Однажды расплата приходит неожиданно (джен)

Я резко, с криком выскочил из сна, в котором я разговаривал с моей пра-пра-родительницей. Мой второй шанс, моя новая жизнь-очищение начался с пробуждением в незнакомом месте. Вокруг меня было темно, тихо и пахло хозяйственной химии... Я навострил слух. Ааа, совсем тихо не было. Где-то сверху до моих ушей донеслись звуки храпа. Значит, я не один нахожусь в этом месте, здесь живут и другие люди. Хорошо это или плохо?

И где, собственно, я? Что стало с прежним владельцем тела, в котором я очнулся?

Вопросы, вопросы...

Внимательно прощупываю руками пространство вокруг себя, чтобы сориентироваться где, в каком помещении я оказался.

Комнатка оказалась очень маленькой, я бы сказал — крошечной. Справа от меня, непосредственно рядом с постелью, в которой проснулся, я нащупал преграду. Постучав согнутым пальцем по ней, я по звуку определил, что она деревянная. Стена слева была на расстоянии протянутой руки от постели и была заметно холодней правой. Определившись с тем, что у меня по обе стороны и у изголовья, я поднимаю почему-то руку наверх и с удивлением устанавливаю, что потолок комнатки низенький, наклонный и ступенчатый.

Меня, что, храпуны эти — в чулан под лестницей определили жить?

Мою руку тронул висящий с «потолка» провод с выключателем. Я включил лампочку и огляделся. Действительно, я находился в чулане, именно под лестницей. И я был маленький, худенький, в синяках, с разодраными коленками мальчик! Сколько мне лет — непонятно, но ближе к десяти. Одет я был в необъятную грязнющую майку, всю в бурых пятнах спереди и таких же необъятных синих шортах.

Все моё тело ныло от боли. Словно меня долгое время волочили по вымощенной острыми камнями дороге. Болело всё. Я начал ощупывать себя, чтобы найти хоть одно место, где не болело, начав с головы.

На голове, среди волос, я обнаружил охнув, три отека. Из одного из них текла кровь.

Мои волосы оказались того типа, о которых говорят, что торчат ёжиком. С той только разницы, что они торчали не точно ёжиком, а грязными патлами, запачкаными чем-то плохо пахнущим.

Большой рваный разрез, или прорез, я нашел у себя на лбу. Он болел и текло из него то противно пахнущее вещество. Большие бурые пятна на майке спереди были, вероятно, вследствии кровоподтеков из этой и из остальных ран на голове.

Мое левое плечо опухло и болезненно давало о себе знать. Как и левый локоть, который тоже был поранен и тоже кровоточил. Болело и левое полужопие. Два пальца правой руки были сломаны и выглядели как толстые сосиски...

Меня, что, избили вечером? Убили? Кто посмел?

Тот, кто храпит наверх?

Но кто они, эти нелюди, которые посмели из...

И вдруг, в мою голову хлынули воспоминания. Мои собственные, Тома Риддла, с времён моего собственного детства в приюте «Вула»... И одновременно, маленького мальчика, в котором моя пра-пра- и так дальше, — родительница, запихнула меня, чтобы прожить его рано прервавшуюся жизнь, очистить мою карму. Но кто я? Магл, грязнокровка?

«Не Гарри, прошу тебя, только не Гарри!» — пронеслось в моей голове и всё встало по своим местам.

Поня-я-ятно...

Я был... То есть, с сегодняшнего дня я буду не кто-то другой, обычный мальчик. Я буду сам Гарри Поттер. Мой старый, бывший враг. Который убил меня. Которому предстоит снова убить МЕНЯ. Хм...

Да уж, удружила мне Госпожа Смерть, пра-бабушка моя! Вот так она пошутила, вот какое Очищение для своего согрешившего потомка придумала.

Но, разве мой враг — Мальчик-который-выжил, но здесь не ожил — жил в таких бесчеловечных условиях? В той, погубленной моей собственной Авадой жизни, я думал, что он — как все мои последователи говорили — жил, купаясь, как сыр в масле под неустанной заботой Белого Шмеля! Я осмотрел свои покрытые синяками и свежими ранами конечности и правда ослепила меня. Не катался Гарри Поттер, ох, никак не катался... Более того, он жил хуже, чем я сам в приюте, в своё время! Но почему? Кто устроил наследнику Поттеров жизнь хуже рабской?

О-о-о, я всё-всё узнаю и всем всё верну, сторицей верну за это издевательство над маленьким мальчиком. Вот значит какую задачу поставила мне Госпожа! Прожить жизнь противной стороны, понять позицию мальчика Гарри, исправить его судьбу...

И, Госпожа позволила мне справедливо наказать виновных. То есть, каждому своё наказание. А, оставив мне все накопленные за всю мою активную жизнь старые знания, сохранив в этом увечном теле все мои магические умения, всю мою недюжинную силу, она дала мне, потомку своему, немалое подспорье, да-а. Спасибо огромное, Госпожа!

Я мысленно стал составлять списк виновных за безрадостную жизнь Мальчика-который-НЕ-ожил... Да-а, есть над чём посмеяться, когда я официально и со всеми последствиями, вернусь в магический мир.

Списк виновных возглавил своим именем, конечно, Белый шмель. Он же Альбус-много-имен-Дамблдор, директор Школы Чародейства и Колдовства Хогвартс. Мой бывший преподаватель по Трансфигурации.

Кого Дама с косой назвала «сворой шакалов» и «рыжими цепными псами» Шмеля, узнаю позже. Но те, на всякий случай, заняли второе место в списке.

Не знаю что по министерским в частности и Министерству магии в целом, но те храпуны наверху тоже не безвинны и их ждёт что-то особенное и особо изощрённое в качестве наказания. Я вытащил их имена из воспоминания убитого Гарри — Дурсли. Петуния — родная тётя мальчика, Вернон — её муж и их сынишка, мой одногодка, Дадли. О! Там временами в этом доме появлялась ещё и сестра Вернона, так называемая тетя Мардж. Кстати, Петуния, будучи сестрой моей нынешней мамы, которую я... Хм. Так или иначе, она была мне родной тётей, а я ей — единственным, родным племянником. У нас с кузеном Дадли были, но их уже похоронили, общие бабушка с дедушкой Эвансы.

Я снова осмотрел свою избитую тушку и озверел. Как они посмели?

Решено. С храпунами — теми, что спят наверх в своих комнатах в своих мягких постелях — с них я и начну. Потому, что они — ближе. Им я устрою очень, очень несладкую жизнь. Шмель, возможно, виноват в том, что оставил меня в лапах этих нелюдей, но и они своим ошибочным ко мне отношением заработали себе адскую месть. Будет им ад, как говорится, на земле.

Предвкушая свой завтрашний день, сладкую месть этим Дурслям, я незаметно заснул при свете электрической лампочки. Во сне я почувствовал как моя магия начинает лечить моё покалеченное, израненное тело и мысленно запретил себе такое самолечение. Пусть завтра утром родственников встретит вот такой вот нежданчик.

* * *

Пробудил меня дикий женский визг, сопровождаемый ударами по моему и так избитому телу, накрытому тоненьким, как оказалось десятилетнего употребления, одеяльцем:

— Как ты посмел, жалкий уродец, — визжала женская особа, — злоупотреблять нашей добротой? Почему оставил свет включен? — Вдруг она заметила состояние моего тела и уже испугавшись, спросила: — Почему ты не позаботился о себе? Говори, дрянный мальч...шш...

Она не договорила. Потому, что я распахнул глаза и встретился вглядом с парой болотно-зеленых глаз этой разъяренной фурии. Тётушки — чтобы она сдохла — Петунии. Надо было спасать себя, а то, убьют меня и ... прощай Очищение! Что она увидела в мои глазах, чтобы так резко отдёрнуться назад, припечатываясь об ступеньке лестницы головой, мне — в принципе — понятно. Она разинула рот с намерением ойкнуть, а потом излить поток обвинениями во всех смертных грехах в мой адрес, но я опередил её.

— Молчать! — прошипел я на парселтанге и махнул рукой.

Это отняло у глупой женщины голос. Её рот опять раззинулся, но оттуда не вышло ни звука. А я, спокойно взмахнул здоровой правой рукой и приложил тётю беспалочковым, уже на обычном языке, Петрификусом. Её руки и ноги стали неподвижными брёвнами и онемели. Чтобы не рыпалась, а внимательно слушала меня.

— Слушай меня хорошенько, тётя! — начал я. — Вчера вечером получил я от вас с твоим мужем сполна. На этот раз вы меня убили. И я специально не подлечился, чтобы с утра отправиться таким вот избитым в полицию и донёсти о ваших издевательств надо мной и травле меня, беззащитного. Не надейся, что опять придут те ненормальные, как вы волшебников называете и снова сотрут все данные в полиции, сотрут мне память, сами меня подлечат и уйдут, оставив меня обратно в ваших руках. Чтобы вы продолжили меня унижать, калечить, убивать.

Лицо женщины покрылось красными пятнами, пока она силилась освободиться от оцепенения рук и ног.

— Слушай сюда, женщина, с этого дня здешним парадом командовать буду я. Никакие волшебники сюда не заявятся, чтобы обеспечивать вам легкую и беззаботную жизнь. Я знаю, что за моим приглядом в строгости, вам денюжки платят. Не отрицай, головой не качай. Справедливость, она, знаешь ли, богиня жёсткая. Перекосы в одну сторону не терпит. Вы до сих пор третировали меня хуже раба, пришло ваше время отвечать. За всё, что вы со мной, тётя, за время нашего совместного с вами проживания, сделали. Откуда у тебя такая злость, такая ненависть к родному человеку, к единственному родному племяннику? Мне, ты родная тетя, почти-что мать. Я тебя не понимаю, разве ничего не ёкало в твое сердце, когда твой муж избивал меня до крови за пустяки? — Она вытаращилась, пытаясь чем-то возразить. — Теперь, тётя, слушай меня! Услышала? Мигни глазами!

В её глазах, выпученных от потуги как-либо шевельнуть конечностями, плескался дикий ужас, ужас и непонимание. Я верю тому, что её впервые объял и ужас, и непонимание куда подевался её покладистый раб..., то есть, навязанный этими ненормальными, племянник.

— Фините! — отменил я заклятие молчания. — Можешь высказаться.

— Да как ты смеешь? — завела она своим обычным, обвинительным тоном шарманку, как только заклинание молчания спало. — Я скажу Вернону, он тебя опять накажет...

Я её прервал:

— С сего момента, запомни это, ты, глупая женщина, любую боль, которую вы, трое Дурслей мне причините, буду чувствовать не я. Почувствует всё ваш любимый сынёнок-слонёнок Дадли. Захотите ударить, удар получит Дадли. Позволите себе не ограничивать силу ударов — покалечите, израните — всё это будет у Дадли. Захочет Дадлик споткнуть или толкнуть меня по лестнице, сорвётся вниз он, а не я. Представь себе последствия падения слонопотамика вниз, по ступенькам. Представила? Поняла всё?

— Ты такой же ненормальный, как те, что бросили тебя у нас на крыльце ноябрьской ночью...

— Хорошо, тётя. Ты ничего не поняла. С этого момента ты становишься всем тем, в чем обвиняешь свою младшую сестру. Назовёшь её наркоманкой, к обеду будешь искать по подворотням дилеров дозу. Назовёшь шлюхой, к вечеру того же дня тебя потянет разодеться в проститутку и сбежишь из дома. А теперь, перестань звать богиню Справедливости своей несдержанной речью, а иди готовь завтрак. Как приготовишь, как нормальная — повторяю — КАК НОРМАЛЬНАЯ тётя, позови меня покушать. Иди, иди... — к концу я снова перешёл на парселтанг.

Тётя Петуния, как заведённая, привела голову, чтобы выйти из чулана и отправилась, как бы, на кухню. Внезапно она вернулась обратно, открыла дверь и выдала на одном дыхании:

— Ты не можешь быть моим племянником. Я знаю, что у меня племянница родилась, Гарриет ее звали. А тебя волшебники, эти идиоты, подкинули нам на место моей маленькой племянницы...

— Что-о-о? Повторѝ, пожалуйста? — не понял я.

Какая племянница, откуда она взялась?

— А то! В сопровождающем тобой письме было написано, что нам вверяют воспитание девочки Гарриеты — дочки моей сестры! — Голос Петунии сорвался в крещендо. Вот-вот и проснется Дадли. А там придет конец разговора. Я махнул рукой и её крики снизились до шёпота. — Но в корзине был ты — пацан. Чужак! А твои ненормальные, которые принесли тебя к нам на место доченьки Лили, возвращали тебя обратно и не раз, сколь не пытались мы от тебя избавиться. А ты неблагодарная сволочь. Я скажу моему мужу и он тебя снова накажет...

В моей голове наступил полный кавардак. Я ничего не понимал...

Нет, всё-таки я понял, что эта женщина считает меня подкинутым чужим — не родным, ребенком.

— Хорошо, скажѝ ему. Но не забудь, что — даже сейчас, при таком расскладе — всю боль и увечья полученный мной твоему свинопотамчику Далику достанется. — Она разинула рот, чтобы возразить, но я вспомнил о письме. — Слушай, а давай посмотрим что там в том письме написано, а? Потом поговорим.

— После завтрака...

— Ладно, идѝ готовь завтрак, пока я пройдусь в ванную. Мужу ни слово, а то... И хочу напомнить тебе, тётя, не экономь больше еду на мене. Потому, что не забывай, голодать буду НЕ Я, а ваш ожиревший, как свинья сыночек.

— Урод!

— Может я урод, тётя. Но за ночь я вспомнил все, что мне нужно, чтобы защититься от вас. И как вернуть сторицей, я тоже вспомнил. Не забыла, что я волшебник. И я волшебник злой, очень и очень злой. И на тебя, и на твою семью. И на наших соседей, на учителей, на Белого Шмеля... На всех!

* * *

Письмо было написано рукой и подписано именем Альбуса Дамблдора. Странно. И в нём действительно говорилось о девочке Гарриете.

Не знаю что говорили по поводу моих претензий мои родственники, но следующим утром меня досыпать оставили аж до девяти часов. Впервые с тех пор, когда меня отдали им. На потеху их звериного характера.

На кухонном столе тем, вторым после моего пробуждения утром, лежали и ждали нас с кузеном две тарелки, накрытые общей большой салфеткой. Одна — по старой памяти Петунии, почти пустая, если не считаем куска хлеба, тонко намазанный маргарином и вторая — полная толстыми блинами с джемом. Понятно. Тётя меня не услышала. Или забыла.

В мою голову закралось сомнение, что не спроста это, забыть всё, о чём мы говорили с ней вчера. Что-то, мне кажется, прогнило в Английском королевстве. Раз так быстро и эффективно вещи возвращаются в изначальное, как бы, равновесное состояние. В котором я виртуальная, с нулевой массой частица.

Кстати, где тётя?

Я разозлился. Да какое мне дело где она? Пусть занимается своими женскими делами, как порядочная среднестатистическая хозяйка — стиркой или прополкой роз. Сегодня я голоден как мантикора и меня, молодого, растущего волшебника, кусок сухого хлеба ну, никак не может засытить. Я налил себе из холодильника большую пинтовую чашку молока и наехал на блины. Вкуснотища, ням-ням! Съел восемь, больше не смог. Дадлику я оставил только два из всех десяти, которые его мама приготовила для сыночки-свиночки. Пусть похудеет хоть чуточку.

Плотно поев, я отправился наверх искать ванную комнату, чтобы искупаться. Потом намеревался порыться в шкафу в гостевой комнате, где тетя Петуния собирает сохранившуюся от Дадлика одежду, ставшую ему маленькой и выбрать себе подходящую по размеру. Возьму из заначки дяди Вернона, которую он скрывает в том же шкафу, под той же самой детской одеждой Дадли, зная, что жена эту кучу не станет в скором времени разбирать. Оставить она хотела всё как есть до появления в этом доме внука.

Ха, внука. Внука не будет, я об этом позабочусь. Нечего разводить тут целую фамилию боровов Дурслей.

Деньги мне нужны были для стрижки отросших лохм и для похода в Лондон. Надо было посетить пространственный карман, в котором спрятана волшебная улочка Диагон алея. И настучать по бошкам зеленошкурых поганцев, гоблинов-поверенных семьи Поттер.

Некоторое время я рассуждал на тему стоит ли мне посетить местное управление полиции, где — я уверен — приведу в ужас своим внешним видом, сохранившимся с прошлой ночи, абсолютно всех — полицию, врачей из Скорой, дамочек из Соцслужбы. А, быть может, никого я не трону своим жалким видом, потому что здесь, как и повсюду в Литтл Уингинге, кто-то постоянно, на регулярной основе, машет волшебной палочкой.

Всё-таки, надо попробовать, что ли? После Диагона... Если вопрос сам не разрешится.

Не-е-ет, пусть всё останется, как есть. Никакая магловская полиция, опека, врачи и все остальные организации мне не нужны. Потому, что они помочь мне, волшебнику, не смогут. Кроме того, мне нечего позориться перед маглами и светиться перед ними своими фингалами. Так или иначе, в скором времени меня здесь не будет и назад, к Дурслям я больше не вернусь. Если только один раз, чтобы отомстить и все.

Тётя Петуния рылась в грядках маленькой лопаткой, выкорчевывая любую травинку, посмевшую прорасти рядом с ее сердечно обожаемыми розами. Я прошелся мимо неё, никак не привлекая её внимание.

Сегодня было двадцать шестого июля, день, когда должно было появиться первое письмо-приглашение Гарри Поттеру в Хогвартс. Я расчитывал, что почтовая сова почует моё отсутствие на Тисовой и отправится дальше, искать меня на Диагон алее.

Сто фунтов из заначки дяди Вернона было сумма предостаточная на подстрижку, на билет до Лондона, на билет метро до Чарринг-кросс роуда.

Вдруг я вспомнил внешний вид того Гарри Поттера из старого мира. Тот, который убил меня, дурака, возомнившего себя императором Вселенной. Юноша, одним словом, был бледным. Худощавым недоросликом с торчащими во всех сторонах прядями острых, темных, грязных волос. Среди прядей на лбу, когда он в последней битве явился по моему зову в Запретный лес, краснел пульсирующий из-за моей близости к нему, знаменитый шрам. В эту пылающую алую молнию я прицелился палочкой, прежде чем бросить в парня вторую в его жизни Аваду. А он, чумазый, в лохмотьях, с фанатично горящими за очков- кругляшек зелёными... Стоп!

Стоп! Стоп!

Очки я толкнул рукой на пол и забыл о них, ещё в первую, в этом новом мире, ночь. Ни разу не натянул себе на лицо по одной простой причине — я видел превосходно без очков. Может, поэтому лишь через два дня я вспомнил о них, или как?

Видимо — «или как». Хорошо. Мне очки не нужны и ладно. Идём дальше.