Принц-Полукровка: Изменённый рецепт | Детство (джен)

Мартовский рассвет едва тронул серое небо над Коуквортом, когда Северус открыл глаза. Не проснулся — скорее, вынырнул из липкой трясины тревожных полудрем.

Три месяца, почти девяносто бесконечных дней и ночей он провёл под бирюзовой крышей Эвансов.

Он повернулся на боку, скрип пружин раскладушки громким эхом отозвался в тишине комнаты. На кровати в другом её конце мирно посапывала Лили, с кухни слышалась не громкая возня, должно быть миссис Эванс тоже проснулась раньше обычного. Или Петунья.

Он сел, мгновенно ощутив знакомое, чуть притупленное давление в виске — один из побочных эффектов от болезни. Недавно заглядывшая миссис Хоул сказала, к неизмеримой радости Эвансов и его собственной, что Северус вполне восстановился. Физически по крайней мере.

Но морально... Мысли о том доме, об отце, который никогда отцом и не был, были, как открытая рана, нывшая где-то в районе сердца.

Он встал, стараясь не скрипеть пружинами раскладушки и прислушиваясь к ритму дыхания Лили. Неизменно ровно, значит не проснулась. Отлично. Северус быстро переоделся в подаренные ему на день рождения Эвансами белую футболку и ставшие уже любимыми штаны. Пижаму мистера Эванса, которую ему велели оставить себе, он положил на раскладушку. У её же изголовья лежал пакет с подарками на прошедший день рождения. Вот и всё его имущество.

Магия стала его спасением здесь. Пока Лили была в школе, Северус день за днём брался за свои тренировки. Сперва — левитация. Вначале концентрация давалась мучительно, боль в виске пульсировала в такт усилиям, мир плыл. Но он упорствовал. Час за часом. Его талант, острый и цепкий, разгорелся в неволе.

Северус днями и ночами пытался придумать что-нибудь, что должно было получиться. В итоге за время болезни он научился беспалочково точить карандаши, что было по своей сути бесполезно, но очень интересно, а также скреплять разорванную бумагу, так что по возвращению домой планировал заняться работой по починке книг, насколько ему хватит сил — всё таки беспалочковое колдовство сильно выматывало.

Давным-давно Северус читал, что если перестараться, то можно получить какие-то магические ожоги. Что это такое, он не представлял, но ожоги не любил в целом. Это всегда было очень мучительно. И все же даже страх перед возможными последствиями его не останавливал, да и пока что всё обходилось, слава Мерлину, без травм.

Он практиковался до изнеможения, до новой волны головной боли. Это была приятная боль — от усилий, от ощущения контроля. Лили тоже училась, когда они вместе заседали в её комнате, только её результаты неизменно оказывались более прозаичны — она не училась с упоением и азартом Северуса. Для него магия стала щитом и доказательством: он не полностью беспомощен.

Самым большим счастьем стало, когда две недели назад они с Лили сходили на Пятно и попробовали полетать. Сил хватило ненадолго, но всё равно это было волшебно и упоительно, особенно после столь долгого перерыва.

Благодарность Эвансам... Слова казались пустыми. Как отблагодарить за спасение жизни, за кров, за… тепло почти семьи? Он вспомнил кухню, которая стала его пристанищем, едва он смог ходить. Северусу захотелось научиться готовить, и его энтузиазм с радостью поддержали. Первая яичница — комом. Но миссис Эванс, войдя на запах гари, не ругалась. Показала терпеливо. Он научился. Идеально подрумяненные тосты. Бутерброды. Потом — булочки. Словно пробудился дремавший инстинкт. Стал вставать раньше всех. Тихие шаги по лестнице, скрип кухонной двери. Звук воды, шипение масла, запах подрумянивающегося хлеба. Когда семья спускалась, стол уже ждал. Видеть их лица — удивленные, тронутые — было... непривычно. Приятно и невыносимо одновременно. Он отводил взгляд, бормотал что-то невнятное в ответ на похвалы, но внутри теплело. "Я не просто нахлебник. Я могу что-то сделать. Я не полностью бесполезен".

А ещё для Лили это было чудом — просыпаться от запаха и знать: Сев уже на ногах, и он, их Сев, печет тосты.

Но под этой оболочкой мирной жизни, омрачённой лишь постэффектами болезни, клокотала тревога. Мысли о Тупике, о том доме, о том рождественском... предательстве застряли в голове, как нож в боку. Он ловил себя на том, что вглядывался в лица прохожих из окна, ища знакомую фигуру отца. Вздрагивал от резкого звука. По ночам, пока Лили видела счастливые сны, его мучали кошмары: пьяный рев, хруст кости, ледяная грязь под щекой, одинокое ползанье в агонии. Он видел это снова и снова. Всё чаще спрашивал: "Как Тобиас мог?" Да, отец был жесток и то, как он почти пытал Северуса в Хэллоуин шестьдесят девятого, было ужасно, но такое... Ведь и вправду, он почти убил. Да, по-пьяни, да из ревности. Но разве это оправдание? И вообще, возможно ли найти оправдание убийству? И есть ли смысл искать, жизнь ведь не вернёшь?

Северус откровенно боялся. Боялся за маму. Боялся той ярости в глазах отца. Боялся того, что случится, когда он вернётся. Не если — когда.

Оставаться здесь вечно? Невозможно. Чужая семья. Чужое тепло. Обязанность, тяготившая добрых людей. Ему нужно было вернуться. Кошмар или нет — это был его единственный путь. Он должен был защищать маму, быть рядом, пока не поздно...

Что могло случиться в том аду, пока он нежился в тёплых лучах любви Эвансов? Он старался об этом не думать во время болезни, гнал прочь обиду, зарождавшуюся в душе при одной только мысли, что мама так к нему и не пришла за всё время болезни, что ему вновь пришлось терпеть боль, только теперь в тысячи раз более острую, даже без намёка на её поддержку. Скорее всего, она не могла прийти. Наверное. Боялась, что это привлечёт внимание Тобиаса или... или плохо себя чувствовала... Не думать, не думать, не думать!

Словно тень, он выскользнул в коридор, слетел по лестнице вниз, игнорируя запульсировавший висок, зашел на кухню. Он все решил. Сегодня будет особенный завтрак. Прощальный. А может и вовсе — последний их общий — кто знает, вдруг Эвансы не захотят иметь дело с сыном пьяницы? Тут они его терпели, потому что он от семьи отделился, но когда вернётся... Представлять такое не хотелось, да и не верилось в подобный финал. Сколько бы Лили не называла его пессимистом, Северус им становился лишь в очень редких случаях. Но что, если он действительно проживает сейчас последние часы в этом доме? Что тогда?

Позабыв о том, что на кухне, по-видимому, кто-то есть, он резко растворил дверь и на секунду зажмурился от резанувшего глаза света.

Поднявшая голову от доски, на которой она что-то сосредоточенно нарезала, Петунья с некоторой долей самодовольства взглянула на него.

— Что, Снейп, в кои-то веки не ты самая ранняя пташка?

Столкновение с реальностью в лице на удивление благожелательной Петуньи Эванс настолько выбило его из колеи, до того полной лишь невесёлых размышлений, что Северус даже не сразу понял что ему сказали. — Доброе утро, — решил довольствоваться самым нейтральным вариантом.

— Что-то ты сегодня больно вежливый, не к добру, — не сочла нужным ответить банальностью на банальность его собеседница. — О, вот уже и больше на себя похож, — бодро прокомментировала, когда Северус наполовину раздражённо, наполовину устало закатил глаза. — Ладно, раз уж пришел иди надевай фартук, мне как раз ещё немного осталось. Будешь печенье лепить, а я пока кашей займусь.

Видимо настроена она была не только благодушно, но и весьма серьезно, иначе Северус не мог себе объяснить причину, по которой она согласилась разделить с выходцем из Паучьего тупика не только окружавший их воздух, но ещё и часть собственной работы — обычно старшая из сестер Эванс этого не любила.

Странно, но от самого ее присутствия рядом его мрачные мысли буквально испарились, словно разбежавшиеся от луча ехидного солнца пугливые тени. И все же по инерции Северуса тянуло к одиночеству.

— Может я сам все доделаю? — поинтересовался он, впрочем без особой надежды.

— Уже из собственной кухни выгоняешь? Ну ты и обнаглел, Снейп, — как он и ожидал, возмутилась Петунья. — Иди работай, тесто ждёт, — девочка отряхнула от муки руки и повелительным жестом указала на миску с тестом, в которую только что высыпала засушенную засахаренную и нарезанную кубиками цедру апельсина.

Северус не споря подошёл и взялся за дело. Петунья, более не обращая на него внимания, прошла к плите и сноровисто совершила все необходимые приготовления. Лишь когда кастрюля с водой благополучно очутилась на огне, а тщательно промытая крупа, в ожидании своего часа, откинутой на сите, она вновь повернулась к нему.

— Смыться надумал?

— Что? — опешил Северус.

— Не выкручивайся, я все по твоей траурной физиономии вижу. Ну и дурак же ты, Снейп, — она задумчиво окинула взглядом комнату. — Ни одному нормальному человеку и в голову не пришло бы усомниться, что его здесь любят и ждут.

В комнате Лили только и успела, что потянуться спросонья, прежде чем дверь тихо скрипнула, впуская её друга в комнату.

— Доброе утро, — произнес Северус, ставя поднос с ароматным печеньем и молоком на тумбочку рядом с её кроватью.

— Сев! — Её глаза сияли от запаха. — Печеньки! Ты настоящий волшебник! Спасибо! — Лили потянулась к одной.

— Пожалуйста, — Он не улыбнулся в ответ. Опустился на край раскладушки, боком к ней, глядя в окно. Пальцы нервно сплелись. — Лили... Мне нужно с тобой поговорить. До завтрака. Это важно.

Она замерла.

— Что случилось, Сев? Ты себя плохо чувствуешь? — подруга наклонилась, пытаясь поймать его взгляд.

Он медленно повернулся.

— Я ухожу сегодня. В Паучий Тупик, — отчеканил Северус, переваливая слова как камни.

Тишина. Густая, как смола. Лили смотрела на него, глаза расширились от чистого ужаса. Как будто он сказал, что добровольно идет на виселицу. Впрочем, Лили считала, что возвращение к нему домой и самоубийство — одно и то же.

— Уходишь? — Она шептала, не веря ушам. — Сев, ты... ты в своем уме? Туда? После... после того, как он... — Она не могла выговорить. Картина его окровавленного, холодного тела на Пятне встала перед глазами с пугающей яркостью. — Он же... Он же чуть не убил тебя! По-настоящему! — Голос сорвался на крик, и Лили тут же прикусила губу, оглянувшись на дверь.

— Я знаю, — ответил Северус тихо, но с такой непоколебимостью, что у Лили всё похолодело внутри. — Но я не могу здесь вечно сидеть, Лили. Я должен вернуться. К маме. К... моей жизни, — Тяжело вздохнув, он нехотя, через силу добавил: — Домой. Я пропустил три месяца занятий в школе. А скоро — Хогвартс. А мои вещи... Все мое — там... дома, — Он сделал паузу, глотнув воздух. — И я... я скучаю по маме.

— Но он же там! — Лили вскочила с кровати, подошла к нему вплотную. Сейчас ей хотелось побольнее его стукнуть за эти ужасные слова, за такую невозможную глупость, за то, насколько это жестоко по отношению к ней, насколько это глупо... И в то же время хотелось броситься к нему на шею, обнять и никогда не отпускать, чтобы он оставался с ней, в безопасности. — Он снова начнет! Или… или просто добьет... Сев, пожалуйста! Мама с папой не отпустят! И я не хочу! Я боюсь! Мне постоянно снится тот парк... ты лежишь... холодный... и я не могу тебя разбудить... — Она захлебнулась словами, слёзы потекли по щекам.

— Лили, — Сев поднялся, взял ее за руки. Его пальцы были холодными, а взгляд... Лили не могла понять по его глазам ничего, в этих безднах бушевали такие штормы, что не разобрать. — Я не могу прятаться здесь всю жизнь. Я не хочу быть вечной обузой для твоей семьи. Вы сделали для меня... больше, чем кто-либо. Но теперь... — Он отвел взгляд. — Теперь я должен идти. Сам.

— Но Сев! — взмолилась Лили делая судорожный вздох, крепче цепляясь своими пальцами в его.

— Не трать впустую время на уговоры, — отрезал Северус. — Я сказал тебе заранее, потому что не хочу действовать у тебя за спиной. Но решение принято. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я ухожу сегодня.

Они стояли лицом к лицу, по щекам Лили текли слёзы, но его лицо было каменным, единственным, по чему можно было понять, что разговор и Северусу даётся нелегко — закушенная губа. Но сдаваться он не собирался. Спорить было бесполезно. И Лили поняла это. Плечи ее сникли. Она выдернула свои пальцы из его, шагнула к кровати, стукнув Северуса плечом, и упала на кровать, пряча лицо, по которому уже безудержно текли слёзы, в подушку. Северус не двигался, инстинктивно ощущая, что сейчас его действия ничем не помогут, что ей просто нужно смириться, понять, принять. Сделать всё то, что сделал он.

— Ты... ты обещаешь... — всхлипнула Лили, отрываясь от подушки, — обещаешь быть очень осторожным? Больше, чем раньше? Обещаешь, что если что... что угодно... ты сразу прибежишь сюда? Сразу?!

— Обещаю, — сказал он тихо, но твердо, опускаясь на край её кровати, но глядя перед собой — на пустую раскладушку. Вообще, он был готов смотреть куда угодно — лишь бы не на Лили. Ему было сложно видеть её слёзы, особенно проливаемые из-за него. — Я... я постараюсь.

Завтрак был... напряжённым. Лили, всегда весело, без умолку, щебетавшая обо всём на свете, сегодня молчала, и эта тишина тяжёлой пеленой висела между ними. Никто не спешил заводить разговор, и все просто ели восхитительный завтрак из каши и печенья, запивая его молоком. Наконец, Северус сделал последний глоток, буквально силой впихнув в себя остатки молока, но всё же наслаждаясь его вкусом, возможно, в последний раз. По крайней мере, до Хогвартса. Если он, конечно, вообще туда когда-нибудь поедет, после того как вернётся домой, в прежнюю нищету, к Тобиасу, который и лишнего пенни на него никогда не тратил... Не думать, не думать, не думать!

Он поставил стакан на стол со стуком, в тишине кухни показавшимся оглушительным.

— Мистер Эванс. Миссис Эванс, я... хочу ещё раз поблагодарить вас. За все. — Он сделал глубокий вдох и сглотнул, стремясь избавиться от комка в горле, заставлявшего голос звучать хрипло. — Но теперь... я должен вернуться. Домой. В Паучий Тупик.

Тишина в комнате стала звенящей, натянутой, как струна перед разрывом. Запах теплых выпечки вдруг показался невыносимо сладким, почти тошнотворным. Лили резко выдохнула. Петунья сжала губы. Мистер Эванс медленно опустил нож, которым мазал масло на хлеб. Его лицо, обычно добродушное, стало каменным, резкие складки легли у рта. Миссис Эванс вскинула руку ко рту, сжав кулак так, что костяшки побелели. Её глаза, широко раскрытые, были полны чистого, немого ужаса.

— Северус, — голос Ричарда Эванса прозвучал тихо, но с какой-то неведомой силой. — Нет. Это невозможно. Мы не можем тебя отпустить. Ты понимаешь, что говоришь? Туда? К нему?

Северус выпрямился на стуле, его пальцы сжали край стола до побеления костяшек. Взгляд был упрямым, но в глубине черных зрачков мелькнул знакомый страх — страх перед этим разговором, перед их реакцией, перед неизбежностью боли, которую он причиняет.

— Я понимаю, мистер Эванс. Но это мой дом, — на этот раз слово далось легче. — Моя мама там. Мои вещи. Моя... жизнь. — Он сделал паузу, глотнув воздух. — Я не могу прятаться здесь вечно. Вы не обязаны...

— Обязаны! — резко перебила его Маргарет. Ее голос дрожал, но в нем не было сомнений. Она встала, подошла к нему, опустив руку на его плечо. Он слегка вздрогнул от прикосновения. — Мы обязаны! Мы... мы не можем просто отпустить тебя обратно в этот ад! Он... он чуть не убил тебя, Северус! По-настоящему!

— Он мой отец, — глухо проговорил Северус, глядя в тарелку. — И мама... она одна там. Она не защищается. Что, если... что если он..? — Он не договорил, но ужасная картина висела в воздухе: Эйлин, хрупкая и сломленная, лицом к лицу с пьяной яростью Тобиаса без его, Северуса, хоть какой-то защиты.

— Тогда мы вызовем полицию! Соцслужбы! — горячо воскликнула Лили, почувствовав поддержку родителей и вновь обретя надежду-таки спасти друга. Слезы опять текли по ее щекам. — Но не уходи, Сев, пожалуйста! Он снова... он может..!

— Полиция? — Северус горько усмехнулся, подняв на нее глаза. В них была бездна усталости и горького опыта. — Скорее всего, они приедут, когда он трезв. Поговорят. Уедут. А потом... потом станет только хуже. Для мамы. Для меня. Ты не знаешь, как это работает, Лили. В Паучьем Тупике свои законы, — Северус говорил то, во что поверил совсем недавно, после долгих, изнурительных раздумий. Он был почти уверен в этом, несмотря на то, что в глубине души продолжал опасаться, что если их навестят в Паучьем тупике, его заберут в приют, от матери.

— Северус прав, — неожиданно тихо сказал мистер Эванс. Все взгляды устремились на него. Он тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Система... часто подводит в таких случаях. Особенно когда жертвы молчат из страха. — мужчина посмотрел прямо на Северуса. — Ты думаешь, я не понимаю твой страх за мать? Понимаю. С тех пор как мы принесли тебя сюда, я часто думаю о ней... там.

Маргарет ахнула:

— Ричард! Ты не можешь всерьез..!

— Подожди, Маргарет, — он поднял руку, прося тишины. Его взгляд не отрывался от бледного, напряженного лица мальчика. — Я понимаю твои чувства, Северус. Но отпустить тебя обратно? Вернуться туда, жить там, как ни в чем не бывало? После того, что он сделал? Нет. Это не храбрость, Северус. Это безумие. И мы с Маргарет, как взрослые люди, несущие за тебя ответственность сейчас, не можем этого допустить.

Тяжелая пауза повисла в комнате. Северус чувствовал, как его решимость, казавшаяся нерушимой ещё минуту назад, начинает давать трещины под весом их страха, их заботы, их... любви. Этого слова он не решался произнести даже мысленно, но оно витало здесь, в теплом воздухе их кухни.

— Что же тогда? — спросил он, и голос его сорвался. — Я не могу оставаться здесь навсегда. Я должен...

— Северус, ты ребёнок, взваливающий на свои плечи слишком много, — холодно осёк его мистер Эванс. — Ты не должен защищать свою мать. Не ценой собственной жизни. Тем более, когда этого можно избежать. Северус, мы что-нибудь придумаем. Сейчас тебе просто нужно забрать свои вещи. И проведать маму. Убедиться, что с ней все в порядке. Не жить там. А прийти. Как гость. Защищённым.

Северус нахмурился:

— Защищённым?

— Со мной, — Ричард Эванс поднялся из-за стола. — Я пойду с тобой, сейчас. В Паучий Тупик. Мы зайдем к вам, ты соберешь самое необходимое — книги, одежду, все, что нужно для Хогвартса, мы увидим твою маму, убедимся, что она в порядке. И... поговорим с твоим отцом. Если он будет там.

Северус побледнел еще сильнее. Мысль о том, чтобы привести мистера Эванса, доброго, аккуратного мистера Эванса, в грязный, пропахший нищетой и насилием Паучий Тупик... Мысль о возможной встрече с Тобиасом при свидетеле... Она была одновременно пугающей и... странно успокаивающей.

— Но... но он может... — начал Северус, прекрасно представляя, как Тобиас может отреагировать на появление «богача» из хорошего квартала. И, к слову, совершенно не представляя, как тот отнесётся к «вернувшемуся из мира мёртвых выродку», а в том, что Тобиас о его выживании ни слухом, ни духом, Северус был почти уверен.

— Пусть попробует, — голос мистера Эванса стал тихим и опасным. В нем не было бравады, только холодная уверенность мужчины, готового защищать. — Я не позволю ему даже пальцем тронуть тебя или твою мать. Моя задача — обеспечить твою безопасность на время сбора вещей. А потом мы уйдем. Ты вернешься сюда. Сюда, Северус. Пока не поедешь в Хогвартс. Пока не станет ясно, что... что там точно безопасно, — Он посмотрел на жену, ища поддержки. — Маргарет?

Миссис Эванс все еще была бледна, но кивнула, сжав губы. Глаза ее блестели.

— Да. Это... это единственный разумный выход. Ты не можешь жить там, Северус. Не после этого. Но мы не можем отрезать тебя от матери и твоих вещей. Ричард пойдет с тобой, — Она осторожно переложила руку с плеча Северуса ему на щеку, заставляя его повернуться к ней, ловя его взгляд. — Пожалуйста. Прими это. Ради нас. Ради Лили. Ради себя. Не заставляй нас снова видеть тебя... таким, как в тот день. Мы просто не переживем этого.

Лили вскочила со стула и бросилась к нему, обхватив руками.

— Да, Сев, пожалуйста! — взмолилась подруга прямо ему в ухо. — Пусть папа идет с тобой! И возвращайся! Обещай, что вернешься!

Северус стоял, зажатый между ними. Упрямство таяло под напором их любви, их страха за него, их готовности коснуться его личного ада ради его же безопасности. Он почувствовал дрожь в своих коленях. Возвращаться туда... даже с мистером Эвансом... Это было страшно. Очень страшно. Но возвращаться туда жить? Одному? Страшнее.

Он закрыл глаза. Вспомнил ледяную грязь под щекой, вкус крови, хриплый смех отца над его беспомощным телом. Вспомнил усталое лицо матери над книгой, её шёпот: «Ты мой хороший мальчик». Этого нельзя было терять. Ради этого стоило попробовать. Ради неё.

Он открыл глаза. Взгляд его встретился с твёрдым, ожидающим взглядом мистера Эванса. Северус сделал глубокий, немного дрожащий вдох.

— Хорошо, — выдохнул он, почти неслышно. — Хорошо. Мы... Мы пойдём вместе. За вещами. Увидим маму. — Он глотнул, пытаясь подавить подкативший ком к горлу. — И потом... потом я вернусь сюда. До Хогвартса.

Облегчение, смешанное с тревогой, промелькнуло на лицах Эвансов. Лили стиснула его в объятиях еще сильнее. Маргарет Эванс быстро смахнула слезу. Мистер Эванс кивнул, его каменное выражение смягчилось на долю секунды.

— Отлично, — сказал он деловито, отодвигая стул. — Тогда давай действовать. Одевайся, — Его взгляд вдруг снова стал жестким. — Лили, Петунья — вы остаетесь здесь. С мамой. Понятно?

Обе девочки кивнули без возражений. В воздухе висело напряжение, но теперь в нем была и тень надежды. Северус чувствовал тяжесть предстоящего пути, холодный страх перед дверью своего дома, но рядом с непоколебимой фигурой мистера Эванса этот страх казался... управляемым. Он не шёл на смерть. Он шёл за своими вещами. На долгожданную встречу с мамой. С защитой. И он вернется. В этот теплый, пахнущий булочками и безопасностью дом. Это было главным.

Серое небо нависло над Коуквортом, словно грязный потолок. Северус шел рядом с мистером Эвансом по знакомым, но таким чужим, улицам нижнего города.. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, будто он тащил за собой невидимые якоря. Три месяца спокойствия. Три месяца чистых простынь, тишины, книг, запаха выпечки и... Лили. Три месяца без этой вечной, ноющей раной в груди от ожидания удара, от молчания матери, от собственной ненужности.

Теперь он возвращался, пусть лишь как гость, но этот факт нисколько не умалял его страха. Возвращение. Домой. Слово обжигало, как ложь. Дом — там, где тебя ждут. Где тепло. Где безопасно. Ничего этого не было в покосившемся кирпичном коробе на конце Паучьего тупика. Доме, где он почти умер. От одной этой мысли внутри всё холодело.

Мистер Эванс шёл молча, но Северус чувствовал его нарастающее напряжение: как он сжимал кулаки, как его взгляд скользил по убогим дворикам, зарешеченным окнам, сгорбленным фигурам у подъездов — с откровенным ужасом и отвращением. Контраст с их светлым, чистым районом был на лицо. Да там даже солнце будто светило ярче. Мистер Эванс дивился — не просто бедности, а той атмосфере безнадежности, грязи, неприспособленности для жизни, тем более для ребенка. Как можно было растить сына здесь? Как можно было здесь вырасти? Тем более таким... Не озлобиться, не сломаться, оставаться любознательным, уметь улыбаться, уметь радоваться... Ричард, конечно, догадывался о царящей здесь атмосфере, но и представить себе не мог, насколько всё запущено.

Они подошли к крыльцу. Дом Снейпов казался еще более унылым и обветшалым в атмосфере хмурого утра. Занавески на окнах грязные, одна ступенька крыльца сломана, дверь, крашеная когда-то в темно-зеленый, теперь облупилась до серо-коричневой древесины. Да, прямо «дом, милый дом»...

Северус медленно поднялся по ступенькам. Каждый их скрип под ногами казался ему оглушительно громким, перед глазами вставали воспоминания о том, при каких обстоятельствах он был здесь в последний раз... Боль, холод... «И сдохни там»... Удар, новая вспышка боли, пусть и казавшаяся на фоне прочего не такой значительный. Почему-то заныла давным-давно зажившая рана на затылке. Северус поднял руку для стука, но ноги вдруг стали ватными. Голова закружилась — не от слабости, а от нахлынувшего ужаса. Он там. Тобиас там. За этой дверью. Пальцы похолодели. Он почувствовал, как сильная, теплая рука мистера Эванса легла ему на плечо, ненадолго, но твердо. Опорой. Напоминанием: Я здесь.

С невозможным трудом Северус набрал воздуха в легкие и постучал.

Стук в дверь дома Снейпов прозвучал как серия выстрелов в тишине Паучьего Тупика. Северус замер, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Мистер Эванс стоял чуть позади и сбоку, его присутствие ощущалось как щит, но страх был сильнее. Страх увидеть его. Страх увидеть её сломленной ещё больше.

Дверь открылась не сразу. Наконец раздался слабый щелчок замка. В щели мелькнуло бледное, измождённое лицо Эйлин. Глаза, обычно пустые или колючие, были огромными, лихорадочно блестящими, с глубокими синяками под ними. Увидев Северуса, они расширились еще больше, наполнившись немым шоком и... облегчением. Чистым, животрепещущим облегчением.

— Се... Северус? — Её голос был хриплым, слабым, прерывистым. — Ты... ты жив? Это правда ты? — Эйлин заморгала, опасаясь, будто ещё чуть-чуть, и видение сына рассеется. Да, однажды пришёл какой-то мужчина и сказал, что Северус у них. Но увидеть сына наяву, спустя три месяца метаний, когда она старалась почти ежедневно выбираться на улицу в поисках пропавшего мальчика, и поверить в то, что это правда её Северус, казалось чем-то нереальным, почти сном.

«Она думала... она боялась, что я умер». Мысль ударила Северуса с новой силой, смешав боль с виной. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось.

— Миссис Снейп? — Твердый голос мистера Эванса нарушил тяжелое молчание. — Вы помните меня? Я Ричард Эванс, отец подруги Северуса, Лили. Мы с Северусом пришли... проведать вас. Можно войти?

Эйлин медленно перевела взгляд на Ричарда. В её лице промелькнуло замешательство, стыд, а потом — тень узнавания. Она сделала шаг назад, отпуская ручку двери. Северус быстро проскользнул внутрь. Мистер Эванс шагнул вслед.

Знакомый запах окутал Северуса. Затхлость, плесень, пыль — и поверх всего этого ещё какие-то новые, незнакомые ему нотки. Воздух был спёртым, холодным и влажным. В крошечной прихожей царил беспорядок.

Эйлин стояла, прислонившись к косяку. Она была одета в тонкое, выцветшее платье, на ногах — стоптанные туфли без намёка на каблук. Теперь, при дневном свете, струящимся из открытого окна кухне, достающим их даже здесь, в коридоре, было видно, насколько она худа, как болтается на ней одежда. Ее грудь тяжело вздымалась, каждый вдох сопровождался хриплым, клокочущим звуком глубоко внутри. На лбу выступил липкий пот, несмотря на холод в доме.

— Мама? — Северус шагнул вперед, подхватывая её под руку, давая опереться на себя. Страх за неё мгновенно затмил все остальные чувства. — Мама, что с тобой?

— Ни... ничего, Северус... — Она попыталась улыбнуться, но это вышло жалкой гримасой. — Простуда... просто простуда, — Ее взгляд жадно скользил по его лицу, по целой, не избитой щеке, по чистой одежде. — Ты... ты выглядишь хорошо. Здоровым, — В ее глазах стояли слёзы облегчения.

— Это не простуда, миссис Снейп, — тихо, но настойчиво сказал Ричард, окидывая ее опытным, тревожным взглядом. — У вас сильная одышка, — он подошёл к Эйлин и Северусу, прикладывая руку к её лбу, игнорируя испуганный и раздражённый взгляд женщины. — И температура. Это похоже на воспаление легких. На пневмонию, — Он сделал шаг ближе. — Вам срочно нужен врач.

— Нет! — Панический страх мелькнул в её лихорадочных глазах. Эйлин отшатнулась, закашлялась — глубокий, раздирающий, мокрый кашель, который выворачивал её наизнанку. Она схватилась за грудь, лицо исказилось от боли. Северус сжал её руки, всеми фибрами души стараясь помочь ей, передать ей все свои жизненные силы. Но даже магия не позволяла ему сделать это, как бы он не хотел. Магия не слушалась. — Не... не могу. Больница... Тобиас... он... он разозлится... расходы...

«Она боится его гнева больше, чем смерти». Северус почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел её слабость, её страх, её абсолютную беспомощность. Вина за то, что оставил её здесь одну, загрызла его изнутри. Но ярче всего он ощущал страх.

— Мамочка, пожалуйста, — его голос сорвался. — Посмотри на себя! Тебе плохо! Очень плохо! Пойдём, пожалуйста! — Видя нежелание, оставшееся в её глазах, он добавил: — Мама, это не порез и не перелом. Ничего не будет. Никто не поймёт. Мы можем пойти! Ты должна!

Мистер Эванс не стал спорить. Он действовал.

— Северус, помоги матери надеть пальто. Что-нибудь теплое. Самое необходимое — лекарства, если есть, — берём с собой. Остальное потом. Его тон не оставлял места для возражений. Он уже оглядывался, ища что-то, во что можно завернуть женщину.

Эйлин, обессиленная приступом кашля, почти не сопротивлялась. Северус нашел ее старое, тонкое пальто, помог надеть его на дрожащие плечи. Руки его тоже дрожали. Затем мальчик снял с крючка свою старую куртку, отданную ему когда-то Тобиасом и, не медля ни секунды, закутал мать. Он видел, как тяжело ей дышать, чувствовал, как она опирается на него всем весом. «Я должен был вернуться раньше. Я должен был быть здесь». Мысли гнались одна за другой, жгучие и бесполезные.

— Северус... Северус, но как же...? — слабо прошептала Эйлин, когда он повел её к двери.

— Всё потом, — резко оборвал маму он. — Сейчас только ты.

Мистер Эванс подхватил Эйлин под другую руку. Северус хоть чуть-чуть успокоился, передав мать на попечение одному из двух взрослых людей, которым он правда мог её доверить. Ему в голову резко пришла одна идея, и он на минуту скрылся в доме, а затем вернулся, сжимая в руке волшебную палочку. Он взмахнул ей, выкрикнул инкантацию. Ничего не произошло. Северус попробовал ещё раз и вокруг них образовался хрупкий кокон согревающих чар. Мистер Эванс удовлетворённо кивнул, глядя на мальчика, сосредоточенно нахмурившегося, поддерживающего заклинание. Вместе они вывели Эйлин на крыльцо, в ледяной, но свежий мартовский воздух, который чуть не обнулил все старания Северуса. И всё же он удержал чары. Эйлин сделала глубокий вдох и снова закашлялась, еще сильнее. Мистер Эванс ловко поддержал её.

— Машина у нас у дома. Дойдем? — Он посмотрел на Северуса.

— Дойдем, — кивнул Северус, стиснув зубы, потому что у него резко заболела голова, от нагрузки, к которой ещё была не готова после болезни.

Дорога до машины показалась вечностью. Эйлин еле передвигала ноги, каждый шаг давался ей ценой невероятных усилий. Северус чувствовал, как она вся горит сквозь несколько слоёв ткани. Его страх за нее достиг апогея. «Мама умрет. Она умрет прямо сейчас, и я не смогу ничего сделать. ».

Наконец они добрались до аккуратного, не новенького, но ухоженного автомобиля Эвансов. Они не стали заходить домой, времени не было. Мистер Эванс усадил Эйлин на заднее сиденье, осторожно пристегнул её. Северус сел рядом, взял ее холодную, липкую руку в свои.

Рычание мотора за кном заставило Лили вздрогнуть. Она метнулась к окну, отдернула занавеску. «Папина машина!» — мелькнуло в голове. Но почему он завел мотор? Они же только недавно ушли… Взгляд скользнул по заднему сиденью — и сердце ее сжалось ледяной рукой. Бледное, страдальческое лицо миссис Снейп, прислонившееся к стеклу, и рядом — Сев, держащий ее руку, его лицо было искажено таким страхом, какого Лили не видела даже в парке.

— Мама! Там папа! — закричала она, срываясь с места и летя к входной двери. Маргарет и Петунья, услышав крик и рёв мотора, побежали вслед за ней.

Дверь распахнулась как раз в тот момент, когда машина Ричарда Эванса тронулась с места. Он лишь на секунду притормозил, опустив окно. Лицо его было напряженным.

— Маргарет! У миссис Снейп, видимо, пневмония! Едем в больницу! — крикнул он, вновь оборачиваясь к рулю. — Лили, садись с нами, поддержишь Северуса! Быстро!

Лили не раздумывала ни секунды. Она рванула к машине, пассажирская дверь распахнулась, и она втиснулась на переднее сиденье, едва успев захлопнуть дверь, прежде чем машина снова рванула вперед. Её взгляд тут же устремился назад.

— Сев? Миссис Снейп? — прошептала она, оборачиваясь. Вид Эйлин, полулежащей, с закрытыми глазами, с хриплым, клокочущим дыханием, был пугающим. Но ещё страшнее было выражение лица Северуса. Он сидел, сгорбившись, держа руку матери в обеих своих, его пальцы впивались в её тонкую кисть. Он смотрел на нее, не отрываясь, широко раскрытыми глазами, полными абсолютного, животного ужаса. Северус словно не видел и не слышал ничего вокруг, кроме хрипов матери. Его губы были сжаты в белую ниточку, по бледным щекам текли беззвучные слезы.

— Мама... Мама... — хрипло выдохнул он, не отводя взгляда от лица Эйлин. Казалось, он сам перестал дышать, слушая страшные звуки, вырывающиеся у неё из груди. — Это... это из-за меня. Я ушел. Оставил тебя... одну... с ним. В этом холоде... — Его голос сорвался на шепоте. — Не бросай меня, мама, пожалуйста...

Каждый хрип Эйлин отзывался в нем острой болью. Он вспоминал ее на Рождество — усталую, но живую, говорившую с ним о травах, коснувшуюся его руки. А теперь... Теперь она была как тряпичная кукла, горячая и безвольная, ее дыхание звучало, как предсмертный хрип. «Не умирай. Пожалуйста, только не умирай. Ты только... только сказала, что любишь меня. Мы только начали...». Мысль о том, что она может умереть, не услышав его ответа, так никогда больше не побывав счастливой, с последними воспоминаниями об одинокой, никому не нужной жизни в Паучьем тупике, о сыне, бросившем её, как она смело могла считать, была невыносима. Он сжимал её руку так, будто силой воли мог удержать ее жизнь.

Лили видела его муку.

— Она справится, Сев. Точно, — прошептала она, хотя сама была напугана до смерти. — Держись. Мы почти приехали.

Больница имени Святого Георгия встретила их гулким эхом шагов по кафелю, резким запахом антисептика и суетой приемного покоя. Ричард Эванс действовал быстро и решительно, объясняя ситуацию дежурной медсестре. Слова «тяжелая пневмония», «высокая температура», «спутанность сознания» заставили медперсонал засуетиться. Эйлин на каталке увезли почти сразу, сопровождаемую врачом и медсестрой. Северус попытался идти следом, но крепкая рука медсестры мягко, но твердо остановила его.

— Подождите здесь, молодой человек. С вами поговорит доктор, — сказала она, видя его отчаянный взгляд.

Он замер как вкопанный, смотря вслед каталке, пока она не скрылась за дверью. Чувство беспомощности накрыло с новой силой. Опять. Опять он не может быть рядом. Опять они расстаются, а он бессилен что-либо сделать. Он стоял, сжав кулаки, глотая ком в горле, ощущая на себе сочувствующие и любопытные взгляды людей в приемном покое. Лили снова прикоснулась к его руке.

— Они помогут ей, Сев. Здесь хорошие врачи, — сказала она, стараясь звучать уверенно.

Мистер Эванс подошел к ним, закончив оформление бумаг.

— Они начали осмотр. Сказали, что вызовут нас, как только станет что-то известно. Нужно набраться терпения.

Терпения. Северус чувствовал, как внутри него все рвется на части. Каждая минута ожидания была пыткой. Он представлял самое страшное: врачи выходят и качают головой... Он машинально шагал по коридору, не видя ничего вокруг, снова и снова проигрывая в голове последние месяцы. Его побег. Его относительную безопасность у Эвансов. И мать... оставшуюся в том аду. «Я эгоист. Я думал только о своем страхе, о своей боли. А она... она медленно умирала одна. И Тобиас? Где он был? Наверняка в пабе, как всегда. А что, если он бил её за то, что она кашляет?» Ярость к отцу, смешанная с лютой ненавистью к самому себе, горела в груди.

Через целую вечность — на самом деле минут сорок — появился врач — усталый мужчина лет пятидесяти в белом халате.

— Родственники миссис Снейп? — спросил он, окидывая взглядом Ричарда, Лили и особенно Северуса, который рванулся вперед.

— Я ее сын! — выпалил Северус. — Как она? Она... она будет жить?

Врач кивнул, и Северус почувствовал, как подкашиваются ноги от внезапного облегчения.

— Жизнь пока не под угрозой, но ситуация серьезная, — сказал врач спокойно. — У нее двусторонняя пневмония, довольно запущенная. Сильная интоксикация, высокая температура, дыхательная недостаточность. Мы начали интенсивную терапию — антибиотики внутривенно, кислород, препараты для поддержки сердца и снятия отека. Сейчас она спит. Ей нужен полный покой.

— Я могу... я могу её увидеть? — умоляюще спросил Северус. — Хоть на минутку? Пожалуйста!

Врач посмотрел на его измученное, бледное лицо, на глаза, полные слез и страха, но ни один мускул на лице не дрогнул:

— Нет, молодой человек. Это небезопасно. Иммунитет ослаблен, вы можете, сами того не ведая и, конечно, не желая, заразить её. Нужно исключить любые контакты с посторонними... даже с родными. Когда ей станет лучше и состояние перестанет быть критическим, обязательно сможете и свидеться, и поговорить.

Северус не знал, что подкосило его больше — отказ или фраза «состояние перестанет быть критическим». Скорее, второе. Слёзы покатились по щекам, он упёр лицо в ладони, пряча свой позор. Пару раз глубоко вздохнул, размазал солёные капли по щекам, отнял руки и кивнул врачу. Чтобы силы воли хватило на ответ, пришлось прикусить губу. Знакомый вкус крови во рту отрезвил.

— Хорошо, — выдохнул Северус, глядя врачу в глаза. — Спасибо.

Не дожидаясь ответа и не глядя на Лили и Ричарда, он на, казалось, беспричинно подкашивающихся ногах медленно зашагал в сторону выхода.

Мысли текли беспорядочно: воспоминания детства — редкие моменты, когда мама-таки уделяла ему внимание, когда иногда лечила — от простуды, после побоев Тобиаса или уличных передряг; она прошлая, такая, какой была до прошлого Хэллоуина — живая, саркастичная, настоящая; новая она — статуя, иногда становящаяся способной на эмоции; участившиеся моменты ласки; эйфория от её слов на Рождество и леденящий ужас того же вечера; она, сползающая по стенке после удара затылком... «Прости, мама, — молился он про себя, давя в себе слёзы. — Прости, что не защитил тебя. Прости, что сбежал. Держись. Пожалуйста, держись. Я больше не уйду. Я научусь быть сильнее. Научусь защищать тебя. Только поправься». Время потеряло смысл. Бесконечный больничный коридор, бездонный взгляд лихорадочно блестящих чёрных глаз, то и дело всплывающих перед мысленным взором. И больше ничего.

Он не слышал и не видел Лили, тихо плачущую у него за спиной, утирающую слезы рукавом. Не ощущал взгляда мистера Эванса с глубоким сочувствием смотрящего на его сгорбленную фигуру. Словами невозможно было описать, насколько тому было жалко этого измученного ребёнка.

Северус не знал, как дошёл до выхода из больницы. Машинально толкнул дверь, вдохнул промозглый воздух, который нисколько не помог ему очистить сознание от мутной пелены.

На заднее сиденье машины он буквально опал, тут же прислонившись лбом к холодному стеклу окна, за которым было видно, как на небе собираются тучи, готовые вот вот низвергнуть на толпы людей ледяные потоки. Северус мимолётно подумал, что они чем-то похожи с воздушными исполинами — он и сам сейчас не прочь разрыдаться от страха и бессилия. Мама... мама... мама...

Что с ней? Как она сейчас? Спит? Бодрствует? Ей лучше? А что, если... хуже? Может быть есть какое-нибудь зелье, которое может... Нет. Нету ингредиентов — не будет зелья. А что, если без зелья мама не справится? Вдруг магам нельзя магловские лекарства? Хотя... его вроде вылечили. Но вдруг нет достаточно хороших магловских лекарств? А если мама... если мама...

— Сев... — мягкая тёплая ладошка легла на плечо, не принеся сегодня ни роя приятных мурашек, ни тепла, физического или душевного. Леденящий холод тысячей иголок пробрался под кожу, обосновавшись у самого сердца.

— Отвали, — резко, резче, чем стоило, рыкнул Северус. Ладошка тут же одёрнулась, но ледяные сосульки не исчезли вместе с ней, лишь усилив свой напор. Когда по правую сторону от него раздался сдавленный, но от того не менее жалобный всхлип, его будто полоснуло ножом по сердцу. Сдерживать слёзы и дальше стало непосильной задачей, они градом покатились по щекам.

Ну почему у него в жизни всё всегда так? Почему стоит только начаться светлой полосе, то она обязательно прерывается каким-то кошмарным событием? Почему в этот раз за его невезение платит мама? Пусть лучше он... Почему когда ему просто нужно самому, в одиночку всё перетерпеть, к нему лезут? И сейчас он ещё и нагрубил Лили. Бесконтрольная, безмозглая, безжалостная тварь — вот он кто! К страху за мать прибавилось жгучее чувство стыда за своё поведение, за своё неумение принимать помощь, за грубость, за то, что вновь послужил причиной слёз Лили.

Хотелось просто сбежать, и когда машина свернула с намеченного пути и остановилась неподалёку от какого-то неизвестного Северусу кафе, а мистер Эванс, выйдя из машины и подойдя к его, Северуса, двери, открыл её, Северус быстро отстегнулся и уже хотел броситься наутёк — только бы прочь, подальше, в благословенное одиночество, лишь бы никого не видеть, — как его бескомпромиссно схватили за плечи твёрдые мужские ладони. Сработал выработанный годами жизни в Паучьем тупике инстинкт, он попытался вырваться, но мистер Эванс — а это был именно он, — держал крепко, и не думая отпускать. Впрочем, и в прошлые разы, когда Северус оказывался в подобной ситуации, отпускать его тоже не спешили, по крайней мере, пока неудавшийся беглец не украсится парочкой новых синяков и ссадин.

Но тут его бить явно не собирались. Понадобилось несколько минут бесплодных попыток, чтобы Северус, наконец, выбился из сил и обмяк в твёрдых руках, так похожих на прошлые, но обещающих не боль и страдания, а спокойствие, поддержку, тепло...

Он нашёл в себе силы распахнуть глаза, которые до этого отчаянно сжимал, давя слёзы в буквальном смысле. Вначале картинка была мутной, но, стоило моргнуть, туман начал рассеиваться, и посреди него материализовались глаза. Серо-голубые, пусть и не омрачённые безжалостной яростью, но слишком похожие на те, что до сих пор являлись ему в кошмарах. Северус отпрянул, вцепился в твёрдые руки, всё ещё крепко державшие его, вновь дергаясь, вырываясь, теперь не на ощупь. Стоило ему бросить ещё один опасливый взгляд на мужчину, он тут же вспомнил, что невозможно глупо ошибся — на лице Тобиаса, с кем Северус почти спутал мистера Эванса, никогда не бывало такого полного сочувствия выражения лица. Да и глаза, он чётко видел это сейчас, были небесно-голубыми, лишь с серой обводкой. Видимо, тучи-таки сыграли свою роль, бросив тень на лицо мистера Эванса, смешав на нём краски. Какое-то время они смотрели глаза в глаза — зарёванный, дрожащий мальчишка и стойкий мужчина, не дающий дрогнуть ни одному мускулу на лице.

— Северус, — нарушил наконец молчание мистер Эванс. — Тебе надо домой, спать. Ты весь дрожишь. Ты обессилен. Ещё чуть-чуть — и точно не выдержишь, в обморок упадёшь. Я не приказываю тебе успокоиться сиюминутно, это было бы слишком жестоко. Я понимаю твои переживания о матери, я тоже за неё волнуюсь. И Лили волнуется. А ещё она волнуется за тебя. Я понимаю, почему ты отверг её поддержку, но ты же понимаешь, что не стоит ей грубить? Она старается...

— Я знаю! — впервые в жизни перебил его Северус, ненавидя себя за то, насколько этот протест похож на жалобный всхлип. — Я знаю! Просто... я не могу, мне не нужно!.. — Он захлёбывался словами. — Я не хочу! Я не могу! Ну отпустите меня, пожалуйста!

Северус сделал последний рывок, но в этот момент дрожь в ногах усилилась, стоял он сейчас на одной лишь силе воли или, вероятнее, на силе рук мистера Эванса, продолжающих сжимать его, словно тиски.

— Северус, я не могу тебя отпустить. Ты представляешь, что будет, если мы тебя бросим тут одного? Ты как потом предлагаешь нам всем спать? — Мистер Эванс явно им манипулировал, давя на точки, против которых Северус пойти не мог. И Северус сейчас был не против таких манипуляций. — С мыслью, что ты валяешься сейчас где-то на морозе без сознания? Ты не выдержишь и получасу на ногах, Северус!

Северус не выдержал и сделал самое странное, что только мог — вновь рванулся, но теперь не «прочь», а «к», ткнулся носом в живот, сцепил руки за спиной у — он сам не мог поверить в это! — мистера Эванса. И захныкал, как распсиховавшийся по пустяку, самый, что ни на есть, избалованный младенец, пряча свой позор в складках чужой рубашки.

Так прошло несколько минут. Всё напряжение, скопившееся в нём, вся горечь, весь ужас, вся боль за Рождество, вся обида на те выкрутасы, что любезно подсовывает ему жизнь, всё это слилось в один поток слёз, в одну бурю рыданий, которую сдержать было не под силу, ему, Северусу, так точно. Он не взрывался так, наверное, с июня. И то, в тот раз всё было, кажется, легче. Когда судорожные всхлипы сменились рваными вдохами, а сознание хоть чуть-чуть вернулось в измотанное тело, Северус осознал происходящее. На его спине лежали руки мистера Эванса, крепко прижимая к себе, а сам он — он, Северус Снейп, дракл его подери! — плакал ему в рубашку. Северус резко отстранился, высвобождаясь из объятий, осознавая, что снова его никто хватать не собирается. Размашистым движением смахнул с глаз слёзы, постарался поблагодарить, но язык не слушался, так что лишь коротко кивнул, резко развернулся и вновь залез в машину. Не говоря ни слова, пристегнулся и захлопнул дверь. Только тогда Северус нашёл в себе силы посмотреть на Лили. Подруга сидела, распахнув глаза так широко, как только позволяла ей собственная анатомия, но, встретившись с ним взглядом, она тут же благоразумно отвернулась.

— Прости, пожалуйста, Лили, я не должен был... — начал Северус, но его прервали:

— Всё хорошо, я понимаю, — Лили вновь повернулась к нему лицом, мягко, устало улыбнувшись. — Поехали домой, — предложила она. Дождавшись кивка, она позвала мистера Эванса: — Пап, ты где?

— Здесь, Лили, — быстро отозвался и тут же залез в машину мистер Эванс. Выглядел он необычно растерянным. Он завёл машину, и они вновь вернулись на привычный маршрут.

Когда они добрались до дома, Северус, совершенно обессиленный, предпочёл при обсуждениях Ричарда, Петуньи и Маргарет не присутствовать и, едва разувшийся, буквально взлетел по лестнице, еле дошагал до спальни Лили и плюхнулся на раскладушку, тут же провалившись в сон.