Не прислоняться (гет)

Под конец потока нас на станции становится вдвое больше. Утренняя смена еще не ушла, дневная уже заступила на дежурство. Это не просчет менеджера, который составлял график, это — суровая необходимость.

Народу в метро уже меньше, но любая задержка бесит сильнее, потому что многие успевают домой впритык. Люди больше толкаются, больше орут друг на друга, отказываются занимать обе стороны эскалатора, требуя освободить дорогу.

За полчаса до окончания потока мы с особенным вниманием следим за дверями.

Дед говорил, что раньше на все эти предупреждения — не стоять в проходе, не липнуть к дверям, не пытаться помешать им закрыться, чтобы друг успел добежать до вагона — всем было насрать.

Но сейчас, в городе, где господствует Временное распределение, придержать дверь — значит украсть у других несколько секунд. А иногда и возможность успеть домой вовремя.

Один решил, что пять секунд ничего не значат. Поезд стоял чуть дольше. На следующей станции кто-то не успел выскочить. Еще через две задержались из-за тупого подростка, которого ноги не держат, и он прислонился спиной к двери. Любую помеху система распознавала как угрозу безопасности и блокировала машинисту возможность тронуться с места.

И вот уже отнюдь не тот нарушитель, который был первым в этой цепочке, объясняется со службой, а какая-нибудь бабка с пакетами, которая не успела доковылять до дома.

Так что пренебрежение правилами поведения в метро — это не просто хулиганство. Это залет.

Четыре таких нарушения — огромный штраф. В случае рецидива — условка, а там и до реального срока недалеко.

Мужика этого я замечаю, когда срабатывает датчик «контакт с дверью».

Я заступил двадцать минут назад.

Парни из утренней смены лениво зевают, предвкушают тусу с телками в баре, а я смотрю на нарушителя.

Лет сорок с чем-то. Темная куртка. Лицо обычное, такое, что мимо пройдешь и через минуту не вспомнишь.

Он опирается на створку плечом, как будто просто забылся, но из-за этого дверь дергается и снова открывается.

За эти полторы секунды внутрь успели сунуться двое — парень с рюкзаком и баба в белом пуховике. С платформы кто-то зло матюгнулся. Из вагона кто-то заорал: «Да блядь!»

— Вам придется пройти со мной, молодой человек, — говорю я.

Молодым он был примерно до моего рождения, но в Уставе крупными буквами написано, что такое обращение предусмотрено для всех мужчин моложе шестидесяти. Чтобы они не считали себя старыми, а повышение пенсионного возраста — прихотью правительства.

Он и не пытается изображать удивление. Бормочет:

— Я зацепился.

— Выясним, — обещаю я.

Он смотрит на отбывающий поезд. Без всякого сожаления.

Я веду его к небольшой будке, которая торчит посередине платформы как хуй на лбу, прикладываю пропуск к панели, красная лампочка гаснет, загорается зеленая.

Мы спускаемся по лестнице, попадаем в длинный коридор, обе стороны которого утыканы дверями.

За каждой сидит пограничник статусом повыше, чем мы, новички. Старший.

Я открываю одну из комнат, над которыми горит зеленый сигнал, и вижу Матвея, полного мужика с усами как у казака.

Радуюсь, что наткнулся именно на него. Он обожает травить байки и не занудствует с задержанными.

— Фамилия, имя, поток, адрес регистрации, — вздыхает Матвей, когда я давлю на плечо нарушителя, заставляя сесть на стул.

Он называет себя. Вечерний поток. Адрес где-то в старом жилом секторе, недалеко от Щуки.

— Причина задержания вам понятна?

— Да бога ради. Я рукавом зацепился.

— Покажи рукав.

Мужик моргает.

— Чего?

— Рукав, говорю, покажи.

Тот нехотя протягивает руку. Ткань целая. Ни затяжки, ни дыры, ни нитки.

Матвей кивает мне:

— Видал? Классический случай самовосстанавливающейся одежды.

Мужик молчит, смотрит в стол.

— Домой не торопишься, — говорит Матвей.

— Тороплюсь, — бурчит он. — Это же вы меня тут держите.

— Женат?

Мужик моргает.

— Чего?

— Женат, говорю? — повышает голос Матвей. Я с интересом наблюдаю за ходом его мысли.

— Был.

— Давно разошлись?

— Почти десять лет.

— Дети есть?

Нарушитель ерзает на стуле.

— Есть.

— Сын?

— Угу.

— Шестнадцать?

Мужик хмурится:

— У вас там чо, — кивает на комп, — персональная папка на меня заведена, что ли?

— Да нет, — вздыхает Матвей, проводя сначала по левой стороне усов, потом по правой. — Просто жизнь у тебя уж больно стандартная. Жена ушла, когда пацану лет шесть было?

Мужик угрюмо сопит.

— Рожать второго не захотела. Вместо этого нашла кого-то перспективного, а? Чтобы в дневном остаться.

Шея у мужика идет красными пятнами.

— Ну давай, Саш, — по-свойски предлагает Матвей, будто знает его лет двадцать, — выкладывай. Зачем тебе эти полчаса чужого потока, которые «зайцам» положены?

Задержанным мы выдаем специальный пропуск, который дает возможность добраться до дома и попасть в квартиру — даже после окончания их потока.

Срок его действия рассчитывается автоматически, исходя из адреса регистрации нарушителя и места нахождения нашей станции.

Мужик поджимает губы, потом выдает:

— У него сегодня соревнования важные были.

— У сына?

Кивает.

— У него тут пересадка.

— И что вы хотите? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Увидеть его. Или чтобы он меня увидел. Не знаю.

— Но это же глупо! — искренне восклицаю я.

— Много ты знаешь, молокосос, — огрызается мужик. — Сам-то бабу свою каждый день ебешь? Или только на фотку ее дрочишь раз в полгода?

— Тихо! — усмиряет его Матвей, жестом приказывая мне не трогать его. — Значит так, изобретательный ты наш. Пишем умышленное препятствование закрытию двери, создание задержки, штраф. Еще раз с таким трюком попадешься — оформим уже по полной, как взрослого.

— Спасибо, блядь, — говорит мужик.

— Не благодари. Данко, распечатай ему маршрутный.

Я машинально делаю, что велено. Система сама считает время до дома, рисует допустимый коридор, выдает серый прямоугольник с кью-ар-кодом и маршрутом. Мужик жадно хватает бумагу.

Матвей откидывается на спинку стула, сцепляет руки на животе и задумчиво шевелит усами.

— То есть он все заранее рассчитал?

У меня это в голове не укладывается.

— Конечно. Зеленый ты еще, Данко, — машет рукой Матвей, посмеиваясь. — Такие схемы сплошь и рядом. И каждый, бляха-муха, думает, что он самый умный!

— Но это же тупо, — смеюсь я и, глядя в небольшое мутное зеркало, провожу рукой по волосам. Чтобы выглядели небрежно.

— А вот это не тупо, да? — добродушно поддевает он, передразнивая мой жест.

Мы ржем, и я возвращаюсь на платформу.

Подъезжают составы. Пищат турникеты. Женский голос, обладательницу которого я ни разу не видел, просит пассажиров соблюдать правила пользования метро.

Я осматриваю вагон за вагоном. Время от времени захожу внутрь и еду до следующей станции. Потом возвращаюсь.

И все равно возвращаюсь мыслями к тому мужику.

Он даже не знал, что будет делать, если увидит сына. Вот этого я понять не могу. Если уж ты так подставляешься, так хоть придумай, зачем.

А может, он прекрасно знал, зачем, просто не захотел делиться с нами.

Когда подходит очередной поезд, Никита, один из наших, пихает меня локтем:

— Гляди, у второго турникета, в красной юбке. — Он кивает на блондинку в паре метров от нас. — Я б такой засадил.

Смотрю внимательнее. Ну, жопа у нее что надо, а вот мордашка обычная, губы утиные, ресницы приклеенные.

Девчонка сосредоточенно ищет щель, чтобы засунуть в нее билет, хотя нужно просто приложить к сенсорному табло.

Явно первый раз в метро. Наверное, тачка сломалась.

Никита расплывается в коварной улыбке:

— Тупенькая и красивая. Моя остановочка.

Он поправляет ремень, выпячивает грудь и шагает к ней.

— Девушка, вам помочь… вставить?

Я ржу в кулак, когда он делает многозначительную паузу перед словом «вставить».

— Не могу найти, куда, — капризно сообщает она.

Никита берет ее за запястье, и вместе они прикладывают карточку к табло.

Девчонка окидывает его цепким взглядом и расцветает на глазах:

— Спасибо, офицер.

Я кашляю, чтобы не засмеяться в голос.

— Могу научить вас пользоваться этими штуками, — в порыве вдохновения предлагает Никита. — Например, завтра, в то же время. Я живу тут неподалеку.

Она кокетливо улыбается, не дает точного ответа и спешит в открытые двери вагона.

Никита провожает ее глазами и мечтательно выдыхает:

— Вот ради таких моментов я и служу Родине.

— Давно даешь частные уроки, офицер? — издевательски поддеваю я, хлопая его по плечу.

— Завтра будет первый, — раскатисто хохочет Никита. — Все равно она у меня на целый день застрянет, если придет.

Система не отслеживает, в какой именно квартире остался человек после окончания его потока. Важно не шататься по улице, а если шатаешься — не попасться пограничникам.

Я отхожу от Никиты к прибывающему поезду.

Бросаю взгляд на часы. Семнадцать тридцать три.

Двери открываются, народ выходит на платформу, две толпы смешиваются на секунду, потом снова разделяются, и вагоны заполняют другие люди.

Я захожу вместе с ними. Проверяю, чтобы все места были заняты, а те, кто стоит, держались за поручни и не использовали двери в качестве подпорки.

Вижу темноволосую девушку со спортивной сумкой на плече, которая стоит слишком близко к двери.

— Не прислоняться, — говорю привычно, дубинкой стукнув по трафаретной надписи на стекле, чтобы девчонка точно услышала.

Она вздрагивает, машинально отскакивает от входа и оборачивается.

Я уже готов идти дальше, но взгляд задерживается на ее лице, и я замираю.

В башке эхом отдается одно-единственное слово:

«Охреневший».

Я смотрю на ее руки, как будто смогу узнать тот самый средний палец, который видел три дня назад.

Но это и не требуется.

Это она.

Глаза синие.

И брелок этот в виде старого жетона на сумке болтается.

Та самая девчонка из ночного потока.

У меня на станции. В семнадцать тридцать четыре.

— Блядь, — с досадой выдыхает она.

Тоже, видать, меня узнала.