Время собирать камни (гет)

Как много комнат, полных людей,

Прозрачных комнат, полных людей,

Служебных комнат, полных людей,

Но пока нет твоей любви,

Мне всегда

Будет хотеться чего-то еще.

(с) БГ

Любой женщине трудно остаться равнодушной к тому, кто говорит, что она ему дороже всего мира, а в семнадцать лет это может перевернуть сердце — и ведь Гермиона знала, что Гарри не кривил душой, не стремился очаровать, он высказывал при ней все, что лежит у него на сердце, даже путанные не оформившиеся мысли, которые она помогала ему распутать, прежде чем на них возражать. А тут еще и Пиний Нигеллий, как на грех, с его двусмысленными похвалами Гарри, которые словно уже называли ее и Гарри семьей. Ведь так они и живут вторую неделю: вместе завтракают и вместе ужинают, разбирают дом и при этом даже не расстаются. Гермиона, конечно, прежде всего заинтересовалась библиотекой Блэков, наполовину погрязшей в паутине и в пыли, и была готова к тому, что Гарри уйдет в более интересные ему комнаты: в особняке Блэков были и чердак, и дуэльный зал, и даже заброшенная оранжерея. Но Гарри провел с ней в библиотеке три дня, после чего Гермиона решила вознаградить его за преданность и забраться с ним на чердак — где оказалось удивительно весело: они обчихались от пыли, все вымазались, а особенно смешными и милыми были их маггловские попытки помочь друг другу почиститься без волшебства, от которых они становились только грязнее.

Пиний Нигеллий был дальновиден, в меру циничен и действительно ставил благо семьи превыше всего. В кабинете директора Хогвартса, среди множества других портретов, он был совсем не таков, каков он был на Гриммо, среди своих потомков. На людях он был сух, франтоват, порой для отвлечения внимания чудесил и жестко держал линию превосходства магов над магглами. На деле Пиний Нигеллий хорошо помнил Первую Мировую, убедившую его в страшной силе маггловской техники, которая со временем будет только совершенствоваться. А еще крепче Пиний Нигеллий помнил о том, что могучий род, произошедший от его потомков, теперь почти мертв. Предыдущий наследник не шел на контакт и затворничал по приказу Дамблдора, который в результате довел его до гибели. Нынешний наследник был очень молод, но тоже умудрился во многое по вине Дамблдора влезть. К счастью, наследник с портретами предков поладил и, еще лучше, привел в дом девушку. Значит, от наследника пора получать еще наследников, пока не стало поздно, как в случае с предыдущим. А препарировать в такой ситуации анкету девушки… умная — в плюс, верная — в плюс, грязнокровка — в минус… да наплевать пока, а там хитрый Пиний Нигеллий и минусы превратит в плюсы — о страшной силе магглов, явленной в Первую Мировую, Пиний Нигеллий ничуть не забыл.

Дамблдор и действительно ждал Гарри на площади, и его старческие глаза быстро заметили на тонкой мальчишеской руке старый массивный перстень.

— Кроме дома и домового эльфа, ты взял у Блэков и перстень, — сказал Дамблдор по возможности без осуждения, он и старых Блэков помнил, умных, хитрых и красноречивых, и успел уже понять, что Гарри обиделся на него всерьез, так что стоит подумать и о не самом симпатичном варианте, в котором Темного Лорда побеждает новый лорд Блэк, восстановивший могущество угасшего было темного и сурового рода словно некромант. — Перстень может тебе помочь, но в старых перстнях есть силы, о которых, возможно, никто и не помнит, и не осознает их опасность. А вот вид этого перстня помнят многие: если его увидят на твоей руке, не удивляйся, что к тебе начнут обращаться «лорд Блэк», даже те, кто помнит, как тебя зовут на самом деле.

— Я бы с удовольствием повидал и дом моей собственной семьи, — холодно ответил Гарри, вот злил его последнее время Дамблдор одним своим видом.

— Думаю, тебе будет лучше увидеть его в другое, не столь и далекое время, — ответил Дамблдор, вспоминая свой запутанный план, в ходе которого Гарри должен был прочитать сказки барда Биддля и узнать на могиле своих родителей знак Даров Смерти — и вот этот хитроумный уклончивый ответ был худшим из всех, которые Дамблдор мог дать, Гарри чуть зубами не скрипнул от злости, что даже его родной дом — очередная пешка на доске Дамблдора.

— А теперь, Гарри, нам с тобой предстоит небольшое приключение — ты ведь еще ни разу в своей жизни не аппарировал?

— Прежде всего, я хочу знать, куда мы направляемся и с какой целью, — ответил Гарри, не слишком успешно борясь со злостью.

— Поверь, это займет не более часа…

— Кричер! — выкрикнул Гарри, и старый домовик тут же появился у его ног. — Кричер, я ухожу из дома на час. Запомни название места, куда я отправляюсь, — если я не вернусь через час, то мне понадобится твоя помощь.

Странная магия приподняла Кричера над землей, и он прошептал хозяину на ухо несколько слов о том, что выручить хозяина может и перстень.

— Не стоит волноваться, Гарри: не думаю, чтобы кто-нибудь стал нападать на тебя сегодня, — успокоительным тоном заверил Дамблдор. — Я буду с тобой.

— Я очень благодарен вам, директор, за вашу откровенность месяц назад, — холодно сказал Гарри, скрестив на груди руки, и темный перстень Блэков на правой руке словно прикрывал при этом его сердце. — Но вы скрывали от меня так многое и так долго, что, увы, я больше не могу поверить в то, что вы не скрываете от меня что-нибудь еще. Ваши слова про «приключение» заставляют меня ожидать чего угодно. А ваше нежелание сказать, куда вы хотите меня перенести и зачем, заставляет думать, что куда благоразумнее остаться дома.

— Право, Гарри, я просто хочу представить тебя профессору Слагхорну, который когда-то преподавал в Хогвартсе — возможно, увидев тебя, он надумает вернуться к преподаванию, — примирительно ответил Дамблдор, у которого болела от проклятия Риддла рука, и потому он был слишком занят собой, чтобы ощутить в полной мере чувства Сарумана, которому изменила магия его голоса.

Гарри появился в фойе дома Блэков ровно через час, с громким хлопком, перенесенный домой верным Кричером. Может, Гермиона уже привыкла к тому, что они с Гарри постоянно вместе, а, может, ей все же передались те недоверие и неприязнь, которые Гарри испытывал теперь к Дамблдору, хотя умом она еще не могла их принять. Но, как бы то ни было, Гермиона ждала Гарри с нетерпением, с волнением, и тут же выбежала на звук в фойе, хотела подбежать и броситься ему на шею и словно споткнулась — ведь это уже совершенно недвусмысленная картинка, семейная идиллия: молодая жена встречает мужа, кидается ему на шею с поцелуями, а дальше уж есть и консервативное продолжение, в котором мужа кормят на кухне ужином, и куда более игривое, в котором молодой муж подхватывает на руки свою сладенькую девочку и уносит ее в спальню.

— Черт! — тем временем выругался Гарри. — Бесит так, что не пересказать! — и все вдруг сделалось для Гермионы не важным: как это выглядит, на что похоже, нужно ли смущаться или замирать в волнении — главным было то, что к Гарри опять вернулись его мрачные мысли, что его душа опять ощетинилась от чувства одиночества, и Гермиона наконец поняла, что не имеет значения, прав Дамблдор или нет, благие его намерения или сомнительные, важно то, что Гарри чувствует себя обманутым, использованным втемную, что он не только крестного лишился, но и того, кого считал моральным авторитетом и учителем. Никакой заботой о благе, его или всеобщем, нельзя извинить ложь, пренебрежение, уход Дамблдора в сторону и оставление Гарри в одиночестве, ничем нельзя извинить причиненную его сердцу боль — Гермиона обняла Гарри и заглянула ему в глаза, это в последние пару лет уже получалось у нее снизу вверх, и ее глаза просили Гарри не мучать себя, не сомневаться, что у него есть дом и семья, говорили ему, что она никогда его не оставит и будет ему верна всем сердцем.

— Это потрясающе, — уже спокойнее, с ядовитой издевкой над Дамблдором сказал Гарри. — Я наконец получил щедрое предложение чему-то учиться у Дамблдора индивидуально, и то в обмен на то, что я уговорил старого профессора Слагхорна вернуться преподавать в Хогвартс. Даже если поверить в то, что Дамблдор не хотел меня расстроить и потому молчал все эти годы о пророчестве — нет, жизнь с Дурслями, на которую он меня отправил, меня ни разу не расстроила! — ну что ему мешало обучать меня все пять лет до этого? А еще куда лучше — начать и пораньше.

— Ну всё, всё, — тихо сказала Гермиона, когда Гарри договорил, и приложила руку к его губам. — Ты уже дома. Ты всё равно со всем справишься, как бы тебе ни мешали, — и я помогу тебе, чем смогу.

Гарри в ответ накрыл ее руку своей и поцеловал ее ладошку, потом ладошка опустилась чуть ниже, и Гарри провел губами по милым маленьким пальчикам, а потом и последняя преграда между ними не устояла, и Гарри прижался губами к ее губам, понемногу их размыкая и вовлекая ее в поцелуй.

С тем, что рядом с Гарри бесполезно что-то рассчитывать и планировать, Гермиона уже давно смирилась: она доверчиво следовала за ним и за своим сердцем, и тогда все получалось правильно. Вот и в это лето она почувствовала, что она ему нужна, как только в первый раз появилась на Гриммо, и так и осталась с ним, не задумываясь о том, что будет дальше и что это значит. Она сердцем понимала, как он одинок после смерти Сириуса и как ему нужен кто-то, кто во всем будет на его стороне, и сначала проглатывала свои возражения и не спорила, когда Гарри крыл на все корки весь волшебный мир, а потом оказалось, что как раз сердце и подсказало правильно — Гарри быстро выговорился и успокоился, принял ее молчаливую поддержку и вместе с ней взялся обустраивать и обживать дом на Гриммо. Гермионе казалось правильным помочь, и в процессе ей стало понятно, что значит для Гарри первый дом, который он мог назвать своим. Гарри как никто заслужил того, чтобы у него был хороший, надежный и уютный дом, и Гермиона взялась за дом на Гриммо с большим рвением, хотя к домашней работе не имела большой склонности, считая такую работу примитивной и скучной. Но ведь это был Гарри и его совсем особенный дом! — раньше дом на Гриммо Гермионе не очень-то и нравился, ей словно передалось отношение к дому запертого там Сириуса, а в это лето все изменилось, это стал дом Гарри — и вот теперь, после поцелуя в фойе и последовавшего за этим вечера у камина, который она провела у Гарри на руках, Гермиона все-таки вынуждена была разобраться, лежа в темноте в своей комнате, какое именно отношение она имеет к этому дому.

Она чувствовала себя в этом доме гостьей — Гарри уходил один, чтобы поговорить с портретами Арктура и Пиния Нигеллия, и Гермиона не вмешивалась в его семейные дела, особенно после того как поняла, что незачем беспокоиться о том, какое влияние эти разговоры на Гарри оказывают — Арктур и Пиний Нигеллий были для Гарри советниками, а принимал решения он сам, как с самого начала показало восстановление имени Сириуса на гобелене с родовым древом. Это было необычно, сверстники Гарри, включая саму Гермиону, либо слушались родителей и учителей, либо получали от них нагоняй — но единственным громким голосом, который иногда слышался из комнаты с портретами Арктура и Пиния Нигеллия, был голос Гарри, и возвращался он оттуда не с чужим мнением вместо своего, а с ценной информацией, за которой и ходил. Своим уважительным отношением и апелляцией к разуму и чести старые главы дома Блэков добились того, что Гарри легко и естественно занял то место, которое были вынуждены оставить они, уступив смерти. Здесь, в этом доме, было его место и его власть, портреты других Блэков замолкали и не беспокоили больше Гермиону, увидев на руке вступавшегося за нее Гарри родовой перстень, и даже Кричер помогал ей и выполнял ее распоряжения — по приказу Гарри. Гермиона чувствовала себя в доме Блэков в безопасности и ни в чем не имела нужды, но вот завтра наступал день рождения Гарри, а она даже не могла достать для него подарок: бросать Гарри одного в его же день рожденья и убегать за подарком в Косой переулок или в маггловский магазин было как-то неправильно, а все остальные способы, благодаря которым на Гриммо появились и ее вещи, и продукты, и все остальное, находились в ведении хозяина, без его ведома ничто не могло пройти через защиту дома Блэков.

Впору было чувствовать себя сказочной героиней, ставшей пленницей в зачарованном дворце принца-изгнанника, чародея или джинна, вот только такая пассивная роль Гермионе не нравилась, да и Гарри не был тем, кто станет держать кого-то в плену, особенно ее. Она хотела стоять с ним рядом, помогать ему в его делах, она это делала и так, но дом не помогал ей в этом, а скорее мешал, не признавал ее хозяйкой. В древние времена, по чьим правилам жил старинный род Блэков, женщина произносила «где ты, Кай, там и я, Кая», и в обмен на этот обет верности мужчина давал ей кольцо, делавшее ее хозяйкой дома и хранительницей домашних святынь. Но не предложение же ей было Гарри делать, да и с чего бы ей было его так торопить, по какому праву она стала бы требовать от него еще больше, чем то, что он уже ей дал и уже доверил, сделав ее единственным в мире человеком, кто может войти в его дом? Значит, надо было снова доверить ему себя и быть смелой, а уж у Гарри хватит и смелости, и честности, в это Гермиона верила.

Утром первого августа они проснулись в одной постели, Гермиона улыбнулась краешками губ, подумав, что день своего шестнадцатилетия Гарри никогда не забудет, и потянулась к его губам, уже не смущаясь своей наготы, которую открыло сползшее с груди одеяло. А после завтрака Гарри ушел к портретам и принес для нее черное, словно обсидиановое кольцо, которое Гермиона видела на портрете Вальбурги.

Пиний Нигеллий помогал Гарри разбирать артефакты в подвале, перейдя на старый портрет, хранившийся там же — у Гарри были неплохие способности к обращению с артефактами и большая магическая сила, выручавшая его там, где не хватало умения. А Гермиона решилась на дерзость и ненадолго оставила Гарри, чтобы по своему почину представиться Арктуру и расспросить его про свое новое кольцо.

— Ты все равно не запомнишь все сразу, — ответил Арктур. — Когда одно из свойств кольца тебе понадобится, я тебе о нем расскажу даже раньше, чем ты задашь вопрос.

— Я уже задала вам вопрос.

— Господи, — вздохнул Арктур. — Муж с тобой намается. Прежде всего, это кольцо-оберег. Достаточно крепко сжать пальцы, собрав их в горсть, или провести по нему большим пальцем, чтобы оно вернуло тебя в дом. Если кто-то попытается прочесть твои мысли или изменить твою память, кольцо отправит тебя под защиту дома. За мгновение до того, как в тебя попадет смертельно опасное заклинание, кольцо успеет отправить тебя домой. Если ты потеряешь сознание, будешь обездвижена, попадешь под власть зелья — благодаря этому кольцу ты тут же вернешься домой, и по меньшей мере Кричер об этом узнает. Род Блэков заботится о своих женщинах: той, у кого на пальце это кольцо, почти невозможно причинить вред, ей стоит бояться только гнева главы рода.

Вместо того чтобы порадоваться такому оберегу, Гермиона подумала о Гарри: если бы во время боя в Отделе Тайн на ее руке было это кольцо, ее не настигло бы заклятие Долохова — кольцо выкинуло бы ее из боя в дом на Гриммо, а Гарри остался бы один.

— Его перстень — перстень главы рода, — наставительно ответил Арктур, уклонившись от ее вопроса, так же ли о Гарри заботится его перстень. — А твое кольцо — кольцо матери наследника. Жена главы рода всегда передавала его жене старшего сына, когда та ждала первого ребенка. Когда ты родишь нескольких сыновей и женишь по меньшей мере старшего, тогда и будешь рисковать своей головой, если не сможешь придумать ничего лучше.

Гермионе захотелось снять кольцо и оставить его под портретом, она скорее бы отказалась от любой защиты, лишь бы не бросить Гарри в беде, только вряд ли Гарри знал о свойствах кольца, когда его дарил, а от его подарка, такого для нее драгоценного, Гермиона отказаться не могла.

— Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere, — все тем же назидательным тоном сказал Арктур с портрета. — Если наступит момент, когда не будет иного выхода, кроме как поставить на кон будущее рода, ты задашь мне вопрос про кольцо, и я на него отвечу. Но мы все здесь для того, чтобы этот момент не настал никогда и чтобы тебе не пришлось выбирать между жизнью и верностью.

Первая неделя августа прошла как в дурмане, и из любого места, кроме дома Гарри, их бы выставили за непристойное поведение, каждый из них и не ожидал от другого такого рвения и такой раскрепощенности. Висящие почти в каждой комнате портреты тактично оставляли их наедине, и только Кричер ворчал, но, как оказалось, жаловался не на то, что чересчур, а на то, что недостаточно.

— Хозяйка не заботится о доме Блэков, — тихо причитал Кричер. — Хозяйка не думает о его благе. Кричер помнит времена, когда в этом доме жила большая семья. Кричер мечтает дожить до таких времен снова. А хозяйка опять варит противозачаточное зелье!

А на второй неделе августа Гарри начал писать письма и снова пришел к портрету Пиния Нигеллия.

— Я приглашу в наш сад, но не в дом тех, кто сражался вместе со мной в Отделе Тайн, — сообщил Гарри. — Я хочу снова на них посмотреть.

— Это мудрое решение, — кивнул Пиний Нигеллий, недоверчивость и замкнутость Блэков, которые всеми правдами и неправдами старались не вводить в дом лишнего человека, передалась уже и наследнику. — Тот, кто много времени проводит в Хогвартсе, как я, знает о студентах многое, а что не знает, о том может расспросить. Наиболее полезен тебе будет Лонгботтом: он из хорошего рода и магия его сильна, но ей не хватает фокуса. Теперь, когда он увидел тех, кто лишил его родителей, его магия получит фокус. Через два года вы его не узнаете, я многих таких студентов повидал. А осторожнее всего будь с младшей Уизли, девушки очень тяжело переживают расстроившуюся партию.

— По твоим глазам я вижу, что в школе ты зубрил заклинания и не задумывался о фокусировке магии, — продолжил Пиний Нигеллий, оседлывая любимого конька. — Ты колдуешь небрежно, и у тебя все получается, потому что тебе хватает сил. Тебе невеста уже говорила научиться выполнять заклинания четко?

— С первого курса, — улыбнулся своим воспоминаниям Гарри.

— Так вот послушай ее наконец и научись собирать свою силу в одной точке, — посоветовал Пиний Нигеллий. — Ты будешь впечатлен результатами. И заметь заодно, как аккуратно она колдует: если тебе нужна будет магическая мощь или кто-то, кто пустит заклинание веером, на нее не полагайся.

Гарри, конечно, спросил о том, как пускать заклинания веером, ему уже понравилось расспрашивать Пиния Нигеллия, который в старости был лишен привычной ему педагогической работы и потому в кругу семьи сделался словоохотлив.

— Программу первого курса способен одолеть дома даже малолетний имбецил, — начал со своего обычного присловья Пиний Нигеллий. — Поэтому в мое время, когда в Хогвартс не доставляли выловленных у магглов дикарей, мы начинали сразу с программы второго курса, и сдавшие СОВ уже не были такими невеждами, как ты.

— Стоит только приглашать выросших с магглами в Хогвартс на год раньше, чтобы они отдельно отучились первый курс…

— А в твоем случае следует хоть немного научиться рисовать кистью, — неожиданно перебил Пиний Нигеллий. — А также тебе следовало учиться магии лет с семи, чтобы не жить такой бестолочью, — но сделанного не воротишь, а потому нарисуй мне к Рождеству на этой картине моток крепкой пеньковой веревки. Стоит только Дамблдору помереть и появиться на портрете в Хогвартсе, как я его на этой веревке повешу — за то, что он не учил тебя с раннего детства и не нашел для тебя достойных учителей — например, Арктура, у которого все равно не было правнуков. Веревка, конечно, нарисованного Дамблдора не убьет, но я хоть полюбуюсь на то, как он висит и покачивается.