Время собирать камни (гет)

Дайте мне глаз, дайте мне холст

Дайте мне стену, в которую можно вбить гвоздь —

И ко мне назавтра вы придете сами

(с) БГ

Может, издеваться над маггловской семейкой и ставить им на голову стаканы с медовухой было мелко для сильнейшего светлого мага, но Дамблдор знал, что никаких поводов любить Дурслей у Гарри нет, и думал, что подобное школьничество Гарри развлечет. Против его ожиданий, Гарри сидел перед ним мрачный и собранный, и Дамблдору даже на минуту показалось, что, по мнению Гарри, Дурслям достается маловато, — но эту мысль Дамблдор отмел, все-таки Гарри он знал как вспыльчивого, но на редкость отходчивого юношу, почти всепрощающего. Вероятнее всего, смерть Сириуса так потрясла бедного мальчика, что развеять его грусть было непросто — но следовало, тем временем, заняться делами.

— Прежде всего я должен сообщить, что неделю назад было обнаружено завещание Сириуса и что он все оставил тебе, — начал свой рассказ Дамблдор. — К твоему банковскому счету в «Гринготтсе» прибавится еще некоторое, довольно значительное, количество золота, а кроме того, к тебе переходит вся личная собственность Сириуса. Но одна часть наследства вызывает небольшие проблемы… Наша проблема состоит в том, что Сириус оставил тебе, среди прочего, дом номер двенадцать на площади Гриммо…

Дамблдор любил обвинять Тома Риддла в том, что тот многого не понимает, но сам Дамблдор за всю свою длинную жизнь тоже не понял некоторых вещей, в том числе и тех, которые понимал Риддл, — и речь была не о темной магии. Педагогическая неудача, которую Дамблдор потерпел в случае с Томом Риддлом, происходила от того, что Дамблдор не понимал сиротское сердце. Вот и теперь он продолжал рассказывать Гарри о том, как сильно дом на Гриммо нужен Ордену Феникса, как ужасно было бы попадание секретов Ордена в руки Беллатрикс Лестранж, второй возможной наследницы, а Гарри слышал только одно: у него теперь есть дом! Есть место, куда он может сбежать, когда ему будет плохо, где сможет спрятаться и затвориться, не быть постоянно на людях, не зависеть от чужой милости и гостеприимства, не подчиняться ничьим приказам… Правда, была проблема с тем, что дом был под Фиделиусом, но при этом доступен всем членам Ордена — Гарри хорошенько запомнил, какой проходной двор был на Гриммо в прошлом году и как Сириус фактически не чувствовал себя там хозяином…

— К счастью, — продолжал Дамблдор, — существует простая проверка. Если завещание вступило в силу, тебе в наследство, кроме дома, достался еще и Кричер, — и повинуясь палочке Дамблдора, прямо в середине гостиной Дурслей возник скрюченный и ушастый домовой эльф.

— Кричер не будет! — заголосил домовик, опасливо глядя на палочку Дамблдора. — Кричер принадлежит могучей госпоже Беллатрикс, Кричер не будет служить слабаку Поттеру, слизняку Поттеру!

— Заткнись! — рявкнул Гарри, сжав кулаки — он сразу припомнил, что именно этот чертов эльф утаил от него то, что Сириус находится на Гриммо, а не в плену в Отделе Тайн, и с этого и началась его безумная вылазка в Министерство — Сириус погиб, Гермиона была ранена…

— Что ж, это все упрощает, — жизнерадостно проговорил Дамблдор, видя, что Кричер тут же замолчал. — Раз Кричер подчиняется тебе, то и он, и дом на Гриммо принадлежат тебе.

— Иди-ка за мной, Кричер, — с холодной яростью приказал Гарри и взбежал по лестнице в свою комнату, а Кричер быстро похромал за ним вслед.

— Так тебе было смешно, сволочь, когда ты в последний раз врал мне, что Сириуса нет дома? — зло сказал Гарри. — Ну ты у меня еще наплачешься. Впредь тебе запрещено разговаривать с кем-либо без моего приказа, а также передавать информацию любым другим способом.

— Понял? — спросил Гарри через полминуты, начав сомневаться в том, что эльфу понятно выражение «передавать информацию». — Отвечай!

— Кричер повинуется, — ответил эльф уже более почтительно. — Кричер понял, что приказ хозяина запрещает Кричеру отвечать на вопросы хозяина без приказа ответить.

— Хорошо, — медленно сказал Гарри, подобное положение дел заставило его задуматься о том, какие именно приказы он отдает. — Ты можешь говорить со мной без приказа, но только когда мы одни. И тебе запрещается лгать мне или что-то утаивать.

— Кричер повинуется.

— Кричер, я хочу отправиться в дом на Гриммо и приказываю тебе туда никого, кроме меня, не пускать, — распорядился Гарри.

— По приказу хозяина Кричер готов драться с волшебниками, — со смущенной гордостью сказал Кричер. — Но Кричер не уверен, что у него хватит сил.

— Можно ли поставить на доме такую защиту, которая никого, кроме меня, туда не пустит?

— Можно, хозяин. Но защиту должен ставить волшебник. Кричер покажет, как.

— Я не могу колдовать вне школы, Кричер. Есть другой способ?

— Кричер не знает другого способа. Если хозяин силен, хозяин справится. А Кричер будет колдовать рядом, Министерство не узнает, что молодой хозяин колдовал.

Дамблдор напрасно ждал Гарри в гостиной дома Дурслей — Гарри перенесся с Кричером в дом Сириуса на площади Гриммо и при помощи Кричера быстро восстановил семейную защиту. Если верить Кричеру — а лгать он Гарри не мог, только делиться добросовестными заблуждениями — эта защита была так крепка, что ни один маг не смог бы ее преодолеть. Ставить ее и действительно было просто, механизм чем-то напомнил Гарри маггловскую охранную сигнализацию, но и сил активация защиты потребовала немалых, Гарри не так давно проснулся, прикорнув в ожидании вечернего визита Дамблдора, и чувствовал себя свежим, но после установки защиты на него навалилась усталость.

— Что же, ты больше не считаешь меня слабаком, Кричер? — с гордостью сказал Гарри, все же, хоть и с помощью предков Сириуса, но он только что воздвиг барьер, что будет самому Вольдеморту не по зубам — да и Дамблдору тоже. Так что к предкам Сириуса, какими бы они ни были, Гарри почувствовал некоторую приязнь — все-таки благодаря им у него была теперь такая крепость.

— Кричер не готов ответить на этот вопрос, — честно и без утайки ответил Кричер. — Кричер впервые увидел хозяина Гарри год назад: хозяин был очень зол на своих друзей, которые бросили хозяина и даже не писали. А потом хозяин их простил: даже не потребовав загладить вину, даже не взяв слово, что они не поступят так больше.

— Уж не навредить ли ты мне хочешь, Кричер? — сердито спросил Гарри, его снова кольнуло напоминание о том случае. — Хочешь поссорить меня с моими друзьями?

— Кричер не хочет вредить хозяину, — ответил старый домовик. — Хозяину нужен дом Блэков. Хозяин изгнал из дома Блэков чужаков. Кричер хочет помочь слишком молодому хозяину. Друзья говорили хозяину Гарри, что бросили хозяина, потому что так приказал Дамблдор. Так кому они друзья — хозяину или Дамблдору?

Дамблдор был легок на помине, и рядом с Гарри появился светящийся феникс, который заговорил голосом Дамблдора.

— Гарри, если ты находишься в доме Сириуса, выйди ко мне, — попросил феникс. — Я стою на площади перед домом.

Гарри задумался над словами Кричера: перед расставанием в Хогвартсе Дамблдор взял на себя вину в гибели Сириуса, признал, что долгое время многое от Гарри скрывал, и это звучало благородно и мудро, Дамблдор оправдывался перед ним, школьником, и наконец рассказал ему о пророчестве — казалось бы, чего еще? Но просил ли Дамблдор его простить? Старался ли загладить вину, обещал ли впредь так не поступать? Даже за сущую мелочь, не данный Гарри значок старосты, Дамблдор ни прощения не попросил, ни значка не дал, ни чего-то взамен не предложил.

— Знаешь что, Кричер, — сердито сказал Гарри. — Я выйду к нему, и ты отправишься со мной. Если он протянет руку к палочке — тотчас же уноси меня в дом.

— Хозяин рассудил мудро, — признал Кричер с поклоном, а вот Дамблдор не ожидал, что вместо помещения под штаб Ордена Феникса получит хорошую отповедь.

— Вы признали свою вину в гибели Сириуса, — зло сказал Гарри, он многое передумал за две недели на Привет-драйв, и его злость наконец получила направление. — Я не должен вам дом — это вы должны мне виру за Сириуса.

— Какую же цену ты считаешь справедливой? — поинтересовался Дамблдор, он даже немного опешил, и вид старого мрачного особняка Блэков, на фоне которого стоял его новый хозяин, напомнил Дамблдору о тех временах, когда Арктур или Сириус, отец Арктура и старший современник Дамблдора, сказали бы, что он своим признанием вины добровольно записался Блэкам в кровники.

— Смерть Сириуса не оплатить никакими деньгами или услугами, — ответил Гарри, и дом за его спиной незримо поддержал его. — Сириус умер, чтобы спасти меня, — теперь вы должны мне жизнь. Когда вы спасете меня или того, чья жизнь мне дорога как своя, тогда я буду знать, что Сириус погиб не зря. Тогда мы будем квиты.

Молли так и не дождалась Гарри этой ночью: Дамблдор обещал его доставить, но ни сам не появился, ни Гарри не прибыл в Нору. Зато утром без ведома Молли Нору посетил Кричер: Гарри приказал ему пригласить к нему на Гриммо Рона и Гермиону и перенести их прямо в гостиную, если они согласятся.

— Горе, горе! Мало было этому дому бесчестья! — тут же начал причитать Кричер, едва заслышал приказ. — А теперь и новый хозяин тащит в дом грязнокровку и предателя крови!

— Молчать! — тут же рявкнул Гарри, у него уже третью неделю было плохое настроение. — Ни я, ни мои гости не должны слышать этих слов — это мой приказ, Кричер!

Этой вспыльчивости Гарри Гермиона была обязана хорошим приемом.

— Кричер по приказу хозяина перенес к хозяину мисс Грейнджер, — официальным тоном уведомил Кричер спустя пять минут. — Мистер Уизли на приглашение хозяина ответил отказом.

— Нет, Гарри, все было совсем не так, — тут же вмешалась Гермиона, увидев, как Гарри дернулся от таких известий. — Просто Кричер появился перед нами и так всех огорошил! Он сказал, что нас приглашает к себе новый глава дома Блэков — я тоже не сразу догадалась, что это ты, Кричер даже не отвечал на мои вопросы, просто стоял и смотрел на нас. А Рон ответил, что не может так сразу, он должен был сказать родителям, ну и просто, отправиться куда-то с почти незнакомым домовиком…

Кричер тем временем подобрался к камину в гостиной и тяпнул себя кочергой по голове, а на вопрос Гарри, какого черта, только поманил его рукой и вышел в соседнюю комнату.

— Хозяин запретил Кричеру говорить в присутствии других людей, если на это нет приказа хозяина, — тихо пояснил Кричер, а Гарри понял, почему Кричер ни на какие вопросы Гермионы не отвечал — действительно странное вышло приглашение. — Кричер доложил о прибытии гостьи в ее присутствии и нарушил приказ.

— Хорошо, Кричер, я разрешаю тебе говорить в присутствии тех, кого я сам пригласил в дом, и отвечать на их вопросы, — исправил свою ошибку Гарри, ему и неудобно было, что он Гермиону визитом Кричера так огорошил, мог бы и письмо ей написать, пригласить толком, — и приятно было почему-то, что Гермиона к нему бросилась, очертя голову и по первому зову. Ведь и в прошлом году, когда он злился на нее и на Рона за то, что они ему месяц ничего не писали, она одна признала свою вину и просила ее простить, Рон-то просто к ее словам молчаливо присоединился — а, может, и не присоединился, что тут по молчанию поймешь. А теперь Гарри чувствовал себя виноватым перед Гермионой, что не послушал ее и помчался в Отдел Тайн — она же знала, что он неправ, а все равно пошла за ним и из-за него пострадала. Если он сам требовал с Дамблдора виру за Сириуса, и перед Гермионой ему следует повиниться деятельно и впредь быть умней.

Пылкие извинения Гарри Гермиону немного смутили, но его вину она не приняла.

— Ты сам пострадал больше всех, — с болью сказала Гермиона. — Не нужно обвинять себя во всем, что случилось.

— В смерти Сириуса я теперь виню Дамблдора, — ответил Гарри, злоба на Дамблдора у него за две недели так и не прошла, и теперь, постоянно припоминая слова Кричера о тех, кто не стремится загладить свою вину, Гарри знал причину. — Он был очень убедителен, когда говорил, что должен был куда раньше объяснить мне, что Вольдеморт хочет заманить меня в Отдел Тайн и получить пророчество. Он говорил мне о том, как он сожалеет о случившемся — отнял у меня самого дорогого человека и еще рассчитывает на сочувствие, на то, что я успокою его совесть и скажу, что на него не злюсь. А я вот злюсь! Он ведь так и продолжает считать, что знает, как лучше — его ошибка и смерть Сириуса его ничему не научили.

— Дамблдор действительно знает многое, чего не знаем мы... — попыталась возразить Гермиона, но Гарри уже понесло, и в нем проснулось и красноречие, и быстрая мысль.

— Здесь полон дом портретами тех, кто знает, как Сириусу было бы лучше, — прервал Гермиону Гарри. — Можно пойти к портрету Вальбурги — может, она придет в разум, но все равно скажет тебе, что, по ее мнению, Сириусу было бы лучше воевать на стороне Вольдеморта. Если бы Вальбурга заперла молодого Сириуса дома, как Дамблдор запер его здесь в прошлом году, и заставила принять Метку — хорошо бы это было?

— Но ведь Дамблдор не заставлял делать ничего дурного...

— Дело в принципе, Гермиона! Дело в том, что людей нельзя запирать и принуждать, даже ради их блага. Он и меня запер в своем кабинете и не выпустил, пока не сказал мне того, что хотел сказать. Он настолько не способен принять свою вину передо мной, кроме как в качестве его собственного болезненного переживания, что даже не обратил внимания на мое нежелание его видеть и с ним говорить, хотя я прямо об этом сказал. Ну да, ему бы пришлось побегать за мной, поуговаривать выслушать — потому что он виноват, уж такие малые неудобства — явно невысокая цена за то, что он лишил меня семьи. Но я не настолько важен: мы думали раньше, что Вольдеморт ищет в Отделе Тайн оружие, а вот Дамблдор свое оружие нашел. Его оружие — это я, потому что чертово пророчество говорит, что только я могу победить Вольдеморта. Нам двоим не будет покоя, пока один из нас не убьет другого.

И вот эти слова выбили из головы Гермионы все аргументы и возражения — она обняла Гарри так, словно хотела удержать его, спрятать его в своих объятиях от его судьбы, и Гарри расхотелось говорить о Дамблдоре, о своих бедах и обидах — все-таки один человек, которому нужен именно он, а не что-то от него нужно, у него еще был, и это было, на самом деле, очень много.

Дайте мне топ, дайте мне ход,

Дайте мне спеть эти пять нелогичных нот,

И тогда меня можно брать руками.

(с) БГ

Гарри довольно долго даже не задумывался о том, что Кричер по его приказу фактически схватил Гермиону в охапку и перенес на Гриммо: с Гермионой не было даже дамской сумочки, не говоря о чемодане, да и не думал Гарри о том, что вообще-то он приглашает ее ночевать с ним вдвоем в большом доме. Они вместе исследовали дом, благо что в этом им теперь никто не мешал, и портреты на стенах тоже хранили молчание, потом Гарри отправил Кричера готовить обед, попутно узнав о том, что бакалейщики, мясники и зеленщики, конечно, поверят Блэкам в долг, но в конце месяца Гарри придется подписывать счета и пересылать их с Кричером в Гринготтс для оплаты. Гарри наконец было спокойно и не одиноко, ему казалось естественным, что Гермиона с ним рядом и занимается тем же, что и он, и только когда за окном стало темнеть, Гарри подумал, что родители Гермионы, наверно, будут за нее беспокоиться — а потом припомнил, как она рассказывала о внезапном появлении Кричера и догадался, что Кричер застал ее в Норе.

— Пойдем со мной в Нору, там тебя с утра ждут, — пригласила Гермиона, она уже интуитивно находила правильные слова, она не сказала «пойдем к нам, мы там тебя ждем», на это Гарри в его нынешнем состоянии мог и выбеситься, он и видеть никого не хотел, и страдал от одиночества, втайне желая, чтобы хоть кто-то был с ним и только с ним. Вот только Гермиона еще не поняла, что приглашать можно лишь в собственный дом.

— Я, вообще-то, Рона тоже с утра жду, — ответил Гарри, снова чувствуя раздражение, — да и в предыдущие две недели они меня могли бы навестить — Дурсли не очень гостеприимны, но по району мы всегда смогли бы поболтаться.

То ли Гермиона не догадалась, что не стоит Гарри в таком раздражительном состоянии куда-нибудь вести, то ли понадеялась на свое влияние, которое днем оказалось действительно благотворным, но Гарри она уговорила, и Гарри кликнул Кричера.

— Кричер выполнит приказ хозяина, — с неудовольствием сказал Кричер. — Но хозяину следует поговорить наедине с лордом Арктуром и великим Пинием Нигеллием.

— Что же, надеюсь, ты будешь лучшим наследником, — поприветствовал Гарри Пиний Нигеллий, когда тот встал перед портретами — Пинию Нигеллию было интересно посмотреть, чего юноша стоит.

— А, вы тот самый посланник Дамблдора, который уверял меня полгода назад, что приказы Дамблдора не причинят мне зла, — едко ответил Гарри и первую проверку прошел.

— Ах да, я припоминаю, что мои чудаковатые коллеги порой пытаются уверить меня, будто честь требует от меня служить директору Хогвартса, — с некоторым пренебрежением проговорил надменный Пиний Нигеллий, который многих своих коллег и в грош не ставил, не говоря уж о простых людях. — Запомни, наследник: Блэки не служат никому.

— Может, вам следовало рассказать об этом Беллатрикс? — огрызнулся Гарри вполне в семейных традициях.

— Женщина служит своему мужу и потому считается частью его рода, — ответил на это Пиний Нигеллий. — Беллатрикс, думаю, не делает и этого, но это проблема Лестранжей, а не наша.

— Возьми перстень, наследник, раз ты покидаешь дом, — велел Арктур. — Коснись палочкой верхнего правого ящика моего стола.

Вставшие на дыбы львы на гербе Блэков, украшавшем массивный перстень, Гарри понравились, а вот девиз рода, Toujours pur, не пришелся ему по душе — проницательный Арктур увидел это даже с портрета.

— Наш девиз требует от тебя всегда хранить в чистоте наше имя и свою честь, — пояснил Арктур. — Ты сам сможешь выбирать, чему и кому поклясться своей честью — но помни, что Блэки никому не служат. И почитай в библиотеке что-нибудь легкое и не слишком занудное, вроде «Честь — никому!» — там даже есть незамысловатый сюжет. А то над книгами по этикету ты уснешь, да и возраст у тебя уже не тот — тянет устроить где-нибудь анархию, а потом уже из нее создавать порядок, а, наследник?

— Не будем заставлять девушку ждать, Арктур, — усмехнулся Пиний Нигеллий. — Еще успеем поговорить с наследником по душам. Пусть пойдет набьет свои собственные шишки.

Старые Блэки умели настроить на боевой лад: Гарри появился прямо перед Роном, и они тут же начали бурно выяснять, кто кого заждался и кто куда должен был явиться.

— Мне казалось, что с возрастом люди становятся сильнее и умнее, — бросил Гарри, скрестив руки на груди, и перстень Блэков на его правой руке блеснул темным пламенем. — После первого курса ты выручил меня, когда я сидел в доме своих родственничков за решеткой в прямом смысле слова. Ни они, ни решетка никуда за это время не делись — только тебя что-то уже четыре года не видно. Я не буду вспоминать позорный эпизод с письмами в прошлом году, но в этом-то что тебе мешало меня навестить? Я крестного потерял — или ты уже об этом забыл?

— Как ты себе это представляешь — я полечу к магглам на метле? Забыл, сколько мы летели три года назад? Я к черту от холода околею!

— Фред и Джордж аппарируют с прошлого года, в моем доме на Гриммо они всех задрали этим. Сложно было попросить их тебя подбросить?

— Да я их сам за это время два раза всего видел, они в своем магазине постоянно, там и живут. И вообще, мне это нравится — с каких пор тебе все должны?

— Да, мне, черт возьми, все должны! С тех пор, как ты рос с родителями, а я рос в чулане! Все детство я натыкался на странно одетых чудиков, которым доставляло большое удовольствие на меня посмотреть. Они наверняка всегда были искренне уверены, что я их спас, отбив Аваду головой — только почему-то никто даже пряников мне на Рождество не принес. А должны были!

— Ну, два раза уже традиция, — развел руками Рон, когда Гарри ушел в другую комнату, хлопнув за собой дверью и даже не думая о том, кому эта комната принадлежит. — Действительно, что ли, летать к нему с леденцами да погремушками, а то уже второй раз он возвращается от своих родственников злой как черт. Слушай, сходи к нему, может, он тебя послушает.

Гермиона почти всегда знала, как поступить правильно, только Гарри постоянно выламывался из ее привычных схем: с ним ей постоянно казалось, что правильно — это против правил. И даже в этом она научилась находить какую-то систему, которую Гарри теперь походя ломал. Ведь он был неправ, явившись к Рону в дом и с порога устроив скандал, но почему-то куда сильнее ей врезались в сердце его слова про решетку и чулан, и теперь Гермионе и самой было стыдно, что она еще несколько лет назад не приехала к Гарри вместе с родителями и делегацией из органов опеки и попечительства. Но она ведь не знала — а Рон, похоже, знал…

Гермиона вошла в почти темную комнату, где Гарри сидел на чьей-то кровати, уперев руки локтями в колени и сцепив их в замок, снова села с ним рядом, как утром, обхватила его руку и положила голову ему на плечо.

— Ладно, я неправ, — сказал Гарри, Гермиона, похоже, нашла способ уговаривать его без слов. — Но просто так задолбали все. Я подумал в последние две недели, делать все равно было нечего: а ведь Амбридж не с Марса к нам забросили. Она многие годы делала карьеру в Министерстве, аж заместителем министра стала. Дамблдор все это время был председателем Визенгамота, Хмури все это время работал в Аврорате. Да много кто ни черта не делал! Что, все это время не было видно, какой Амбридж человек? Может, именно Вольдеморта такое Министерство и заслуживает? Или, может, ничего нет удивительного в том, что этот мир породил Вольдеморта — убьешь одного, родится новый? Может, и в моей судьбе нет ничего удивительного, может, здесь принято бросать чужих детей. Нет здесь таких правил, что нужно помочь слабому, и Дамблдор, который прекрасно знал, куда меня отдавал, по местным меркам еще гуманист. О защите крови вот подумал.

— Нельзя подозревать всех, — мягко сказала Гермиона, ей нужно было время, чтобы подумать над основами ее представления о волшебном мире, которые Гарри в сердцах начал шатать.

— Вот тебя я, кстати, ни в чем не подозреваю. Тебя втащили во все это без твоего ведома, и твои родители не принимали в строительстве этого ублюдочного мира никакого участия. Наверняка, когда тебя приглашали в Хогвартс, тебе показывали красивое волшебство, а про то, что в Хогвартсе есть Малфой и еще целый факультет таких придурков, случайно позабыли рассказать. Вся эта клановость, упертость на волшебной крови — ведь могли бы и предупредить. Хогвартс — это ведь выбор на всю жизнь, а не то что «гражданин еврей, приезжайте в наш прекрасный летний лагерь, у нас только половина лагеря зигует, но это мелочи».

— Магии нельзя не учиться, — рассудительно сказала Гермиона, а Гарри в первый раз подумал, думала ли она о том, чтобы на самом деле отказаться от приглашения в Хогвартс или все бросить, скажем, после встречи с василиском. — Если не учиться, то стихийные выбросы будут продолжаться — ко мне бы просто постоянно ездили обливиаторы и стирали мне память. А учиться чуть-чуть тоже нельзя, потому что у магглорожденных, ушедших из Хогвартса до СОВ, отнимают палочку, и тогда неиспользуемая магия снова дает стихийные выбросы.

— Замечательное правило, замечательная практика, — отозвался Гарри. — Может, не стоит дожидаться Вольдеморта, может, Министерство нужно залить напалмом прямо завтра? Ладно, я домой пойду, иначе еще с кем-нибудь тут поругаюсь, и ничего хорошего в этом не будет. Я пока пересматриваю свои знания о волшебном мире, думаю о том, кто мне друг и кому я могу верить. Нужно сначала закончить с этим, а потом проверять свои выводы.

Гермиона так и не выпустила его руку и не отстранилась, и Гарри наконец улыбнулся.

— Сейчас Кричер утащит нас обоих, — предупредил Гарри. — Так что будет правильнее, если я тебя до этого приглашу. Мне ведь там одиноко, там только Кричер и говорящие портреты.

Кричер был рад перенести Гарри и Гермиону на Гриммо, и на Гермиону он взглянул уже благосклоннее. Старорежимный домовик даже готов был отказаться от своих убеждений, что юной девушке негоже ночевать наедине с тем, кто ей не муж, Кричеру было важнее то, что хозяину нехорошо быть одному.

Гарри из фойе прошел к гобелену с родовым древом Блэков, ему пришла в голову идея восстановить на древе Сириуса, но даже черное пятно на этом месте он не смог свести.

— Приложите к гобелену перстень, хозяин, — подсказал Кричер, прежде чем Гарри обратился к Гермионе за помощью, — все-таки того, чтобы грязнокровка даже попыталась исправить родовое древо Блэков, Кричер никак не мог допустить.

— Тааак! — воскликнул Гарри вместо того чтобы воспользоваться советом и прошел вглубь дома, к портрету Арктура Блэка, с которым уже перестал соседствовать Пиний Нигеллий.

— Дед, какого черта ты выжег с древа Сириуса? — потребовал Гарри.

— Не будем нарушать традиции, — невозмутимо откликнулся Арктур. — В нашей семье к старшим обращаются на вы.

— Окей: какого черта вы, Арктур, выжгли с древа Сириуса? Это невозможно сделать без перстня.

— Перстень без спроса взяла ночью Вальбурга, — поделился семейной историей Арктур. — Она была на Сириуса очень зла.

— Это совершенно ничего не объясняет и никак вас не оправдывает. За состояние гобелена отвечает тот, у кого перстень.

Если бы молодой Сириус ругался с семьей, делая правильные выводы с такой скоростью, Арктур, конечно же, на гобелене его восстановил бы сразу же и даже пошел бы за ним, сбежавшим к Поттерам, чтобы доругаться, а потом поговорить.

— Изложи причины, по которым ты собираешься вернуть имя Сириуса на гобелен, — предложил Арктур.

— Он моя семья, — кратко ответил Гарри, но Арктур заинтересованным взглядом подбодрил его продолжать. — Он всегда готов был рискнуть всем, чтобы мне помочь, и он умер за меня.

— Это хорошо сказано, — одобрил Арктур. — Обещай не забыть этих слов, когда будешь жениться. Я ведь спрошу тебя тогда, готова ли твоя невеста ради тебя на все, даже на смерть, — иначе какая же она тебе семья? А теперь я изложу причины, по которым я не вернул имя Сириуса на гобелен: он никогда этого не просил. Он не хотел принадлежать к нашей семье, даже с Альфардом и Андромедой он не был дружен — а ведь никто не мешал ему ладить и со мной, даже если он не мог перестать ссориться с матерью. Он ненавидел нас всех — счастлив ли он будет в нашей компании, если ты вернешь его на гобелен? Он не хотел там быть.

— Он составит компанию мне, — упрямо сказал Гарри и вернулся к гобелену.

Имя Сириуса снова появилось на гобелене, когда Гарри коснулся гобелена перстнем, а потом палочкой ударил по гобелену в том месте, где Сириусу надлежало быть, и после этого гобелен ожил. Имя Сириуса вспыхнуло золотом, так же, как и имя Арктура, бывшего главой рода до него и пережившего своего сына Ориона, а слева на гобелене сами собой стали появляться новые имена.

— Теперь и ты здесь есть, — первой заметила Гермиона горящее золотом имя Гарри и поднялась взглядом вверх, куда от Джеймса и Лили тянулась ниточка к Чарлюсу Поттеру и Дорее Блэк. — Сириус, оказывается, был твоим троюродным братом.

— Не он один, — вздохнул Гарри, созерцая имена двух своих кузин, Нарциссы и Беллатрикс, которых он век бы не видал. — А таких племянничков, как Драко, врагу не пожелаешь.

Гермиона так и осталась у Гарри, который неожиданно оказался под стать дому на Гриммо: мрачный, но интересный. Кричер перенес в дом Гарри ее вещи, а когда из Норы прилетело письмо (Кричер получил его в саду и внес под защиту дома, что проверяла отсутствие на письме проклятий, паранойя старых Блэков, затворявшихся в своей крепости, доходила и до создания такого обычая) — Гермиона сама написала ответ на письмо, адресованное Гарри, словно теперь у них все дела были совместные. Конечно, причина отвечать вместо Гарри была очень разумной: у Гарри каждый толчок из внешнего мира приводил в движение лавину тяжелых размышлений, по итогам которых он мог наговорить кому угодно что угодно, это только Гермиона могла их выслушивать, потому что, хоть некоторые выводы ей и не нравилось слышать, Гарри всегда в своих рассуждениях оказывался на ее стороне и ее никогда ни в чем не обвинял, словно из всего волшебного мира на ней одной не было ни одного греха.

Вот и сейчас один факт письма из Норы, в котором, похоже, от него опять что-то требовалось (Гарри ничего не знал о воззрениях Кричера, полагавшего, что их с Гермионой совместное житье на Гриммо компрометирует девушку — и без своего ведома нашедшего единомышленника в лице Молли) — один факт какого-то пришедшего письма толкнул Гарри на дорожку его обычных желчных рассуждений.

— Как подумаю о том, что в случае победы над Вольдемортом победим не мы, а всякая министерская шваль, так хочется сломать палочку и даже ее съесть, — образно формулировал Гарри, поднаторев уже в пикировках с фамильными портретами. — Если бы Вольдеморт предлагал биться один на один, на ристалище, было бы волноваться не о чем: моя победа была бы только моей, а проиграю — мне мертвому все равно, а Министерству так и надо.

— У тебя, Гарри, начинает появляться некоторый стиль, — с одобрением сказал появившийся на обычно пустовавшем портрете Пиний Нигеллий, он бы вряд ли, конечно, выпустил единственного наследника на ристалище против этого фигляра Тома Риддла, но он размышлял о такой возможности спокойно и иронично, это у Гермионы сжималось сердце каждый раз, когда Гарри с юношеским легкомыслием говорил о своей возможной смерти.

— Я прошу прощения за свое вторжение, — продолжал Пиний Нигеллий веселым тоном, в котором не было слышно ни капли сожаления, — но ваш драгоценный директор натурально проел мне плешь. Ему нужна от тебя, Гарри, какая-то услуга, которую я бы на твоем месте не торопился ему оказывать. Он проснулся с этой идеей рано утром, но вы двое сначала изволили почивать, потом ты жарил французский тост для прекрасной дамы… думаю, два часа ожидания достаточны, чтобы показать достоинство рода Блэков, и дольше не отвечать уже несколько неприлично.

У Гарри уже был опыт обращения к Пинию Нигеллию с недостаточно почтительной просьбой: Гермионе позавчера захотелось узнать, сможет ли она найти некоторые редкие книги из библиотеки Блэков в библиотеке Хогвартса, а Пиний Нигеллий в ответ на «сходите, пожалуйста, в библиотеку…» выдал целую диатрибу. Так что Гарри и не думал теперь просто посылать Пиния Нигеллия обратно в Хогвартс с ответом.

— Посоветуйте мне, — попросил Гарри, — будет ли слишком поспешным предложить встречу через полчаса на площади перед домом?

— Полагаю, что тот, кто не открывает цели своего визита, не стоит такой спешки, — рассудил Пиний Нигеллий. — Я скажу ему, что ты будешь ждать его ровно в полдень — до этого, кажется, еще чуть больше часа, — и Пиний Нигеллий исчез, подав молодому человеку мудрый совет и отправив с поручением сам себя.

— А воевать я все равно не буду, — продолжил Гарри свои размышления вслух, в которых его поддержал бы дедушка Арктур — Арктур, конечно, предложил бы и самому выкрутиться, а Гарри пока думал только о друзьях — вернее, друзей он пока пересчитывал, а по-настоящему беспокоился только о Гермионе. — Рисковать собой, чтобы лавры руководства Сопротивлением попытались присвоить себе заместитель министра Амбридж и консультант нового министра Фадж? Или кто вместо них — Дамблдор, который мне и так уже должен и за Сириуса, и за мое счастливое детство? И ладно рисковать собой — но подвергать опасности тебя, как только что в Отделе Тайн? Да весь магический мир этого не стоит!

— Да, я вижу, не грех помянуть и Господа, не только Мерлина, — снова вклинился Пиний Нигеллий, появляясь на портрете. — Мой наследник своим умом дошел до мысли, что семья превыше всего. Хвалю! И рад сообщить, что наше предложение встречи принято.

Как много комнат, полных людей,

Прозрачных комнат, полных людей,

Служебных комнат, полных людей,

Но пока нет твоей любви,

Мне всегда

Будет хотеться чего-то еще.

(с) БГ

Любой женщине трудно остаться равнодушной к тому, кто говорит, что она ему дороже всего мира, а в семнадцать лет это может перевернуть сердце — и ведь Гермиона знала, что Гарри не кривил душой, не стремился очаровать, он высказывал при ней все, что лежит у него на сердце, даже путанные не оформившиеся мысли, которые она помогала ему распутать, прежде чем на них возражать. А тут еще и Пиний Нигеллий, как на грех, с его двусмысленными похвалами Гарри, которые словно уже называли ее и Гарри семьей. Ведь так они и живут вторую неделю: вместе завтракают и вместе ужинают, разбирают дом и при этом даже не расстаются. Гермиона, конечно, прежде всего заинтересовалась библиотекой Блэков, наполовину погрязшей в паутине и в пыли, и была готова к тому, что Гарри уйдет в более интересные ему комнаты: в особняке Блэков были и чердак, и дуэльный зал, и даже заброшенная оранжерея. Но Гарри провел с ней в библиотеке три дня, после чего Гермиона решила вознаградить его за преданность и забраться с ним на чердак — где оказалось удивительно весело: они обчихались от пыли, все вымазались, а особенно смешными и милыми были их маггловские попытки помочь друг другу почиститься без волшебства, от которых они становились только грязнее.

Пиний Нигеллий был дальновиден, в меру циничен и действительно ставил благо семьи превыше всего. В кабинете директора Хогвартса, среди множества других портретов, он был совсем не таков, каков он был на Гриммо, среди своих потомков. На людях он был сух, франтоват, порой для отвлечения внимания чудесил и жестко держал линию превосходства магов над магглами. На деле Пиний Нигеллий хорошо помнил Первую Мировую, убедившую его в страшной силе маггловской техники, которая со временем будет только совершенствоваться. А еще крепче Пиний Нигеллий помнил о том, что могучий род, произошедший от его потомков, теперь почти мертв. Предыдущий наследник не шел на контакт и затворничал по приказу Дамблдора, который в результате довел его до гибели. Нынешний наследник был очень молод, но тоже умудрился во многое по вине Дамблдора влезть. К счастью, наследник с портретами предков поладил и, еще лучше, привел в дом девушку. Значит, от наследника пора получать еще наследников, пока не стало поздно, как в случае с предыдущим. А препарировать в такой ситуации анкету девушки… умная — в плюс, верная — в плюс, грязнокровка — в минус… да наплевать пока, а там хитрый Пиний Нигеллий и минусы превратит в плюсы — о страшной силе магглов, явленной в Первую Мировую, Пиний Нигеллий ничуть не забыл.

Дамблдор и действительно ждал Гарри на площади, и его старческие глаза быстро заметили на тонкой мальчишеской руке старый массивный перстень.

— Кроме дома и домового эльфа, ты взял у Блэков и перстень, — сказал Дамблдор по возможности без осуждения, он и старых Блэков помнил, умных, хитрых и красноречивых, и успел уже понять, что Гарри обиделся на него всерьез, так что стоит подумать и о не самом симпатичном варианте, в котором Темного Лорда побеждает новый лорд Блэк, восстановивший могущество угасшего было темного и сурового рода словно некромант. — Перстень может тебе помочь, но в старых перстнях есть силы, о которых, возможно, никто и не помнит, и не осознает их опасность. А вот вид этого перстня помнят многие: если его увидят на твоей руке, не удивляйся, что к тебе начнут обращаться «лорд Блэк», даже те, кто помнит, как тебя зовут на самом деле.

— Я бы с удовольствием повидал и дом моей собственной семьи, — холодно ответил Гарри, вот злил его последнее время Дамблдор одним своим видом.

— Думаю, тебе будет лучше увидеть его в другое, не столь и далекое время, — ответил Дамблдор, вспоминая свой запутанный план, в ходе которого Гарри должен был прочитать сказки барда Биддля и узнать на могиле своих родителей знак Даров Смерти — и вот этот хитроумный уклончивый ответ был худшим из всех, которые Дамблдор мог дать, Гарри чуть зубами не скрипнул от злости, что даже его родной дом — очередная пешка на доске Дамблдора.

— А теперь, Гарри, нам с тобой предстоит небольшое приключение — ты ведь еще ни разу в своей жизни не аппарировал?

— Прежде всего, я хочу знать, куда мы направляемся и с какой целью, — ответил Гарри, не слишком успешно борясь со злостью.

— Поверь, это займет не более часа…

— Кричер! — выкрикнул Гарри, и старый домовик тут же появился у его ног. — Кричер, я ухожу из дома на час. Запомни название места, куда я отправляюсь, — если я не вернусь через час, то мне понадобится твоя помощь.

Странная магия приподняла Кричера над землей, и он прошептал хозяину на ухо несколько слов о том, что выручить хозяина может и перстень.

— Не стоит волноваться, Гарри: не думаю, чтобы кто-нибудь стал нападать на тебя сегодня, — успокоительным тоном заверил Дамблдор. — Я буду с тобой.

— Я очень благодарен вам, директор, за вашу откровенность месяц назад, — холодно сказал Гарри, скрестив на груди руки, и темный перстень Блэков на правой руке словно прикрывал при этом его сердце. — Но вы скрывали от меня так многое и так долго, что, увы, я больше не могу поверить в то, что вы не скрываете от меня что-нибудь еще. Ваши слова про «приключение» заставляют меня ожидать чего угодно. А ваше нежелание сказать, куда вы хотите меня перенести и зачем, заставляет думать, что куда благоразумнее остаться дома.

— Право, Гарри, я просто хочу представить тебя профессору Слагхорну, который когда-то преподавал в Хогвартсе — возможно, увидев тебя, он надумает вернуться к преподаванию, — примирительно ответил Дамблдор, у которого болела от проклятия Риддла рука, и потому он был слишком занят собой, чтобы ощутить в полной мере чувства Сарумана, которому изменила магия его голоса.

Гарри появился в фойе дома Блэков ровно через час, с громким хлопком, перенесенный домой верным Кричером. Может, Гермиона уже привыкла к тому, что они с Гарри постоянно вместе, а, может, ей все же передались те недоверие и неприязнь, которые Гарри испытывал теперь к Дамблдору, хотя умом она еще не могла их принять. Но, как бы то ни было, Гермиона ждала Гарри с нетерпением, с волнением, и тут же выбежала на звук в фойе, хотела подбежать и броситься ему на шею и словно споткнулась — ведь это уже совершенно недвусмысленная картинка, семейная идиллия: молодая жена встречает мужа, кидается ему на шею с поцелуями, а дальше уж есть и консервативное продолжение, в котором мужа кормят на кухне ужином, и куда более игривое, в котором молодой муж подхватывает на руки свою сладенькую девочку и уносит ее в спальню.

— Черт! — тем временем выругался Гарри. — Бесит так, что не пересказать! — и все вдруг сделалось для Гермионы не важным: как это выглядит, на что похоже, нужно ли смущаться или замирать в волнении — главным было то, что к Гарри опять вернулись его мрачные мысли, что его душа опять ощетинилась от чувства одиночества, и Гермиона наконец поняла, что не имеет значения, прав Дамблдор или нет, благие его намерения или сомнительные, важно то, что Гарри чувствует себя обманутым, использованным втемную, что он не только крестного лишился, но и того, кого считал моральным авторитетом и учителем. Никакой заботой о благе, его или всеобщем, нельзя извинить ложь, пренебрежение, уход Дамблдора в сторону и оставление Гарри в одиночестве, ничем нельзя извинить причиненную его сердцу боль — Гермиона обняла Гарри и заглянула ему в глаза, это в последние пару лет уже получалось у нее снизу вверх, и ее глаза просили Гарри не мучать себя, не сомневаться, что у него есть дом и семья, говорили ему, что она никогда его не оставит и будет ему верна всем сердцем.

— Это потрясающе, — уже спокойнее, с ядовитой издевкой над Дамблдором сказал Гарри. — Я наконец получил щедрое предложение чему-то учиться у Дамблдора индивидуально, и то в обмен на то, что я уговорил старого профессора Слагхорна вернуться преподавать в Хогвартс. Даже если поверить в то, что Дамблдор не хотел меня расстроить и потому молчал все эти годы о пророчестве — нет, жизнь с Дурслями, на которую он меня отправил, меня ни разу не расстроила! — ну что ему мешало обучать меня все пять лет до этого? А еще куда лучше — начать и пораньше.

— Ну всё, всё, — тихо сказала Гермиона, когда Гарри договорил, и приложила руку к его губам. — Ты уже дома. Ты всё равно со всем справишься, как бы тебе ни мешали, — и я помогу тебе, чем смогу.

Гарри в ответ накрыл ее руку своей и поцеловал ее ладошку, потом ладошка опустилась чуть ниже, и Гарри провел губами по милым маленьким пальчикам, а потом и последняя преграда между ними не устояла, и Гарри прижался губами к ее губам, понемногу их размыкая и вовлекая ее в поцелуй.

С тем, что рядом с Гарри бесполезно что-то рассчитывать и планировать, Гермиона уже давно смирилась: она доверчиво следовала за ним и за своим сердцем, и тогда все получалось правильно. Вот и в это лето она почувствовала, что она ему нужна, как только в первый раз появилась на Гриммо, и так и осталась с ним, не задумываясь о том, что будет дальше и что это значит. Она сердцем понимала, как он одинок после смерти Сириуса и как ему нужен кто-то, кто во всем будет на его стороне, и сначала проглатывала свои возражения и не спорила, когда Гарри крыл на все корки весь волшебный мир, а потом оказалось, что как раз сердце и подсказало правильно — Гарри быстро выговорился и успокоился, принял ее молчаливую поддержку и вместе с ней взялся обустраивать и обживать дом на Гриммо. Гермионе казалось правильным помочь, и в процессе ей стало понятно, что значит для Гарри первый дом, который он мог назвать своим. Гарри как никто заслужил того, чтобы у него был хороший, надежный и уютный дом, и Гермиона взялась за дом на Гриммо с большим рвением, хотя к домашней работе не имела большой склонности, считая такую работу примитивной и скучной. Но ведь это был Гарри и его совсем особенный дом! — раньше дом на Гриммо Гермионе не очень-то и нравился, ей словно передалось отношение к дому запертого там Сириуса, а в это лето все изменилось, это стал дом Гарри — и вот теперь, после поцелуя в фойе и последовавшего за этим вечера у камина, который она провела у Гарри на руках, Гермиона все-таки вынуждена была разобраться, лежа в темноте в своей комнате, какое именно отношение она имеет к этому дому.

Она чувствовала себя в этом доме гостьей — Гарри уходил один, чтобы поговорить с портретами Арктура и Пиния Нигеллия, и Гермиона не вмешивалась в его семейные дела, особенно после того как поняла, что незачем беспокоиться о том, какое влияние эти разговоры на Гарри оказывают — Арктур и Пиний Нигеллий были для Гарри советниками, а принимал решения он сам, как с самого начала показало восстановление имени Сириуса на гобелене с родовым древом. Это было необычно, сверстники Гарри, включая саму Гермиону, либо слушались родителей и учителей, либо получали от них нагоняй — но единственным громким голосом, который иногда слышался из комнаты с портретами Арктура и Пиния Нигеллия, был голос Гарри, и возвращался он оттуда не с чужим мнением вместо своего, а с ценной информацией, за которой и ходил. Своим уважительным отношением и апелляцией к разуму и чести старые главы дома Блэков добились того, что Гарри легко и естественно занял то место, которое были вынуждены оставить они, уступив смерти. Здесь, в этом доме, было его место и его власть, портреты других Блэков замолкали и не беспокоили больше Гермиону, увидев на руке вступавшегося за нее Гарри родовой перстень, и даже Кричер помогал ей и выполнял ее распоряжения — по приказу Гарри. Гермиона чувствовала себя в доме Блэков в безопасности и ни в чем не имела нужды, но вот завтра наступал день рождения Гарри, а она даже не могла достать для него подарок: бросать Гарри одного в его же день рожденья и убегать за подарком в Косой переулок или в маггловский магазин было как-то неправильно, а все остальные способы, благодаря которым на Гриммо появились и ее вещи, и продукты, и все остальное, находились в ведении хозяина, без его ведома ничто не могло пройти через защиту дома Блэков.

Впору было чувствовать себя сказочной героиней, ставшей пленницей в зачарованном дворце принца-изгнанника, чародея или джинна, вот только такая пассивная роль Гермионе не нравилась, да и Гарри не был тем, кто станет держать кого-то в плену, особенно ее. Она хотела стоять с ним рядом, помогать ему в его делах, она это делала и так, но дом не помогал ей в этом, а скорее мешал, не признавал ее хозяйкой. В древние времена, по чьим правилам жил старинный род Блэков, женщина произносила «где ты, Кай, там и я, Кая», и в обмен на этот обет верности мужчина давал ей кольцо, делавшее ее хозяйкой дома и хранительницей домашних святынь. Но не предложение же ей было Гарри делать, да и с чего бы ей было его так торопить, по какому праву она стала бы требовать от него еще больше, чем то, что он уже ей дал и уже доверил, сделав ее единственным в мире человеком, кто может войти в его дом? Значит, надо было снова доверить ему себя и быть смелой, а уж у Гарри хватит и смелости, и честности, в это Гермиона верила.

Утром первого августа они проснулись в одной постели, Гермиона улыбнулась краешками губ, подумав, что день своего шестнадцатилетия Гарри никогда не забудет, и потянулась к его губам, уже не смущаясь своей наготы, которую открыло сползшее с груди одеяло. А после завтрака Гарри ушел к портретам и принес для нее черное, словно обсидиановое кольцо, которое Гермиона видела на портрете Вальбурги.

Пиний Нигеллий помогал Гарри разбирать артефакты в подвале, перейдя на старый портрет, хранившийся там же — у Гарри были неплохие способности к обращению с артефактами и большая магическая сила, выручавшая его там, где не хватало умения. А Гермиона решилась на дерзость и ненадолго оставила Гарри, чтобы по своему почину представиться Арктуру и расспросить его про свое новое кольцо.

— Ты все равно не запомнишь все сразу, — ответил Арктур. — Когда одно из свойств кольца тебе понадобится, я тебе о нем расскажу даже раньше, чем ты задашь вопрос.

— Я уже задала вам вопрос.

— Господи, — вздохнул Арктур. — Муж с тобой намается. Прежде всего, это кольцо-оберег. Достаточно крепко сжать пальцы, собрав их в горсть, или провести по нему большим пальцем, чтобы оно вернуло тебя в дом. Если кто-то попытается прочесть твои мысли или изменить твою память, кольцо отправит тебя под защиту дома. За мгновение до того, как в тебя попадет смертельно опасное заклинание, кольцо успеет отправить тебя домой. Если ты потеряешь сознание, будешь обездвижена, попадешь под власть зелья — благодаря этому кольцу ты тут же вернешься домой, и по меньшей мере Кричер об этом узнает. Род Блэков заботится о своих женщинах: той, у кого на пальце это кольцо, почти невозможно причинить вред, ей стоит бояться только гнева главы рода.

Вместо того чтобы порадоваться такому оберегу, Гермиона подумала о Гарри: если бы во время боя в Отделе Тайн на ее руке было это кольцо, ее не настигло бы заклятие Долохова — кольцо выкинуло бы ее из боя в дом на Гриммо, а Гарри остался бы один.

— Его перстень — перстень главы рода, — наставительно ответил Арктур, уклонившись от ее вопроса, так же ли о Гарри заботится его перстень. — А твое кольцо — кольцо матери наследника. Жена главы рода всегда передавала его жене старшего сына, когда та ждала первого ребенка. Когда ты родишь нескольких сыновей и женишь по меньшей мере старшего, тогда и будешь рисковать своей головой, если не сможешь придумать ничего лучше.

Гермионе захотелось снять кольцо и оставить его под портретом, она скорее бы отказалась от любой защиты, лишь бы не бросить Гарри в беде, только вряд ли Гарри знал о свойствах кольца, когда его дарил, а от его подарка, такого для нее драгоценного, Гермиона отказаться не могла.

— Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere, — все тем же назидательным тоном сказал Арктур с портрета. — Если наступит момент, когда не будет иного выхода, кроме как поставить на кон будущее рода, ты задашь мне вопрос про кольцо, и я на него отвечу. Но мы все здесь для того, чтобы этот момент не настал никогда и чтобы тебе не пришлось выбирать между жизнью и верностью.

Первая неделя августа прошла как в дурмане, и из любого места, кроме дома Гарри, их бы выставили за непристойное поведение, каждый из них и не ожидал от другого такого рвения и такой раскрепощенности. Висящие почти в каждой комнате портреты тактично оставляли их наедине, и только Кричер ворчал, но, как оказалось, жаловался не на то, что чересчур, а на то, что недостаточно.

— Хозяйка не заботится о доме Блэков, — тихо причитал Кричер. — Хозяйка не думает о его благе. Кричер помнит времена, когда в этом доме жила большая семья. Кричер мечтает дожить до таких времен снова. А хозяйка опять варит противозачаточное зелье!

А на второй неделе августа Гарри начал писать письма и снова пришел к портрету Пиния Нигеллия.

— Я приглашу в наш сад, но не в дом тех, кто сражался вместе со мной в Отделе Тайн, — сообщил Гарри. — Я хочу снова на них посмотреть.

— Это мудрое решение, — кивнул Пиний Нигеллий, недоверчивость и замкнутость Блэков, которые всеми правдами и неправдами старались не вводить в дом лишнего человека, передалась уже и наследнику. — Тот, кто много времени проводит в Хогвартсе, как я, знает о студентах многое, а что не знает, о том может расспросить. Наиболее полезен тебе будет Лонгботтом: он из хорошего рода и магия его сильна, но ей не хватает фокуса. Теперь, когда он увидел тех, кто лишил его родителей, его магия получит фокус. Через два года вы его не узнаете, я многих таких студентов повидал. А осторожнее всего будь с младшей Уизли, девушки очень тяжело переживают расстроившуюся партию.

— По твоим глазам я вижу, что в школе ты зубрил заклинания и не задумывался о фокусировке магии, — продолжил Пиний Нигеллий, оседлывая любимого конька. — Ты колдуешь небрежно, и у тебя все получается, потому что тебе хватает сил. Тебе невеста уже говорила научиться выполнять заклинания четко?

— С первого курса, — улыбнулся своим воспоминаниям Гарри.

— Так вот послушай ее наконец и научись собирать свою силу в одной точке, — посоветовал Пиний Нигеллий. — Ты будешь впечатлен результатами. И заметь заодно, как аккуратно она колдует: если тебе нужна будет магическая мощь или кто-то, кто пустит заклинание веером, на нее не полагайся.

Гарри, конечно, спросил о том, как пускать заклинания веером, ему уже понравилось расспрашивать Пиния Нигеллия, который в старости был лишен привычной ему педагогической работы и потому в кругу семьи сделался словоохотлив.

— Программу первого курса способен одолеть дома даже малолетний имбецил, — начал со своего обычного присловья Пиний Нигеллий. — Поэтому в мое время, когда в Хогвартс не доставляли выловленных у магглов дикарей, мы начинали сразу с программы второго курса, и сдавшие СОВ уже не были такими невеждами, как ты.

— Стоит только приглашать выросших с магглами в Хогвартс на год раньше, чтобы они отдельно отучились первый курс…

— А в твоем случае следует хоть немного научиться рисовать кистью, — неожиданно перебил Пиний Нигеллий. — А также тебе следовало учиться магии лет с семи, чтобы не жить такой бестолочью, — но сделанного не воротишь, а потому нарисуй мне к Рождеству на этой картине моток крепкой пеньковой веревки. Стоит только Дамблдору помереть и появиться на портрете в Хогвартсе, как я его на этой веревке повешу — за то, что он не учил тебя с раннего детства и не нашел для тебя достойных учителей — например, Арктура, у которого все равно не было правнуков. Веревка, конечно, нарисованного Дамблдора не убьет, но я хоть полюбуюсь на то, как он висит и покачивается.

Дайте мне ночь, дайте мне час,

Дайте мне шанс сделать что-то из нас,

Иначе все, что вам будет слышно -

Это "что вам угодно?"

(с) БГ

Быть в Хогвартсе после полутора месяцев, проведенных вместе на Гриммо, было странно. Гарри в первый раз скучал по дому, и он скучал по Гермионе, с которой у него теперь оказалось немного разное расписание. Он, конечно, сам был виноват, что еще на третьем курсе не взялся за Руны и Нумерологию, но когда Пиний Нигеллий, помогая ему разбирать артефакты, называл его по-родственному олухом царя небесного, Гарри не принимал это близко к сердцу, он надеялся, что выкрутится и так, и выкручивался, магической силы и чутья ему было не занимать. А теперь он оставался один на три, четыре часа, когда Гермиона была на своих уроках, что-то читал, бродил около Черного озера, думал о том, на кого он может опереться — вряд ли на тех, кто сейчас обращается к нему «лорд Блэк».

А еще больше ему не хватало их разговоров в темноте, когда можно было высказать то, что лежит глубоко на сердце, он словно чувствовал, что упускает что-то важное, а Гермиону захватила какая-то мысль, и она постоянно читала книги по менталистике — Гарри уже знал, что не надо ее отвлекать, вот только в лапы ему она после этого не попадалась, чтобы сначала избавить ее от трудных размышлений, а потом выспросить, для чего она так трудится.

Так продолжалось больше недели, пока наконец им не удалось поговорить так, как они привыкли, проникнув в Выручай-комнату, которая что-то слишком часто была в этом году занята.

— Мы больше не на Гриммо, Гарри, — печально сказала Гермиона, отрываясь от него и начиная одеваться. — И я все больше боюсь за своих родителей…

— Из-за меня?

Гермиона кивнула чуть виновато, но ведь не зря она прочитала столько книг по менталистике, она еще на Гриммо начала, и теперь наконец она могла поделиться своим планом: родители забудут ее и уедут за океан, пока не кончится война. Она скоро научится менять память, стирать память и восстанавливать ее, новые знания и новые возможности ее настолько захватили, что она не заметила, как Гарри от рассказа об этом помрачнел, только черное кольцо на ее руке стало каким-то холодным.

— Если ты это сделаешь, мне тоже нужно будет ходить оглядываясь? — сердито сказал Гарри. — Ты почти убиваешь человека, который тебе верил и который не может защититься. Сминаешь его личность, отнимаешь то, что делало его самим собой, а потом возвращаешь — если получится.

— Это же я для тебя делаю, — обиженно ответила Гермиона. — Сам ты постоянно слушаешь рассказы Арктура о темной магии, учишься у него, и совесть тебя не мучает.

— Я собираюсь ее к твоим врагам применять, а не к тебе!

Вероятно, Гермионе стоило бы подумать о том, почему ее кольцо по сути приравнивает Обливейт к Непростительным и выкинет ее в дом на Гриммо, если в нее полетит что то, что другое. Но Гермиона была упрямая, не любила сходить с намеченного пути, да и свое кольцо она временно не воспринимала как защиту, потому что теперь кольцо было уже обжигающе ледяным.

— Ай! — наконец вскрикнула Гермиона, пытаясь незаметно кольцо снять, но это не получалось, кольцо словно впилось в ее руку. — Ты что делаешь?

— Я на тебя злюсь, — честно ответил Гарри, он и представить себе не мог, что кольцо может так реагировать на его раздражение, и не заметил, что Гермиона с кольцом возится, он смотрел ей в глаза, словно пытаясь передать свои мысли и чувства и хоть так привлечь ее на свою сторону.

А вот Гермиона вспомнила слова Арктура, что с кольцом на руке ей следует бояться только гнева главы рода, наконец их полностью поняла, и слова о том, что Блэки — темный и жестокий род, зазвучали для нее уже не как строчки из учебника. Брак с Блэком — это как омерта, из него выход только на кладбище. Можно в финале долгой жизни, полной взаимной любви и закончившейся под общим обелиском. Можно быстрее и со скандалом, но туда же. Ей бояться было нечего, она готова была быть верной до последнего вздоха, идти за Гарри куда угодно, даже на смерть, Гарри был достоин этой верности, его любовь была крепка и надежна, как защита твердыни Блэков, и это горение их сердец было прекрасно, а вот то, что ее верность и послушание контролирует удавка, пусть накинутая на палец, а не на шею, было обидно.

— Давай пригласим твоих родителей пожить на Гриммо, — предложил Гарри, ему это приглашение далось нелегко, стесняться чего-то в собственном доме он не хотел, а ведь то, что они с Гермионой спят вместе, не скроешь.

Гермиона тоже думала иногда об этом и так же смущалась при мысли, что родителям придется все рассказать: даже если бы она вышла за Гарри замуж в ее нынешние семнадцать, родители были бы очень недовольны таким ранним браком, а уж что означает кольцо Блэков на ее руке, они и вовсе не поймут, подумают, что она живет в большом особняке просто как любовница хозяина: пока спит с ним — до тех пор и живет. А теперь, взглянув на Блэков по-другому, Гермиона просто злилась и не хотела от них никакой помощи.

— Ты не забыл, как твоя семья относится к магглам? — сердито спросила Гермиона. — Они и меня-то еле терпят, тебе постоянно приходилось властью своего перстня запрещать портретам меня оскорблять. Это в такой дом ты приглашаешь моих родителей?

— Это мой дом, Гермиона! — взорвался Гарри. — Род Блэков — это я! Ты считаешь, что я могу дурно обойтись с гостями? Я никого не пускаю в дом, кроме тебя, но если альтернатива — уничтожать чью-то личность, то я не могу позволить, чтобы с твоими родителями это случилось.

Гарри хотел еще добавить, что ее родителям будет лучше поругаться порой с портретами, чем забыть свою дочь, но Гермиона уже выбежала из Выручай-комнаты, прижимая правую руку к животу.

Вечером следующего дня перстень Блэков перенес Гарри в фойе дома на Гриммо, и Кричер тут же возник перед ним с вопросом, что угодно хозяину и будет ли он ужинать, а упрекнуть Гарри в том, что он сбежал из школы и неизвестно, как будет теперь туда возвращаться, было некому, этого не сделал и Арктур, к портрету которого Гарри прошел сразу же, и даже бывший директор Хогвартса Пиний Нигеллий, который в тот момент с Арктуром беседовал.

— Мне нужно найти способ обеспечить безопасность родителей Гермионы, — без обиняков сказал Гарри, даже не извинившись за то, что прервал чужую беседу, его вряд ли когда-либо можно было сделать светским человеком. — Она сражалась вместе со мной в Отделе Тайн, где погиб Сириус, а главы нескольких волшебных семейств тогда проиграли нам бой и попали в Азкабан. Теперь еще все вокруг знают, что она моя невеста. И ей, и мне могут захотеть отомстить, напав на ее родителей.

— Странно, что она не просит помощи сама, — заметил Арктур. — Все это время у нее не было повода усомниться в моем добром расположении.

— Надо полагать, они с наследником впервые поссорились, — легко догадался Пиний Нигеллий. — Рассказывай уж, наследник — мне не составит труда узнать в Хогвартсе подробности, но я бы этого делать не хотел. Доверие — это та драгоценность, которую не вырвешь силой, и твое доверие мы ценим и не рискнем потерять. Что вы с ней успели натворить: не виделись целый день, сидели в разных углах Большого Зала, не разговаривали друг с другом?

Пиний Нигеллий был рад узнать от Гарри, что они с Гермионой все равно сидели рядом, несмотря на размолвку, и просто разговаривали куда холоднее обычного.

— Хорошо, — похвалил Пиний Нигеллий. — Никто посторонний не должен сомневаться в единстве семьи. Никогда не выноси ваши ссоры на люди. Теперь главный вопрос: почему же вы поссорились? Может быть, я помогу тебе и помириться: терпеть не могу, когда хорошие молодые люди ссорятся из-за ерунды — а вы ведь всегда ссоритесь из-за ерунды.

На такую бессовестную провокацию Гарри, конечно же, клюнул.

— Она хотела стереть память своим родителям и заставить их уехать из страны, потому что из-за меня им грозит опасность! А потом сказала, что я на нее зря злюсь и пыталась снять наше кольцо.

— Вряд ли у нее это получилось, — равнодушно заметил Арктур. — Иметь на пальце самый сильный наш оберег и вызывать при этом недовольство главы рода — очень плохая идея. Гнев главы рода материален, поэтому Сириус, твой крестный, и не получил перстень — мы знали, что он на нас по-прежнему злится, а мы себе не враги.

— Постойте, — задохнулся Гарри, — так Гермионе было действительно неприятно иметь на руке кольцо, и все это по моей вине?

— Я бы рискнул предположить, что кольцо причиняло ей чувствительную боль, и попытка его снять делала только хуже: предать доверие Блэка всегда было самоубийственным шагом, — столь же беспечально ответил Пиний Нигеллий. — Надеюсь, она сделает из этого разумные выводы, а ты сделай свои: на семью нельзя злиться и нельзя желать зла членам семьи. Арктур верно сказал, что гнев главы рода материален — так будь добр, держи себя в руках.

— Что же касается поступка, который она собиралась совершить, то я пока не имею по его поводу четкого мнения, — продолжил Пиний Нигеллий, налюбовавшись виноватым видом Гарри. — С одной стороны, ты прав: так к семье относиться нельзя, и это отношение она в нашу семью приносить не должна. С другой стороны, теперь ее семья — это ты, и если она идет на такие жертвы ради того, чтобы быть с тобой, то вряд ли тебе стоит так уж печься о ее верности тому дому, в котором она выросла. Весь вопрос, таким образом, в том, насколько велика для нее эта жертва — если невелика, то она не понимает, что такое семья, и тебе придется ее учить.

— Я собираюсь пригласить ее родителей в наш дом, — уведомил о своем решении Гарри, разрешения он не спрашивал, но советы принимал.

— Это разумно, — кивнул Арктур, — семья, которая выдала за тебя дочь, имеет право рассчитывать на твою помощь и защиту.

— Они же магглы, Арктур, — поморщился Пиний Нигеллий. — С этим будут тысячи проблем…

Первой реакцией Гарри было напуститься на Пиния Нигеллия за его пренебрежительный тон, но потом он решил сначала послушать, чем жизнь на Гриммо может быть неудобна для человека без волшебной палочки — некоторые вещи он вспоминал и сам, тех же выключателей света на Гриммо не было, зачарованные свечи и так слушались палочки.

— Мы с вами говорили о неизбежности появления среди нас магглов не десять раз и не двадцать, даже еще при моей жизни, — напомнил Пинию Нигеллию Арктур. — А в данном случае, когда наши шансы на то, что Лестранжи и Малфои исполнят свою часть брачного союза, равны нулю… Это даже хорошо, что ее родители — магглы и подданные Короны! Пожалуй, Гарри, я знаю, как вам обоим помочь.

Гарри исчез сразу после ужина, Гермиона и не собиралась его искать, но ей стало очень одиноко. Кольцо теперь легко снималось с пальца: она покрутила его в пальцах левой руки и снова надела на правую. Семья Блэков, конечно, была не подарок, и не все стоило от них доверчиво принимать — но Гарри ее любящее сердце верило беспрекословно, он не мог сознательно сделать ей больно, и Гермиона даже собиралась разобраться с кольцом сама, чтобы он не чувствовал себя виноватым за то, что ей Блэки подсунули. Ведь достаточно сжать пальцы, и можно будет пройти к портрету Арктура и как следует на него поругаться: он же сказал ей «с этим кольцом на руке тебе стоит бояться только гнева главы рода», но мог бы сказать это и попонятнее, она же не могла предполагать, что он имел в виду ровно то, что он сказал!

Наверное, ей и следовало так сделать: и Арктура она такой претензией повеселила бы, и нашла бы Гарри, который как раз на Гриммо и отправился, но Гермиона привыкла ставить дела впереди чувств. Если Гарри злится на нее за ее решение, а сам не может ее родителям помочь так, как она хочет, то нужно попросить помощи у кого-то еще — и Гермиона, не обращая внимания на возникшее у Гарри недоверие к директору, отправилась к Дамблдору.

Только дойдя до входа в директорский кабинет, она вспомнила, что без пароля туда не могли попасть ни Амбридж, ни авроры, но горгулья у входа гостеприимно отодвинулась, когда Гермиона подошла к кабинету, а в кабинете ее уже ждал Дамблдор, завесив шторами портреты на стенах.

Дамблдор всегда знал, что для других лучше: вот и теперь он убедительно рассказывал Гермионе о том, что Гарри — единственный, кто способен победить Темного Лорда, что Гарри для этого придется отречься от многого, что составляет жизнь обычных людей, и что, с другой стороны, ему понадобится поддержка других волшебников, тех же членов Ордена Феникса, которых Гарри теперь не пускает в свой дом, и большой семьи Уизли, которая уже видит и Гарри, и Гермиону своей частью и готова ради них на многое, а они затворились вдвоем в особняке Блэков.

— Портреты Блэков и их артефакты не будут сражаться за вас, — настойчиво сказал Дамблдор, а вот у Гермионы было другое мнение, ей уже казалось, что только кольцо Блэков на руке ее сейчас охраняет — да и что, в сущности, значит: «семья Уизли уже считает вас своей частью»?!

— Если вы хотите Гарри блага, вы могли бы быть рядом с ним как друг, а не как невеста, — подтвердил опасения Гермионы Дамблдор. — Не заставлять его беспокоиться за вас, не заставлять выбирать между его миссией и семейной жизнью. Ваши родители были бы тогда в меньшей опасности, и я постарался бы им помочь — а на то, чтобы спасти их теперь, когда вы с Гарри вместе и они поэтому стали основной мишенью Вольдеморта, ни у меня, ни у Ордена не хватит сил. Вы должны помочь Гарри выйти из мрачного дома на Гриммо, помочь ему заметить, что вокруг него есть друзья и девушки, а не только портреты темных магов с дурной репутацией…

И тогда Гермиона разрыдалась, закрыв лицо руками, и бросилась бежать, и эта женская хитрость сработала, потому что Дамблдор не стал ее останавливать. Гермиона бежала по коридорам со всех ног, уже перестав всхлипывать, и ей было так стыдно и горько, как никогда в жизни. Гарри все это время был прав: Дамблдор — мерзавец, Дамблдор — враг, а она не только не поверила, но и пошла к Дамблдору за помощью для своих родителей. И что Дамблдор предложил в обмен на свою помощь? Он предложил предательство. Это было даже хуже, чем если бы она сошла с ума и отправилась за помощью к Драко Малфою, а тот в обмен на свою помощь, нагло улыбаясь, предложил бы ей с ним переспать. И единственным, что ее успокаивало, что не дало ей почувствовать, будто она из-за своей ошибки уже все погубила и попалась мерзавцу в лапы, было кольцо, которое ей подарил Гарри. Если бы Дамблдор осмелился применить к ней Обливейт или легилименцию или подчинить себе ее волю как-нибудь еще, кольцо унесло бы ее под защиту дома Блэков, которому она только что не верила.

Гермиона добежала до своей спальни, юркнула за полог и свернулась калачиком, кутаясь в одеяло и пытаясь спрятаться от горьких мыслей, а утром в окно ее спальни постучалась Хедвиг, и Гермиона отвязала от ее лапы небольшой конверт и тихо ахнула, увидев вложенное туда письмо на гербовой бумаге. Гермиона сразу же написала короткий ответ прямо на конверте, а потом решилась и бросилась за Хедвиг в погоню на своей хиленькой метле. Конечно, Хедвиг ничего не стоило бы оторваться, но сове предстоял совсем короткий перелет и против компании Гермионы сова не возражала, а когда рядом с Черным озером Хедвиг пошла на посадку, Гермиона прибавила хода и почти свалилась Гарри на голову.

— Прости, прости меня, — забормотала Гермиона, покрывая лицо Гарри поцелуями, а потом она сжала пальцы вокруг кольца, и так, в обнимку, вместе с Хедвиг и письмом, они и оказались на Гриммо, откуда вчера поздно вечером Кричер перенес Гарри в Хогсмид, не в силах пройти через защиту Хогвартса — на возвращении Гарри в Хогвартс вчера очень настаивал Пиний Нигеллий, утверждавший, что помолвленный юноша не имеет права ночевать не где положено, а незнамо где.

— Я не знал всего о твоем кольце, — виновато сказал Гарри. — Я не хотел причинить тебе боль и не хочу привязывать тебя к себе силой.

— Гарри, ты не представляешь, каких глупостей я чуть не наделала, — проговорила Гермиона, уткнувшись в его плечо. — Может быть, только твое кольцо меня и спасло. Я должна была верить тебе и твоей семье, они приняли меня хоть неохотно, но честно и без условий, а Дамблдор вчера говорил мне, что ради твоего блага и блага своих родителей я должна тебя бросить. А я еще на вас злилась — и предположить не могла, что мне даже просить не придется, и ради меня вы за один день назначите мне аудиенцию с королевой.

Во время его директорства Пиния Нигеллия Блэка преследовала школьная загадка, которая спрашивала о сходстве между Блэками и дементорами. Сравнение с мерзким, покрытым струпьями мертвяком было почти оскорбительным, но ответ Пинию Нигеллию нравился: «И Блэки, и дементоры не ведают пощады и не умеют прощать».

— Директор Дамблдор, — холодно обратился Пиний Нигеллий с портрета, как раз явившись на ночь глядя. — Наследник осведомлен о вашем разговоре с его невестой и передает вам следующее. Во-первых, он оскорблен и считает произошедшее нападением на его семью. Во-вторых, вы можете больше не ожидать от него никаких действий, которые не направлены непосредственно на благо семьи. В-третьих — вы сами скоро увидите, что случается с его врагами. А от себя я хочу добавить, что больше не считаю себя связанным обязательством чести помогать вам как бывший директор нынешнему. Перед человеком без чести никаких долгов чести быть не может. Шантажировать напуганную и отчаявшуюся девочку! Да лучше делать хоркруксы и инфернов поднимать, чем дойти до такой низости!

Может быть, нет, может быть, да,

На нашем месте в небе должна быть звезда.

Ты чувствуешь сквозняк от того,

Что это место свободно?

(с) БГ

Наверное, даже больше того, что на встречу с маггловским монархом их доставил портключ, Гарри и Гермиону удивило то, что они очутились в небольшом лесу в Норфолке, из которого было видно обычный дом и слышно шум моря. Рядом с дверью стоял человек в штатском, который их пропустил, а дальше им пришлось искать дорогу самим, пока в одной из комнат они не наткнулись на старого маггла, которого, конечно, узнали.

— Здравствуйте, ваше высочество, — сказали они почти хором и поклонились, этикету они были не обучены, а старый принц только улыбнулся в ответ.

— Прямо как солдатики, — с доброй насмешкой сказал принц и пригласил обоих садиться на небольшой диванчик напротив его кресла. — Всякий раз, когда человек появляется ниоткуда, я думаю: а что если в этом месте росло бы дерево? Вам, надеюсь, не пришлось столкнуться с деревом?

Гарри с готовностью помотал головой, а Гермиона улыбнулась, и принц немного их поразглядывал, обратив внимание на перстень и кольцо.

— Этот перстень я помню, — покачал головой принц. — Если сейчас он на вашей руке, то вряд ли мне стоит осведомляться, жив ли еще Арктур — он ведь приходится вам прадедом?

— Троюродным дедом, ваше высочество, — ответил Гарри. — Он умер пять лет назад.

— Мы не помним Арктура, ваше высочество, — добавила Гермиона. — Мы даже не знаем, кем он был.

— Он был дипломатом, и очень хорошим дипломатом, — ответил принц. — Тем, кого называют железной рукой в бархатной перчатке. Кассиопею вы тоже не помните? Она работала с нами некоторое время: тогда все боялись Третьей Мировой, и она пыталась найти магическое средство, защищающее от радиации — к сожалению, неуспешно. Наверно, после этого мы и поняли, какую силу мы разбудили, раз даже волшебство не может от нее спасти.

— Кассиопея пережила Арктура только на год, — рассказал Гарри, и принц печально кивнул.

— В память о них я постараюсь вам помочь, — пообещал принц. — Расскажите, что у вас происходит.

Гарри довольно быстро разговорился в присутствии венценосной особы, он рассказывал все откровенно, не скрывая своего раздражения действиями Министерства, а особенно его бездействием, и Гермионе приходилось его поправлять, чтобы он не был к магическому миру слишком несправедлив.

— Да, в докладах от наших источников это выглядело совсем по-другому, — задумчиво сказал принц, который оценил честность сидевших перед ним юных магов, а также их наблюдательность и жажду справедливости. — Мне, конечно, докладывали перед вашим приходом, кто вы такие, и я пока не понимаю вот что: вы, Гарри, считаетесь в магической Британии национальным героем, и однако у вас к обществу, объявившему вас героем, большие счеты. А среди ваших родственников, Гермиона, нет магов, и магический мир поэтому принимает вас холодно — и вы сейчас его все-таки защищаете. Помогите мне понять вас — расскажите что-нибудь о вашем детстве, вашей учебе в Хогвартсе. И не бойтесь мне наскучить — в семье магическим миром занимаюсь я, но и я так редко вижу волшебников, что мне интересно все.

На этот раз в своих рассказах об учебе в Хогвартсе они вступили на территорию, о которой принцу не докладывали, и принц задавал уточняющие вопросы, на которые чаще всего отвечала Гермиона, описывая для принца тролля, василиска, дементоров. Гарри опять не стал ничего скрывать — ни уроков и наказаний Амбридж, ни изложенных Дамблдором причин, по которым тот отдал Гарри в ненавидевшую его семью, ни даже содержания пророчества. Принц слушал внимательно и сочувственно, и его сдержанность не разбил даже рассказ о том, как наставник и директор школы хотел разлучить влюбленных детей и отказывался в противном случае заботиться о безопасности родителей Гермионы. Но свои выводы принц сделал, и куда более резкие, чем могло показаться по его добродушному морщинистому лицу.

— Я видел раньше ваш перстень, но не видел до сегодняшнего дня вашего кольца, — сказал принц на прощание. — Арктур говорил мне, что я увижу их вместе в тот день, когда его семья попадет в беду. Все, что я услышал, напоминает мне какую-то древнюю вражду баронов на Континенте, в те времена, когда бароны забывали о существовании верховной власти. Вы попали в свару между тремя силами, каждая из которых несимпатична по-своему — но в Британии все же есть верховная власть. Для начала мы решим самую простую проблему: в соседней комнате есть стол, там вы напишете письмо своим родителям, а об остальном позаботимся мы. А через некоторое время мы встретимся здесь, и я с интересом послушаю вас снова, чтобы убедиться, что ваш мир изменился.

Дамблдор старался не забывать, что Пиний Нигеллий Блэк далеко не прост, сколько Пиний Нигеллий ни старался предстать просто модно одетым аристократическим хлыщом, занятым только соблюдением старых традиций и своим высокомерием. Проклятие кольца Гонтов, поразившее руку Дамблдора, снова мучало его этой ночью, и под утро, с трудом проспав пару часов, он вышел в свой кабинет, зябко кутаясь в накинутую поверх ночной рубашки мантию. Все шло не так, его планы рушились, доверие Гарри он, похоже, утратил окончательно, и еще хуже было то, что в переданных ему словах Гарри он узнавал дух старых Блэков, которых помнил еще по своей молодости. У могучих и суровых Блэков не было иных богов, кроме богов домашнего очага; это потом буйная натура Блэков расцвела своеволием, холившим свои прихоти и свое я, а в конце девятнадцатого века Блэки превыше всего ставили свой род, и ради него, ради своих наследников и жены, любой из Блэков легко спалил бы в Адском Пламени весь остальной волшебный мир. Пиний Нигеллий не был популярным директором Хогвартса, но его трое сыновей были сильны не связями, а своим единством и неистовством. Дамблдор припомнил мрачного крепыша Сириуса, сына Пиния Нигеллия — что бы тот ответил пророку, пообещавшему бы предотвратить Первую Мировую и возвышение Гриндельвальда ценой расстройства помолвки Сириуса и Эстер Гамп? «Эстер будет мне верной и преданной женой, а наши сыновья станут сильными и умными магами, — с уверенностью проговорил вставший перед мысленным взором Дамблдора Сириус, сын Пиния Нигеллия и отец Арктура, и бычья шея Сириуса постепенно наливалась кровью. — На Континенте перебьют друг друга тысячи магов и миллионы магглов, которым самим стоило бы быть умней? Вряд ли потеря этих дураков станет потерей для человечества. Так чего ради вы требуете, чтобы я предал доверившегося мне человека? Невеста Блэка — уже часть нашего рода, а вы, похоже, желаете роду Блэков зла. Вас, пожалуй, следовало бы убить».

— Я бы хотел вам напомнить об одном вашем долге, — вывел Дамблдора из задумчивости голос Пиния Нигеллия, прозвучавший с портрета. Пиний Нигеллий на портрете был теперь строг и собран, пренебрежительная фатовская усмешка исчезла с его лица, а перстень на его руке, перешедший недавно к Гарри, приковывал к себе взгляд. — Я великодушно не приму вашего самооговора, который запомнил мой наследник: «Вина за смерть Сириуса лежит на мне и только на мне», — но напомню вам, что я неоднократно замечал вам, что мой праправнук Сириус мне дорог несмотря на наши с ним разногласия. Кажется, мы с вами пытались беседовать и о том, что к Сириусу в дом нужно привести достойную ведьму — вам чем-то не понравился тогда тот разговор. Теперь Сириус мертв, а вы могли бы догадаться, что я буду за него мстить, в том числе и вам. Вы и так скоро умрете, как сказал вам ваш Снейп, так что убивать вас было бы глупо. Но вы забрали у меня наследника — а я в ответ забрал вашего ученика, и уж кстати получил нового наследника. В этом, согласитесь, есть некоторое изящество. Мы могли бы принять его куда холодней, не говоря уж о нашей безграничной щедрости, с которой мы приняли выбранную им девушку. Подумать только, на нашем древе уже появилась одна грязнокровка, а теперь появится и еще одна — но частью наследства приходится порой поступиться, чтобы сохранить целое. И знаете, они начинают мне нравиться — а вот вы проворонили два таких таланта…

— И вы, разумеется, назло мне собираетесь позаботиться об их счастье, — устало сказал Дамблдор. — Что же за счастливую жизнь на благо дома Блэков вы им приготовили? Заставите девочку рожать каждый год, начиная с восемнадцати лет? Гарри, к сожалению, не может выжить, и только посредством его добровольной смерти Вольдеморт тоже станет смертным и будет убит. Посмотрите, что вы наделали: каково будет ему уходить на смерть, оставляя любимую жену и грудных детей? Каково будет Гермионе остаться молодой вдовой всего через несколько лет?

— А, так вот почему он видел глазами змеи, — задумчиво проговорил Пиний Нигеллий, он понял куда больше, чем Дамблдор мог бы предполагать, Блэки уже думали над этой загадкой и накидывали версий, вот и странная версия Эстер пошла в ход. — Жаль, что я не могу с уверенностью сказать, что Вольдеморт — не наша проблема. Но перевес в численности решает все — даже Вольдеморта можно развоплотить ценой значительных потерь. Осталось только найти способ заставить других умирать за род Блэков — вот вам, Дамблдор, не приходило в голову отдать нам долг за смерть Сириуса?

Гарри проснулся в полутьме, разбуженный Кричером, и сначала подумал, что он по-прежнему на Гриммо, даже повернулся взглянуть на Гермиону, по которой он теперь скучал и засыпая, и просыпаясь.

— Хозяин, вам нужно возвращаться домой, — серьезно сказал Кричер, и Гарри только успел кивнуть, как стараниями Кричера, по приказу Арктура дерзко сжавшего руку Гарри вокруг перстня, Гарри выпал в фойе дома на Гриммо в одной пижаме, а вслед за ним через минуту появилась и Гермиона, ее Кричер тоже достал из постели.

— Что случилось, Гарри? — спросила Гермиона, протирая глаза, и Кричер, которому для такой операции доверили портключ, вернувший его в дом на Гриммо вслед за ними, ответил односложно:

— Война.

Гарри бросился к портрету Арктура, но никакие беды, казалось, не способны были заставить Арктура настолько презреть этикет, чтобы беседовать с наследником, стоящим перед ним в пижаме. Впрочем, своими словами, что Гарри лучше на этот раз прийти вместе с невестой, когда они оба приведут себя в порядок, Арктур подтвердил, что ситуация серьезная.

Когда Гарри и Гермиона оделись так, как обычно спускались к завтраку, на втором портрете, рядом с Арктуром, уже появился Пиний Нигеллий.

— Обаянию и отеческой заботе принца нельзя не отдать должное, — заметил Пиний Нигеллий все тем же светским беспечальным тоном. — Вы, полагаю, все же рассказали нам о вашем с ним разговоре не всё: магглы подумали над его содержанием и сегодня под утро нанесли удар. Несколько больших мэноров в секунды были стерты в пыль: Краббе, Гойлы, Макнейры, Малфои лишились всего. Нарцисса чудом осталась жива, она была в Лондоне и хлопотала за Люциуса.

— С военной точки зрения, следующей простой целью будет Азкабан — этот удар уничтожит попавших туда недавно глав этих семейств и проредит популяцию дементоров, которые магглам уже надоели, — добавил Арктур. — А если у магглов хватит политической воли устроить в Лондоне землетрясение, они могут ударить по Гринготтсу, после чего мы все будем еще живы, но фактически уже уничтожены.

— Могут ударить и по Министерству, чтобы никому не было обидно, — предсказал Пиний Нигеллий.

— Вот по Министерству стоило бы, — наконец заговорил Гарри, в котором проснулась боевая злость, а на развалинах мэноров он еще не был и не до конца понимал последствия удара.

— Вижу, ты готов воевать, внук, — усмехнулся Арктур и взглянул на Гермиону, которая побледнела от происходящего, у нее желания воевать, да еще в таких масштабах, совсем не было, и погибших с вражеской стороны ей было жаль. — Гермиона, не вини ни себя, ни его. Вы наверняка читали и об упавшем мосте, и о непонятно откуда взявшихся «ураганах», и о странных убийствах в маггловском мире. Магглам было от чего потерять терпение и без вашего рассказа принцу. Да и местонахождение мэноров вы не знаете — наверняка они узнали о них еще давно, от какого-то своего информатора в нашем мире.

— Весь магический мир, конечно, сейчас занимают два вопроса, — всем тем же небрежным тоном продолжал Пиний Нигеллий. — Во-первых, кто заказал такой мощный удар. Во-вторых, с кем вести переговоры, чтобы следующего удара не было. Обычные каналы связи через премьер-министра не работают, вероятно, магглы не считают Министерство Магии договороспособным, а раскрывать нам свою агентуру магглам не с руки. Вы, конечно, можете сделать вид, что вы здесь ни при чем, в надежде, что правда не откроется — но тогда и уладится все, если уладится, без вашего участия. А вот если ты, наследник, выйдешь из тени и предложишь свое посредничество, даже при небольших политических талантах ты получишь в магическом мире очень большое влияние, ну и заодно репутацию кровавого и беспринципного мага — думаю, для вразумления твоим врагам понадобится еще один-два удара маггловской авиации. Но сыграть свою роль нужно будет хорошо: это их дело сейчас бояться и просить мира любой ценой. А на твоем лице не должно быть ни капли раскаяния, а должна быть готовность стереть их с лица земли. Ну а про себя ты должен быть готов годами почти никуда не выходить из этого дома, кровников у тебя теперь много. Хотя это в любом случае будет так, бери ты на себя ответственность или не бери. Подумайте оба, справитесь ли.

Размышления затянулись на два дня, и Блэки их не торопили: в новую роль нужно было врасти, а это нельзя было сделать по заказу. Гермиона обнаружила, что она смотрела больше фильмов про маггловские войны, чем Гарри: она описывала ему картины кварталов, состоящих только из остовов зданий, пыталась объяснить, что они совершат, приговорив волшебный мир к новым ударам, а ей отвечала ночная кукушка, которая всегда перекукует дневную, и она одновременно сердилась и улыбалась тому, как умело Гарри применяет вроде как женские хитрости.

— У нас нет хороших вариантов, — в десятый раз говорил Гарри и обнимал ладонями лицо Гермионы, смотря ей в глаза. — За нас не будет сражаться Министерство, оно легко ляжет под Вольдеморта, дай им только повод. Орден Феникса служит Дамблдору, а Дамблдор пожертвует как пешками и мной, и тобой. У нас совсем мало верных людей. А тобой я никогда не рискну. Если ради тебя нужно разрушить половину магического мира — я готов. Важнее тебя нет ничего на свете.

Сердце Гермионы прыгало, глаза тонули в глазах, и следующие аргументы Гарри она слушала уже разметавшись по смятым простыням.

— Пиний Нигеллий и Кассиопея теперь уверены, что Вольдеморт создавал хоркруксы, а Эстер говорила это с самого начала, — говорил Гарри тихим шепотом. — Дамблдор уничтожил один, из-за этого он скоро умрет. Сколько их еще, сколько раз нам играть со смертью, чтобы окончательно избавиться от Вольдеморта? И один из хоркруксов — во мне.

— Нет, не может быть! — снова говорила Гермиона, приподнимаясь на локте, и Гарри опять слышал, что ее не пугает его возможная одержимость, она боится только его слов, что от хоркрукса его избавит лишь смерть.

— И поэтому волшебный мир должен стать таким, что Вольдеморту в нем не будет места, — твердо сказал Гарри. — Никто не должен пытаться его возродить. А если ему все равно удастся вернуться, он не найдет сторонников, и каждый маг будет пытаться его убить. Он должен стать парией, изгоем, чьего имени будут бояться как напоминания о его судьбе.

— Ты собираешься добиться этого силой, — сказала Гермиона, уткнувшись Гарри в шею. — Как в прусской армии, в которой солдат боялся своего фельдфебеля больше, чем неприятеля. Если тебя станут бояться больше, чем Вольдеморта… знаешь, а мне будет все равно. Только живи.

На следующее утро Гарри и Гермиона застали старших Блэков читающими свежую газету: Кричер, воздев газету над головой как священник Евангелие, на цыпочках стоял перед портретами Арктура и Пиния Нигеллия, а те любовались очередной передовицей.

— Узнаю нашего принца и его чувство юмора, — довольно сказал Арктур, в котором такие хорошие новости даже пробудили верноподданные чувства. — Идите к нам, наследники, и садитесь под портретами — вы будете читать, а мы перечитывать.

— Это надо пересказывать, — усмехнулся Пиний Нигеллий. — Магглы показали министерским дуракам, что не терпят благотворительности и не для того разрушали мэноры, чтобы министерские дураки присвоили себе плоды их победы. В знак своего недовольства теми, кто уже два года врал им, будто ситуация под контролем, магглы всадили ракету в Министерство Магии и обрушили весь первый подземный этаж, завалив атриум и камины. Министерские дураки на остальных подземных этажах посмеялись над глупыми магглами, которые якобы подумали, что погребли их под завалами, и стали аппарировать в Министерство и из него, как ни в чем ни бывало. А потом среди ночи магглы взорвали нижний этаж, и теперь вместо трех нижних этажей там один, но высокий, и вся конструкция начинает скрипеть. Тем самым магглы показали, что у них в Министерстве есть свои агенты, а найти их теперь невозможно, потому что в Министерство весь день аппарировали все подряд. И магического следа, конечно же, нет, взрывали по-маггловски. Теперь министерским либо закрывать аппарацию и сидеть там в осаде, либо ждать, когда их взорвут снова, либо останавливать работу Министерства и сдаваться. Ваш выход, наследники: и наш род, и история ожидают вашего решительного шага.

— Вам, кстати, только что сова принесла самое странное письмо, которое я видел, а я прожил почти целый век, — добавил Арктур. — Кажется, на конверте было написано «Министерство обороны».

Из-за язвительного и торжествующего Пиния Нигеллия, который взялся теперь его изводить, Дамблдор начал опасаться заходить в собственный кабинет. Пинию Нигеллию, казалось, было чем хуже, тем лучше, и Дамблдор боялся только того, что он по-прежнему Пиния Нигеллия недооценивает. Он раньше и подумать не мог, что прагматичность и цинизм Блэков дойдут до того, чтобы вовлечь в дела волшебного мира презираемых ими магглов и использовать против недругов наследника их страшную ударную силу. И, как Дамблдор ни пытался увильнуть от очевидного, ему приходилось признать, что Гарри теперь принадлежит Блэкам — именно их чувства и мысли оказались созвучны его сердцу, а вовсе не умозрительная мораль Дамблдора и не добродушная, но беспорядочная семья Уизли. Может, у Уизли и был шанс, но пароль к сиротскому сердцу Гарри произнесли Блэки: «ты наша семья, и ради семьи и мы, и ты готовы на все». Ведь не могли говорящие портреты заставить подняться в воздух маггловскую авиацию — значит, это Гарри принял совет Блэков и пошел к магглам с таким жутким предложением. Про сыновей Пиния Нигеллия во времена молодости Дамблдора говорили, что они разрушили дом семьи, оскорбившей одного из них, и погребли под завалами не только виновника, но и его мать, и его детей. А теперь таких домов было несколько — и, возможно, еще будет немало. Старым Блэкам, которых помнил Дамблдор, боялись нанести обиду — если только представить, что при попустительстве всего магического мира сына Пиния Нигеллия похитили бы магглы, держали бы его в чулане, тиранили бы все детство… Оставалось только надеяться, вопреки интересам Гарри, что Пиний Нигеллий не воспылает к наследнику отеческими чувствами — потому что иначе Блэки станут мстить очень многим магам вплоть до четвертого колена. Что, собственно, Гарри сделал Макнейр? Собирался казнить гиппогрифа, носил Метку, прибыл на кладбище в Литтл-Хэнглтоне, сражался против Гарри и его друзей в Отделе Тайн и, кажется, ранил Луну Лавгуд… И теперь Макнейров больше нет — это было вполне в духе Блэков, которые всегда мстили за себя всемеро.

— Вам, наверное, будет интересно узнать, что у рода Блэков теперь есть ручная журналистка, — приступил Пиний Нигеллий, завидев Дамблдора. — Невеста наследника шантажирует эту писаку и грозит ей большим сроком в Азкабане. Превосходно, не правда ли? Ваша ученица, Дамблдор, именно ваша — вы же тоже не чуждаетесь шантажа. Так и вижу, как из-под пера нашей журналистки аккурат к вашим похоронам выходит пухлая книга. Я даже название придумал: «Жизнь и ложь Альбуса Дамблдора». Как вам, нравится?

— Блэк, прекратите! — наконец вступился за Дамблдора один из портретов древних директоров. — Издеваться над человеком, который и так одной ногой в могиле!

— Я сдерживался несколько месяцев, — с хищной улыбкой ответил Пиний Нигеллий. — А теперь я намерен мстить за гибель своего праправнука и за то, что он ушел из жизни, не оставив потомства. И даже не надейтесь, что, когда этот садист, из-за которого другому моему наследнику в детстве приходилось сражаться то с василиском, то с дементорами, вернется сюда в виде портрета, я перестану его донимать.

Перепалку портретов прервала появившаяся на столе Дамблдора свежая газета, и Пиний Нигеллий только ухмыльнулся: не зря он заводил разговор об их ручной журналистке. На первой полосе «Ежедневного пророка» в этот раз не было двигающейся и привлекающей внимание колдографии. Вместо нее очень крупно были сфотографированы родовой перстень Блэков и их черное кольцо, украшавшие совсем молодые руки, мило соприкасавшиеся пальцами. «Лорд Блэк требует головы своих врагов!» — гласил большой заголовок.

— Разговор, конечно же, происходил не в доме, а мой наследник сам принимает решения, так что я не буду предугадывать содержание его требований, — своим обычным беспечным тоном заговорил Пиний Нигеллий, зорко при этом наблюдая за тем, как глаза Дамблдора пробегают по строчкам, в которых от волшебного мира в обмен на прекращение авиаударов требовали головы Вольдеморта, Амбридж, Фаджа, нескольких Пожирателей, бывшего редактора «Ежедневного пророка» — Блэки никогда не забывали обид, поторговаться тоже любили и требовали всегда с запасом. — Так что вы меня очень обяжете, если почитаете мне вслух. Приятно, знаете ли, послушать о том, как мы, Блэки, вернулись в магический мир под такие фанфары.

— Боюсь, и моему наследнику, и его невесте свойственно пагубное мягкосердечие, — чуть ехидно добавил Пиний Нигеллий, видя, что читать вслух ему не собираются. — И знаете, я сердит на Вальбургу за то, что свой портрет она обучила только проклятиям. Она и при жизни бывала грубовата, но все же не лишена обаяния: чего стоил один ее анекдот про кошку, которой достаточно намазать горчицей под хвостом, чтобы та стала эту горчицу есть — добровольно, с энтузиазмом и даже с песнями. Вот и сейчас вся магическая Британия — добровольно, с энтузиазмом и с песнями — отправится ловить и убивать Вольдеморта. Вы не находите, Дамблдор, что мой наследник умеет произвести впечатление?

За прошедшие с гибели Вольдеморта годы почти все волшебники привыкли к маггловской одежде до такой степени, что носили ее привычно и небрежно. Двое магов средних лет, лысый и длинноволосый, ничем на вид от магглов не отличавшиеся, появились в грязном проулке в сопровождении сухого старика с короткой белой бородой, и все трое почти одновременно закурили от палочек. Эта дурная привычка пришла в магический мир вместе с маггловской одеждой, да и бывало порой, отчего закурить.

— Значит, вот так они тут лежали, — сказал лысый и затянулся поглубже, потому что фотография жертв нераскрытого убийства, которую он держал в руках, любому могла испортить пищеварение. — Давайте руны чертить, может, хоть что увидим.

— А ведь я так хорошо начинал в Министерстве, — вдруг сказал длинноволосый, и как-то сразу стало видно, что его прическа — дань тоске по старым временам. — Такой атриум был тогда, а у нас целый этаж…

— Какой отдел-то? — ехидно спросил старик.

— Магических игр.

— Правильно вас разогнали, дармоедов, — отрезал старик, склоняясь к земле и начиная чертить руны.

— Но ведь мы никому не причинили вреда! — запричитал длинноволосый. — Это вы, Антон… — и внезапно говорящего подбросило на добрых полтора метра от земли, а старик Долохов встал перед ним так, словно рукой держал его за горло — да он и действительно мог бы поднять человека за горло и без магии, сила еще не ушла из его жилистого тела, и время его пока не одолело.

— Тебе напомнить, слизняк, где я постоянно встречал твоего двоюродного дядю? — зло сказал Долохов. — Бог-ревнитель карает детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, а за трусость карает сугубо. Ты ведь был такой правильный, такой либеральный, дядюшке уж точно не чета — что ж пятнадцать лет назад мы с тобой не сходились в бою? Вот и пришлось мне самому со товарищи скрутить Риддла как Емельку Пугачева, а то от вас, амеб, ни злодейств не дождешься, ни подвигов.

— Бросьте вы собачиться, — попросил лысый, умело соединяя руны. — Сами знаете, что у магглов в этом квартале висяков столько, что их пальцы уже постукивают рядом с кнопкой «Пуск». И лорд Блэк появляется постоянно то тут, то там, мрачный, как сама смерть — помогает, бранит и наказывает. Если наши не раскроют к концу квартала еще пару сотен дел, то магглы опять подумают, что недораскрытое — это наши преступления против них. Лютный магглы пять лет назад вынесли, вместе и с виновными, и с непричастными, они всегда работают по площадям. Теперь-то куда получим?

— Вот вы ноете, а у меня из-за вас каникулы, — ухмыльнулся Долохов и нарисовал в круге еще две руны, посоветовав своим временным коллегам не лезть под руку. — Я обычно на тех висяках бываю, с которых ниточки ведут к мафиози каким. Можно сказать, искупаю вину кровью — но чаще не своей.

— Да я тоже на сегодняшнее задание не жалуюсь, — ответил лысый, поглядывая на то, как начинает ежиться их длинноволосый спутник от догадок, что будет сейчас делать Долохов, чтобы не скучать по своей обычной работе. — Я на исчезновениях обычно, а там редко когда живых находишь, все больше полуразложившиеся трупы. Делаешь тогда из трупа инферна и посылаешь его искать виновника. А дальше по ситуации: за убитых маггловских детей лорд Блэк мстит сам, у него своих четверо, он по таким поводам легко из себя выходит. Пошлешь ему Патронуса и умываешь руки. А в других случаях приходится дело как полагается оформлять: веритасерум веритасерумом, а доказательную базу для маггловского суда подвести надо.

— Дармоедствовал-то ты где? — уже с меньшей долей ехидства спросил Долохов, хороших следаков, в которых новые времена заставили превратиться многих бывших министерских работников, Долохов уважал, вот только с необходимостью что-то «оформлять» так и не мог смириться.

— Каминной сетью занимался.

— А потом Блэки подняли черное знамя анархии, — усмехнулся Долохов. — Никаких тебе больше лицензий на подключение, никакой министерской монополии на работу с каминами, да и штраф никому не выпишешь. Верно, дармоедики мои?

— Хуже сеть работать же стала, — обиделся лысый, он человек был серьезный и всегда работал на совесть. — То и дело выскакивают люди из каминов не туда, если новый вход недоумок какой настраивал. А кто и вовсе убьется, бывает.

— Ну так с них жизнь этим сама штраф берет, с недоумков, — возразил Долохов. — А если у кого знаний не хватает, а мозги есть, тот и тебя пригласить в выходной может, еще и денег даст. Что до остальных, то человеку надо оставить право быть идиотом.

— Может, и здесь бы инфернов поднять? — со страхом предложил длинноволосый, но Долохов уже порезал руку и капнул на центральные руны, а потом словно из воздуха достал что-то черное, о чем длинноволосый не то что спрашивать, думать не хотел, и выдавил кровь и оттуда.

— Ты на фотографии из дела посмотри, дурень, — предложил Долохов. — Поднять можно, но мозг-то у потерпевших не сохранился, никого они тебе не найдут. Ну-ка, оба со мной в круг, и не зевайте, чтобы второй раз ритуал не проводить. Во второй-то раз мы тебя, долгогривого, в морг пошлем за материалом.

Пустой проулок вскоре наполнился жутким шепотом, и Долохов, стоявший лицом к тому месту, откуда притащили тела жертв, увидел то, что хотел, и его ворожба слилась с потусторонними звуками.

— Даже обидно, такая некромантия из-за обычной шпаны, — вздохнул Долохов, когда все закончилось и все трое закурили снова, лысый подчеркнуто спокойно, длинноволосый — трясущимися руками, а кровавый и жестокий маг Долохов, нашедший в жизни свое место, — с удовлетворением.

— Ступайте уж в околоток, перья точите, чтобы показания писать, — предложил Долохов. — На задержании я и один справлюсь. И запомни, долгогривый: сокровищем, которое растратил блудный сын, было время. Старый станешь, седой, как я, — почувствуешь, как уходят из тела и силы, и магия. Будешь жалеть тогда, что полезным мог быть, будешь всех вспоминать, кому не успел помочь, за кого не смог вступиться. Может, даже захочешь наверстать, жизнь свою отдать на благое дело, но кому тогда будет нужен от нее огрызок?

Долохов аппарировал, а его спутники быстро стерли палочками следы от ритуала и отправились в маггловский полицейский участок пешком.

— Можно подумать, что в Азкабан его сажали за евангельскую проповедь, — с сердцем сказал длинноволосый, которого старик Долохов сумел своими словами ужалить. — Тоже мне, разбойник по правую руку. Как был кровопийца, так и есть. Небось, и первый допрос с Круциатусом проводить будет, вот один и пошел.

Его лысый спутник шагал рядом молча, засунув руки в карманы, он на судьбу не жаловался, но тоже произошедших в магическом мире изменений принять так и не смог. Ему не жалко было ни министерского атриума, ни даже непыльной должности, которая у него была до учиненного магглами разгрома, но сначала он думал, что Блэки просто мстят, по условиям мира распустив Министерство и отправив всех его сотрудников на расследование нераскрытых тяжких преступлений в маггловском мире, чтобы заставить их не мытьем, так катаньем сражаться с Пожирателями Смерти. Сам он так никаких Пожирателей и не увидел, разгребая кучу мерзких старых уголовных дел, а по разговорам с собратьями по несчастью понял, что, по сравнению с объемом всей работы, совсем немного вскрылось преступлений, не совершенных Пожирателями демонстративно, для отвлечения сил Министерства. Демонстративные преступления, конечно, больше не получалось заметать под ковер усилиями обливиаторов, и магглы получили возможность судить и карать виновников по своим законам — слишком мягким, как думали многие, посещавшие и Азкабан, и маггловские тюрьмы, вот только кичившиеся своей волшебной кровью так не думали, сидя в тесной камере вместе с магглами на положении местных дурачков. Бывшую магическую аристократию ждали долгие годы ежедневного шмона, мелочных придирок надзирателей, насмешек гнилозубой маггловской шпаны, а их родственники учились собирать передачи согласно дотошным инструкциям, выпрашивать у скучных маггловских чиновников свидания и стоять в очередях вместе с бедняками.

Но годы шли, а старая жизнь так и не возвращалась: молодой лорд Блэк даже обливиаторов не возвращал на службу, испытывая к ним какое-то необъяснимое омерзение, и постепенно необходимость соблюдения Статута Секретности привела к тому, что волшебное сообщество стало обходиться с нарушителями Статута очень сурово, и шутки над магглами уже никому не казались смешными. Эта нужда обуздать своих была одной из первых ниточек, снова связавших волшебный мир, распавшийся теперь на горстку разбросанных по Великобритании деревень, и вместо министерских инструкций и указаний установилась переписка деревенских старост, которые писали друг к другу, когда что-то не удавалось выяснить или решить по-родственному.

И только Долохову нравился новый магический мир, в котором он творчески обходил и Статут, и запрет на Обливейт, доставляя в руки маггловского правосудия избитых и обдолбанных преступников. Произошедшее с ними во время задержания и первого допроса изобличенные Долоховым считали тяжелым наркотическим бредом, но что-то в душе подсказывало им, что лучше писать чистуху, чем рисковать тем, что бред может повториться, тем более что злой бородатый дед, терзавший их в бреду, существовал в реальности.

Министерство Долохов ненавидел с юности, и тщетно надеялся, что Риддл Министерство уничтожит и предоставит магам жить по собственному усмотрению. Молодой Риддл был весьма убедителен в рассуждениях о том, что крючкотворство и бюрократия пришли из маггловского мира, но только момент, когда Долохов понял, что Риддл ищет власти, и это исключает свободу для других, наступил чуть позже, чем момент, в который еще можно было легко с Риддлом развязаться. Да и уходить Долохову было некуда, не Министерству же сдаваться. И уж точно не Дамблдору, ему Долохов инстинктивно не верил, чувствуя его фальшь и скрытность.

А вот молодой Блэк, с помощью магглов взорвавший Министерство, Долохову понравился. Из тех шестерых, кто решился наброситься на Вольдеморта, к концу схватки Долохов единственный остался на ногах. Его мутило и качало, колдовал он уже левой рукой, но все же аппарировал в середину площади Гриммо, бросив себе под ноги опутанного заклятиями Темного Лорда.

— Блэк! — крикнул Долохов. — Прими наш выкуп за рану твоей невесты.

В дом Долохова, конечно, не ввели, но отлежаться в саду дали — да и того было много для наглого лжеца, который уверял, что террор в маггловском мире не входил в планы Пожирателей, а жертвы среди магглов со времен Первой Магической были разменной монетой в политических играх, аргументом в пользу бессилия аврората. Стремление уличить Долохова во лжи было одной из причин, по которым бывшие сотрудники Министерства были отправлены на расследование нераскрытых магглами преступлений, и Долохов тогда в первый раз почувствовал, что совершил правосудие: одним и тем же распоряжением бесполезные бюрократы были наказаны, а благородные, жаждущие справедливости люди получили шанс утолить свою жажду.

Первые, в большинстве своем, стали плохими следователями, но все же не совсем бесполезными, а вторые гибли на новой работе куда чаще, чем первые, но Долохов о них не жалел. Не то чтобы он был совсем черств, но старость заставляет по-другому взглянуть на стоящую неподалеку смерть. Много раз простреленный, чудом избежавший за эти пятнадцать лет самых разных смертей, стерший с лица земли сотни убийц, мафиози, садистов и насильников, Долохов теперь не боялся Божьего суда и после смерти собирался с достоинством положить к ногам Бога свою палочку.