих протестов в Западном Берлине, напрямую ничего не говорил, но рассуждал на тему того, что ситуация сложная. Хайнц благоразумно держал свое мнение при себе, решив, что не стоит сразу же начинать жизнь на новом месте с конфликтов. Он заставил себя молчать даже тогда, когда Теодор намекнул, что студент Бенно Онезорг, убитый в Берлине на демонстрации после приезда шаха, в общем-то, в смерти виноват сам.

— По секрету, — понизил голос Теодор, наклонившись к Хайнцу через столик в пивной, — у нас тут тоже за этим следят и студентов гоняют. Поедешь во Франкфурт стоять под университетом — могут и исключить. Наш ректор такого не любит. Я с ним в хороших отношениях, меня он уважает, как примерного студента. Я не из богатых, знаешь ли, приходится дорогу пробивать самому. У меня сейчас полно певческих халтур, да и выступаю я много. Закончу университет — получу где-нибудь место, может, прославлюсь. Отказаться от этого всего ради глупого протеста — это выше моего понимания.

Хайнц только кивнул. Его удивило, что ректор Ральф Штайнбах, достаточно известный дирижер, оказался таким ретроградом. Он видел его по телевизору — густые брови и пронзительный взгляд, много форте, много пиано, много контрастов. Движения широкие, щедрые, а интерпретация музыки почти яростная. Это покоряло. Но Моцарта в таком толковании было не отличить от Бетховена, а Бетховена от Вагнера. Хайнц всегда считал, что человек с таким видением музыки просто обязан стоять впереди всего мирового прогресса.

— Так что лучше не переходи ему дорогу и держись тихо, вот мой совет.

— Ты слышал его записи? — Хайнц не удержался и хмыкнул. — По ним можно подумать, что он сам только и делает, что лезет на баррикады. Я-то думал, что он защищает своих студентов.

— Тш-ш, — Теодор даже с каким-то страхом обернулся. — Ты что, не вздумай так говорить!

* * *

Хайнц, вдохновившись разговором, первым делом позвонил из автомата Шульману. Спросил его, что тот обо всем этом думает, на что Шульман несколько резко ответил:

— Мы уже прятались по углам, как крысы, и смотри, что из этого вышло. У меня тут, признаюсь честно, нет цензурных слов. Те, кто подавляет протесты, те же самые люди, кто… ну, ты знаешь. Тебе лучше не слышать это из моих уст. Но твой старик в гробу перевернулся бы, если бы узнал, что я поощряю тебя в безумии. Кроме того, тебе же не запретишь — это только побудит тебя к непослушанию. Будь благоразумен и не суйся в самое пекло. Я уже надрал зад своему идиоту, который пытался — ну ты только подумай — улизнуть протестовать в Берлин. И что бы с ним было, если бы его отметили на всех пропускных пунктах? А если бы задержали? Боже мой, — он вздохнул. — Тебе я надрать задницу тоже могу, не испытывай меня.

Хайнц, неприметно одевшись, сел в поезд и поехал во Франкфурт на Майне. Поболтавшись по местам юности и поглазев на собор Святого Варфоломея, он присоединился к группе людей с самодельными плакатами — против диктаторов, против вьетнамской войны, против убийств невинных. “Сегодня — Бенно Онезорг, — стояло на плакате, — а завтра — мы?”.

Ничего не происходило. Припекало, полицейские, охраняющие заграждения, не собирались никого убивать и, судя по их лицам, сами жалели, что в такой погожий день они должны топтаться на горячем асфальте.

Но под вечер начал собираться народ. Площадь перед университетом имени Гете постепенно заполнялась, и, когда солнце окончательно зашло, настроение как будто переменилось. Это было похоже на берлинские протесты после приезда шаха — шум и крики, толчки со всех сторон, белые фуражки полицейских, все более радикальные надписи на плакатах: “Убийцы”, “Политические насильники”, на некоторых было даже скопировано фото истекающего кровью Онезорга, недавно бывшее во всех новостных сводках. Нестройно скандировали: “Нет наказанию за политическую активность!”, судя по звукам, где-то уже начались драки.

Толпа зашевелилась, под ее натиском начали падать отдельные люди. Полицейский кордон теснил студентов на левую сторону площади, парень с бутылкой пива в руке закричал что-то в сторону оцепления, взмахнул рукой — и тут же оказался на земле. Хайнцу показалось, что тому разбили голову, и ему стало дурно, он на минуту потерял ориентацию в толпе и едва не упал сам. Нужно было выбираться отсюда. Белые фуражки были уже повсюду — разделяли толпу на части, выискивали зачинщиков, хватали и тащили прочь. Хайнц вспомнил все слухи — как задержанных избивают в участках, а потом судят за нападение на полицию, как те, кто в свое время допустил приход Гитлера к власти, решают за новое поколение, можно ли им открыть рот, лишают их молодости и жизни. Хайнца охватила слепая ярость — в этом состоянии он повернулся и пошел против потока людей, потому что знал, что обязан вернуться домой целым и невредимым.

Найдя прореху в толчее, он проскользнул в темный переулок. Ему казалось, что за ним идут и сейчас вытащат обратно. Но ничего не происходило. Свет фонарей сюда почти не долетал, и Хайнц стоял, трясясь от гнева и возбуждения, в кромешной тьме.

На площади творилась неразбериха. В этот же переулок повернула группа темных силуэтов, спасаясь от преследования, побежала через дворы. Стучали подошвы по каменной мостовой. Кричали спереди и сзади. Прижавшись к стене и смотря на людскую пробку, готовую прорваться в бутылочное горлышко закоулка, Хайнц увидел женские лица, одно из которых показалось ему знакомым. Может быть, студентка, которую он видел на кампусе? Появилась и пропала спина в темном мундире, затем вторая, третья — чертовы полицейские добрались и досюда. Хайнц лихорадочно озирался в поисках знакомого лица и вдруг заметил его совсем рядом — над зеленым рукавом полицейского мундира.

Девушку сжимало со всех сторон, еще немного — и она упала бы под ноги остальных. Хайнц нагнулся, рванулся вперед и дернул за чью-то одежду, надеясь, что не ошибся. Девушка тяжело дышала, но оказала неожиданное сопротивление, когда Хайнц потянул ее за руку во дворы.

— Бежим, — прошипел он сквозь зубы. Он услышал голос полицейского почти под ухом: “Стоять, или я стреляю!” — в их сторону или нет, неизвестно. Но проверять он не собирался.

Дернув спутницу еще сильнее, он потащил ее чуть ли не волоком через путаные закоулки, казалось, почти бесконечно долго, пока шум сзади не утих. Они остановились у подъезда с тускло светящим желтым фонарем.

— Я должна вернуться, — девушка согнулась, схватившись за живот, и хватала ртом воздух. — Там моя подруга. Я бы и не оставила ее, если бы не ты.

— Ты ей не поможешь, — Хайнц хлопал по карманам, проверяя, не потерял ли кошелек в толпе. Ужасно хотелось закурить, но сигареты он где-то обронил. — Ты видела, что там происходит? Тебя задержат, исключат. В лучшем случае.

— Ну и пусть. Лучше меня вместе с подругой задержат, чем я оставлю ее одну.

Хайнц, пытаясь занять руки, вытащил зажигалку. Огонек трясся — вместе с его пальцами.

— Послушай, — сказал он. — Они нацисты, убийцы. Не попадайся им под руку. Возвращайся домой. Ты откуда, из Кирхенталя? Я могу провести тебя до вокзала.

— Мне все это не надо, — она повысила голос, затолкнула растрепавшуюся косу под воротник куртки и застегнула ее. — Я и сама путь найду.

В этот момент она стремглав побежала — обратно, на площадь, припустив, как заяц. Хайнц, выругавшись, побежал следом, уже не чувствуя ног, и от этого всего ему было так тошно и противно, что хотелось просто махнуть рукой и побрести на вокзал. Но он не остановился, нагнал девушку на углу и всем весом тела оттеснил к стене, вцепился в ее куртку и держал, а перед глазами у него некстати встала картина, как Кит Браун отвешивает его матери смачную оплеуху за то, что она плохо помассировала ему ноги. Чтоб его.

— Пообещай мне, что не убежишь, — попросил он. — Тогда я отпущу тебя.

Девушка дернулась, упрямо помотала головой, попыталась ударить его коленом в пах. Хайнц только скривился, отвернув лицо в сторону.

— Ты помнишь Бенно Онезорга? — его голос прозвучал почти жалобно. — Ты помнишь, что с ним сделали? А знаешь, кем он был? Студентом теологии, и у него осталась беременная жена. Он даже не участвовал в демонстрации, а просто пришел посмотреть. Хотя и говорят, что он сам первым напал на полицию, всем понятно, что это не так. Полицейский ублюдок Куррас выстрелил ему в голову просто так, ни за что.

— Они не станут стрелять в женщину.

— Они сделают что и похуже.

— Пока что именно ты тут держишь меня против воли. Отцепись уже!

Она начала вырываться с новой силой и била так больно, словно была боксером в тяжелом весе. Хайнц, наконец, отпустил ее, отошел, пошатываясь, и снова захотел закурить сигарету, и снова вспомнил, что где-то их потерял. Ладони болели от напряжения. Ему казалось, что его жизнь необратимо изменилась после этого вечера, как будто на час он смог увидеть себя со стороны и снова вернулся в свое тело, и за это время оно постарело, а может, постарела и душа. Беспорядки в Берлине больше не были для него бездушными заголовками на первых страницах газеты, за каждым скрывалась утраченная человеческая жизнь. И правда, сегодня — Онезорг, а кто будет завтра, послезавтра?

Он был уверен, что незнакомка убежит. Но, обернувшись, увидел ее снова — она сидела, сгорбившись, на ступеньках крыльца.

— Знаешь, — сказала она вполголоса. — Я этого всего не боюсь. Ну, о чем ты говорил. О насилии. Хотя раньше все время боялась. А теперь уже все равно.

Хайнц поморгал, осознавая сказанное. Неужели в ней сегодня тоже что-то изменилось?

Наконец, он тихо ответил:

— Неважно, боишься или нет. Насилие разрушает, преследует тебя всегда. Мой учитель был в концлагере. Он говорил, что теперь в глазах каждого ребенка видит других детей. Тех, оттуда. У него и самого взгляд странный. Такие глаза всегда узнаешь. Поэтому мне показалось, что это важно, чтобы ты ушла с площади, ведь я уже видел тебя где-то на кампусе, а значит, ты можешь быть моей однокурсницей, а значит… В любом случае, лучше не попадать в неприятности, чем в них попадать…

Он умолк, почувствовав, что наговорил ерунды.

Они обменялись парой слов, девушка сказала, что ее зовут Бертой Бронн; согласилась, что можно подождать в тихом месте неподалеку и уже потом попытаться найти подругу. Хайнц остался ждать с ней. До одиннадцати вечера они шатались по центру, выпили кофе. Хайнц купил сигареты и, извинившись, принялся курить одну за другой, стараясь дымить в сторону. Девушка выхватила у него одну, затянулась и тут же закашлялась, сказала, что вкус просто отвратительный и что она не смогла бы встречаться с мужчиной, который курит. На что Хайнц только закатил глаза, потому что он не знал ни одного мужчины, если не считать Теодора Раппа, который не курил бы. Хотя может и тот втихомолку набивает трубку каким-нибудь безвкусным подобием табака.

После полуночи площадь опустела, хотя белые фуражки все еще патрулировали университет. Берта Бронн отказывалась возвращаться домой без подруги, а Хайнцу не позволяла совесть оставить девушку в чужом городе ночью одну. Пытаясь скоротать время, он рассказал ей, как впервые увидел небоскребы в Далласе и какими они показались ему огромными по сравнению с ландшафтом послевоенной Германии. Какими бескрайними были американские поля и какими внушительными — машины. Как в школе по утрам он произносил клятву верности американскому флагу, а сам флаг орлом реял высоко в небе над школьной крышей.

Уже начало светать, когда Берта с телефона-автомата дозвонилась в общежитие.

— Клара, — вскрикнула она, — слава богу!

Им повезло и они успели на следующий поезд. Спутница Хайнца уснула, прислонившись к окну, и растрепавшиеся светлые волосы закрыли половину ее лица. Хайнц клевал носом, но спать сидя никогда не умел, потому смотрел на проплывавшие мимо сумеречные пейзажи, фабричные постройки, разветвления линий и вагоны, стоящие на тупиковых путях.

На станции они распрощались — Берта вежливо пожала протянутую Хайнцем руку, еще раз повторила, что подвозить ее не надо и она справится сама, и просто исчезла. Хайнц покачал головой и пошел искать свой “боргвард-ханза”, чтобы на нем отправиться через Овечью гору домой.