Принц-Полукровка: Изменённый рецепт | Детство (джен)

После насыщенного на события и эмоции дня сон выдался беспокойным. Около двух часов ночи Северус подлетел на кровати, резко вдыхая и выдыхая.

Ему приснился кошмар. Вообще, его сны после Рождественского потрясения редко бывали спокойными, но тревога за маму сделала своё дело — этот кошмар выдался ещё страшнее прочих. В тех страдал он. А сегодня ему приснилось, что Тобиас ворвался в палату к маме и, вначале выключив все аппараты, поддерживающие ей жизнь, после ещё и начал её душить — чтоб наверняка. А он, Северус, всё это видел из угла комнаты, где сидел, сжавшись в комочек и рыдая от страха. Вот и сейчас, неясно как для самого Северуса, по щекам безудержно лились ненавистные слёзы. Да, что-то он совершенно разнежился. Вчера устроил истерику — неясно только, как Эвансы вообще его вытерпели. А сегодня опять хнычет!

Глубоко вздохнув пару раз, он вытер мокрые щёки рукавом пижамы и бросил опасливый взгляд в сторону кровати Лили. Подруга спала, повернувшись к нему. Выражение её лица было спокойным, почти безмятежным. Но что-то было не так. Северус прищурился и понял, что именно. Щёки у Лили были растёртыми и покраснели. Она плакала перед сном.

Северус почувствовал, как к щекам приливает жар. Он не любил, когда люди знали о том, что он плачет. И не знал, как отнесётся Лили, если будет в курсе того, что он знает об этой её... слабости? Нет, это не слабость! Лили можно плакать. Ей вообще можно всё. Это ему — нет.

Ему надо быть тихим, спокойным... сильным. Ему необходимо быть сильным даже тогда, когда хочется зарыться лицом в подушку в бесполезной попытке не видеть встающее перед мысленным взором бледное до синевы лицо матери и не слышать ее прерывистое хриплое дыхание...

Нет. Нет. Нет. Вчера поломал трагедию — и хватит. Не реветь!

Он взял одежду, лежащую на тумбочке, и, тщательно следя за тем, не проснулась ли Лили, быстро переоделся. Снял с полки сборник задачек по математике, взял со стола по други пару листов бумаги и ручку, спустился на первый этаж. Неслышной тенью зашёл в гостиную и включил настольную лампу. Водрузил свою ношу на стол. Сходил на кухню и вернулся оттуда с чашкой и заварочным чайником, а затем с головой погрузился в задачки.

Где-то часа через четыре его вывела из академического транса лёгкая поступь миссис Эванс — Северус настолько сжился с этой семьёй, что уже мог определить на слух.

Проходя мимо чуть приоткрытой двери в гостиную, из которой сочился неестественный в столь ранний час свет, Маргарет остановилась, заглянула в комнату и, заметив Северуса, улыбнулась.

— Доброе утро, Северус. Не спится, да? — сочувственно спросила она, подойдя и опускаясь на стул рядом.

— Доброе утро, миссис Эванс, — поздоровался в ответ Северус, мысленно радуясь тому, что она, вроде бы, не сильно поменяла свое к нему отношение, даже после рассказа мистера Эванса о его несдержанности, а ведь тот не мог не рассказать, это было очевидно... — Немного.

Миссис Эванс мягко, едва ощутимо провела по его голове ладонью, наверное, стремясь успокоить, поделиться теплом. Но Северуса, наоборот, обдало волной холода, хотя раньше подобные редкие, по его собственной инициативе, проявления... он сам не знал, чего — заботы? жалости? любви? — от родителей Лили приносили умиротворение. Но сейчас насладиться ими мешали переживания о маме. Эти чужие, не предназначенные ему по праву рождения, прикосновения были неприятны. Они наталкивали на сомнения о том, получит ли он ещё раз такую же ласку от мамы? Обнимет ли она его ещё хоть раз? Вдруг врачи и мистер Эванс ошибались в том, что она поправится? Вдруг они... врали ему? Детям иногда врут, что их родственники не умерли, а ушли. Так было в книгах. Вдруг и его сейчас принимают за глупого мальца, который не сможет выдержать смерти матери? А он... сможет?

Северус резко отодвинулся на стуле назад, отдаляясь от миссис Эванс. Её глаза тут же наполнились... обидой за его грубость? Нет. Эти глаза, очень похожие на глаза Лили, но более тёмные, более глубокие, были наполнены... жалостью. К нему. И любовью. Материнской любовью, которую Северус, в силу маленького опыта взаимодействия с этим чувством, не распознал. А вот жалость заметил отчётливо. Он резко встал, взял со стола тетрадь, прижал к груди, сунул ручку в карман и направился в спальню Лили, не прощаясь, оставляя миссис Эванс в одиночестве за столом.

Маргарет смотрела вслед этому мальчику и думала о том, сколько же свалилось на эти тощие узкие плечи. И сколькому ещё предстоит свалиться. Она мысленно поклялась себе стараться сделать всё возможное, чтобы этих ужасов было как можно меньше. Она нисколько не злилась на Северуса. Её младшей дочери ещё как-то удавалось растопить лёд в его душе, но один на один Северус оставался очень скованным в общении и скупым на эмоции. Но неумение их проявлять совершенно не означало, что он их не испытывал. Чувством, которое Северус проявлял постоянно, без оглядки на свои принципы, была благодарность. Он постоянно благодарил. За всё. Даже за какие-то мелочи, кажущиеся остальным несущественными. И это не было напускным. Он придавал значение даже тому, что казалось самим Эвансам естественным. Это заставляло ценить приятные мелочи. А ещё открывало вереницу печальных, тяжёлых раздумий о том, как же жил этот мальчик раньше.

Мальчик, к слову сказать, вернулся к ней вскоре. Извинился за свой поспешный уход, взял со стола свою чашку и поинтересовался:

— Миссис Эванс, вы будете чай? Я сделал просто чёрный. Могу принести вам или унести на кухню.

— Спасибо, Северус. От чашечки не откажусь.

Северус кивнул и вновь удалился, впрочем, вернувшись через полминуты с чашкой в руках, в которой лежали два кубика сахара и ложка. Маргарет улыбнулась, отметив, что он помнит, сколько сахара она кладёт в чай. Обычно они пили зелёный, в котором ей хватало и одного кубика, но в редких случаях, когда они всё-таки пили чёрный, Маргарет всегда клала два. И Северус это знал. Эта его внимательность к деталям говорила больше слов.

— Я заваривал несколько часов назад, он холодный, наверное. Если вы нальёте, я смогу подогреть с помощью магии, — продолжал угождать тем временем Северус. Она не сдержала улыбки. Мальчик нахмурился.

— Всё хорошо, Северус, — успокоила его Маргарет, наливая чай и протягивая полную кружку. Северус несколько секунд подержал её в ладонях, и, когда от кружки пошёл тоненькой дымкой пар, вернул её владелице и опустился на стул, где сидел ещё несколько минут назад. Посмотрел на то, как она размешивает чай. Затем спросил:

— Может быть, мне охладить?

Маргарет покачала головой.

— Северус, нет необходимости.

Северус кивнул и отвернулся к окну.

От молчаливого и, следовательно, безучастного наблюдения душевных метаний ребёнка Маргарет стало физически плохо, поэтому она заговорила:

— Северус, если бы что-то случилось, или ей стало хуже, нам бы сообщили. Так что всё нормально. И... всё будет хорошо. Точно. Там квалифицированные врачи. Я понимаю, что это не может тебя успокоить в полной мере, это и не должно. Постарайся просто отвлечься. Если хочешь... — она задумалась, — можем вместе пожарить оладушки, думаю, девочки и Ричард будут рады. Пойдёшь готовить или поучишься ещё?

Северус молча поднялся и, забрав со стола чайник, направился на кухню. Миссис Эванс последовала за ним, невольно восхищаясь безшумностью его походки. И ужасаясь ей же.

Следующие сорок минут они провели за готовкой, и Северус с удивлением отметил, что и вправду смог немного отвлечься. К ним присоединилась проснувшаяся Петунья, которая с плохо скрываемым удовольствием стала уменьшать запасы приготовленного. Примерно к моменту, когда от теста осталась одна шестая, в комнату ворвалась Лили в ярком зеленом платье, в котором она спала. Подлетела к Северусу и вдруг обняла его, сжимая сильнее, чем обычно.

Северус от неожиданности выронил лопатку. Петунья неодобрительно фыркнула, то ли в ответ на его неуклюжесть, то ли из-за поведения сестры. Северус недовольно зыркнул на нее в ответ и, прикрыв глаза для концентрации, отлевитировал испачканную лопатку в раковину. Освободившейся рукой выключил газ и только тогда почувствовал, что Лили дрожит. Обнял её, одновременно непонимающий, что происходит, и смущённый тем, что на них с Лили глазеют две пары лишних, совершенно ненужных, глаз.

— Лил, что такое? — прошептал он на ухо подруге, медленно, но неотвратимо, двигая ее в сторону выхода из комнаты.

— Сев, Сев, Сев, ну почему ты всегда уходишь? — спросила дрожащим голосом Лили.

— Куда ухожу? — не понял он.

— Почему я всегда просыпаюсь, а ты чёрт знает где?

Северус опешил и даже прервал свою кампанию по транспортировке ее прочь из комнаты.

— Ты о чём, Лили? — он искренне не понимал, что не так в том, что он просыпается и не сидит в комнате, пялясь на спящую неё.

— Обо всём, — У Лили из глаз потекли слёзы, и она задрожала ещё сильнее. Кампания тут же возобновилась.

Когда они наконец достигли желанной цели Северуса и оказались вдвоём в коридоре, Северус резко закрыл дверь в кухню и буквально отскреб от себя Лили, заглядывая ей в глаза.

— Что случилось, Лили?

— Мне кошмар приснился... — промямлила она, отводя взгляд. — О том, что ты... что ты... ушёл. Туда. Насовсем. А потом я пошла на Пятно. И там снова был ты. В крови, — её голос задрожал. — Только совсем... мёртвый. Точно. А потом я проснулась и тебя и вправду не было. Всё было как во сне, вот я и... и... — Она смахнула с плеч его руки и прижалась вновь.

Наверное, ему надо было что-то сказать, как-то утешить, но Северус не знал, как это сделать. Он вообще забыл, как говорить. Лили переживала за него. За то, что он ушёл домой. За то, что его нет рядом. Но как же он в таком случае когда-то уйдёт, если после первого же кошмара подруга так переживает и беспокоится за него? А он же точно уйдёт! Это неизбежно, необратимо и, оказывается, так нежеланно! Но ещё вчера у него были четкие намерения, даже, возможно, желание! Откуда они взялись? Кто их ему навязал? Кто, и какими сетями привязал его к Паучьему тупику? И как освободится от этих пут?

— Лили, но я же тут, я не ушёл, — сказал он ей, наконец. — Вы же меня вчера переубедили. Всё хорошо, — Последняя фраза вышла как-то неискренне и неубедительно. Всё не было хорошо. Что было с его мамой? Как она себя чувствовала? Как будет чувствовать себя завтра?

Лили, видимо, окончательно проснулась и, стерев слёзы, пробормотала:

— Сев, прости, я совсем трусиха. Просто...

Северус перебил её.

— Всё нормально, Лили. Тебе не нужно оправдываться передо мной. Давай ты пойдёшь и умоешься, а я пока дожарю оладьи? И позавтракаем. Хорошо?

— Сев, а ты можешь со мной побыть? Пожалуйста.

Северус недоуменно поднял бровь, а затем утвердительно, пусть и не совсем уверенно, кивнул.

Пока Лили умывалась, Северус стоял, оперевшись на дверной косяк и смотрел в отражение. Лили чистила зубы, но ему казалось что она улыбается. Улыбается ему. И становилось как-то теплее, легче на душе, приходило долгожданное спокойствие. Будто эта улыбка обещала ему: «Всё будет хорошо». И он даже верил.

Затем они прошли в комнату. Лили долго мучилась с непослушными прядями. Когда она пригрозила локонам подстричь их и уже направилась к столу за ножницами, Северус соскочил с кровати и преградил ей путь.

— Не надо, Лили. Жалко же будет.

— Мне жалко время, Сев. Это ужасно долго. У меня даже руки затекли! — запротестовала она.

— Давай я помогу? — предложил, почти отчаявшись, Северус.

— Давай! — охотно согласилась подруга.

Дело пошло быстрее. Северус ловко распутывал колтуны тонкими пальцами, потом осторожно расчёсывал отдельные пряди, стараясь не сделать больно. В итоге, спустя десять минут Лили была расчёсана.

— Сев, а заплетёшь косичку? — спросила она.

Северус в ответ замотал головой.

— Я не умею, Лили.

— Как так? Неужели ты никогда свои волосы не заплетал? Они же у тебя такие длинные!

— Не приходилось как-то, — пожал плечами Северус. — Да и я не видел, чтобы кто-то так ходил.

— И что, Сев! А давай я тебя заплету?

— Не надо, Лили. — Из-за искорок в глазах подруги ему хотелось убежать — она редко отказывалась от своих безумных идей. А эта идея Северусу совершенно не нравилась.

— Почему? — захлопала глазами Лили.

— Не хочу. Мне нравится так, привычно.

— Ну давай хотя бы в хвост соберём? Так интересно будет! Я видела одного парня во Франции, он так ходил! — Лили уже нетерпелось опробовать свою новую идею на друге.

Северус скептично на неё посмотрел. Затем пожал плечами.

Лили приняла это за сигнал к действию. Тут же соскочив с табурета, на котором сидела, чтобы Северусу было удобнее её расчёсывать, она подбежала к тумбочке и взяла оттуда новую белую резинку для волос. Рукой показала Северусу на табуретку, и тот покорно опустился, не преминув взглянуть на неё как-то... испуганно, что-ли?

Лили подошла к Северусу с расчёской и пару раз провела по удивительно послушным, ровным волосам. Полная противоположность её собственным, пушистым и кудрявым. Податливые, никакой муки и мороки. Её настоящая тайная мечта и предмет белой зависти. Зачесав их назад, Лили туго стянула волосы Северуса резинкой, постоянно уточняя у друга, не больно ли ему. Тот отвечал твердым и, кажется, даже искренним, «нет».

Когда процесс был закончен, Лили обежала своего подопытного и посмотрела на него. И заключила, что такая причёска определённо шла Северусу. Его лицо наконец-то открывалось свету, было видно малейшие черты. И глаза... Глаза, которые всегда были непроглядно тёмными сейчас пронизывались светом люстры, наполняясь огоньками. И смотрели на неё с недоумением. А потом перестали смотреть, и Лили удовлетворённо отметила тёмный румянец, вспыхнувший на щеках. Как часто он появлялся у Северуса? И почему она раньше никогда его не видела?!

Лили кивнула себе в ответ на мысленное обещание почаще просить Северуса делать такую причёску и побежала за зеркальцем.

Северус, всё это время опасливо следящий за её реакцией, охотно взял протянутое зеркало и придирчиво себя осмотрел. Впрочем, придирок ждать долго не пришлось: они появились сразу же, как он отметил, насколько вытянулось его лицо и выраженным стал нос. Ненавистный нос. Одного этого бы хватило, но и без зеркала он мог сказать, что ему не хватает этих чёрных прядей по бокам. И не только внешне. Как-то привычно было, что вокруг вечно маячили волосы, пусть и значительно урезающие угол обзора, но такие... привычные. Да и, случись что, не скрыться за спасительной чёрной стеной, всё будет видно. Вот и сейчас, его щёки алели, ещё сильнее оттеняя синяки под глазами. Северус недовольно фыркнул и, отложив зеркало в сторону, снял резинку и протянул её обратно Лили.

Подруга в недоумении наклонила голову набок.

— Что не так, Сев?

— Это ужасно, Лили.

— Почему? А мне нравится!

— Всё слишком... видно. Слишком заметно, слишком бросается в глаза. Особенно нос, — Он скривился.

— Ты снова об этом? — как-то устало, но с долей понимания спросила Лили.

— Да. Не хочу, чтобы было видно. Меня всё устраивает и так. Давай лучше ты мне покажешь, как плести косички и я попробую?

Лили принялась ему объяснять и Северус довольно быстро приспособился. Уже через пару минут они спустились вниз и зашли в гостиную.

— Лили, что случилось? — первым же делом поинтересовалась миссис Эванс. — Вы так быстро ушли...

— Всё хорошо, мам. Мне просто страшный сон приснился, я уже успокоилась, — Лили не удостоила вниманием насмешливый взгляд сестры.

Северус отцепился от её руки и подошёл к посудине, в которой лежало тесто. На его удивление, она была пуста и на совесть вымыта. Мальчик приподнял бровь и обернулся к миссис Эванс и Петунье.

— Это я доделала, — ответила на немой вопрос Петунья.

— Спасибо, Петунья, — совершенно искренне поблагодарил он её. Вообще, за время проживания в одном доме, отношения у них со старшей сестрой подруги стали неплохими. Петунья иногда присоединялась к ним с Лили в комнате и они подолгу играли в настольные игры, болтали, а иногда просто лежали на полу и делали в тишине домашние задания. Ну, в смысле девочки делали домашние задания, а Северус читал уже выученные, казалось, наизусть учебники и иногда, когда Лили задавали интересные сочинения в школе, писал их вместе с ней.

Он опустился за стол рядом с Лили, и они стали завтракать, добавляя к идеальным оладьям просто восхитительные клубничные и малиновые джемы.

День прошёл весело, но для Северуса всё это казалось немного натянутым. Они сходили на Пятно, чтобы чуть-чуть полетать, потом пришли домой и долго играли в настольные игры. Но Северус словно был не там, не с Лили и Эвансами, не в их уютном домике под бирюзовой крышей. Всеми мыслями, всем сердцем он стремился в больницу, хотя и понимал, что матери посетители сейчас противопоказаны. Но это не отменяло того факта, что он невероятно хотел её увидеть.

В воздухе витал запах шарлотки, которую пекла Маргарет на кухне, смешивающийся с ароматом свежезаваренного чая. Северус сидел на полу у дивана, спиной к теплой обивке, и смотрел в окно, где последние лучи солнца догорали на горизонте. Его пальцы бесцельно перебирали страницы какой-то бездумно взятой с полки книги, но он даже не смотрел в её сторону. В голове гудело от бесконечного потока мыслей.

— Сев! — бодрый голос Лили вырвал Северуса из мрачных раздумий. Подруга вывалила на ковер перед ним огромную картонную коробку. Оттуда посыпались катушки с яркими нитками, ленты всех цветов радуги, перья, кусочки фетра, бусины. — Давай сделаем волшебные парные браслеты! Чтобы... чтобы у нас было что-то общее! Что-то одинаковое! И мы могли бы как-то их заколдовать!

Северус устало посмотрел на подругу. В другой ситуации заиметь с ней что-то общее наверняка бы понравилось ему, но сейчас он был слишком измотан. И в то же время, неугомонный огонь исследователя горел в его душе непогасимым костром, так что идея попрактиковаться в магии была воспринята с каким-то неуместным, если ставить его рядом с остальными испытываемыми им эмоциями, энтузиазмом.

Петунья устроившаяся в кресле с журналом, неодобрительно фыркнула, не отрывая глаз от глянцевых страниц.

— Волшебные браслеты? В твоем возрасте? Это же детский сад, Лили. И кому они нужны?

— Они будут красивые! — парировала Лили, уже нанизывая крупные деревянные бусины на прочную нить. — И волшебные! Сев поможет. Правда, Сев?

— Можно попробовать, — пожал плечами Северус. Он вытащил из кармана мамину волшебную палочку, которую носил с собой, как талисман.

Лили примерила браслеты по ширине их запястий и уже была готова завязать прочный узелок, как Северус её остановил.

— Можно сделать более прочными кое-какие материалы. Например, можно вырезать из бумаги маленькие звёздочки, а потом они затвердеют и будут, как будто из тонкого пластика. Ну, или мутного стекла.

Глаза Лили загорелись предвкушением. Она быстро сбегала в комнату и вернулась с несколькими листами плотной яркой бумаги и ножницами. Они стали вырезать всякие разные листочки, лепесточки. Незаметно даже Петунья отложила журнал и присоединилась к их компании. Северус мысленно перебирал в голове все заклинания изменения формы, о которых вообще читал, но в голову не приходило ничего по-настоящему стоящего, так что они удовлетворились просто ярко раскрашенными магией, а кое-где и щедро покрытыми волшебными, переливающимися всеми цветами блёстками, чуть загнутыми листиками, уплотнёнными и органично распределёнными между бусинками.

А когда с браслетами было покончено, Лили настигло внезапное озарение:

— Сев! Сев! Можно знаешь что? Наколдуй цветы!

Северус покорно наколдовал по розочке каждого цвета, какой только вспомнил, краем глаза отметив восхищение в глазах Петуньи, и кинул полный непонимания взгляд на Лили.

— Помнишь Сев, ты говорил, что они через какое-то время пропадают, да? У нас они пропали через день! А что, если их уплотнить с помощью твоего заклинания? Вдруг они дольше продержутся?

Недоумение сменилось безграничным восхищением. Как Лили только придумала это? Почему не додумался он?

В итоге, у них троих на шее появились крохотные кулончики с розами оранжевого, изумрудного и розового цветов, а еще они приготовили такие же для родителей — красную — для миссис Эванс, синюю — для мистера Эванса, а для мамы Северус сделал и чёрную, и белую.

Вручить свои подарки дети договорились во время посещения мамы Северуса. Они ещё чуть-чуть поболтали, поиграли, Лили попробовала несколько заклинаний, большинство которых удалось и они разошлись по комнатам, чтобы хорошенько выспаться и быть готовыми к новой учебной неделе.

Жизнь текла своим чередом. Подъёмы, завтраки, обеды, ужины, поздние посиделки с Лили в комнате, помощь ей с уроками. А в перерывах — тысячное уже перечитывание магловских учебников, отрабатывание новых заклинаний, тренировки в беспалочковой магии и мысли. Куча мыслей. Бесконечное множество, и в большинстве своём — о проблемах.

Во-первых, Эйлин.

Долго, целую вечность его не пускали к ней. Северус прекрасно понимал, почему, и все же не мог перестать каждое утро выспрашивать мистера Эванса, когда же уже наконец им позволено будет ее посетить. Он очень переживал за маму. Целыми днями думал о ней. Да и ночами... тоже.

Она шла на поправку. Так говорили все. И лицо Эйлин, когда они наконец были пущены к ней, уже не соревновалось белизной с подушкой, лихорадочный блеск ушел с глаз и угас на щеках. Только это значило, и Северусу было очень стыдно признаваться в этом даже самому себе, весьма мало рядом с тем фактом, что вместе со слабостью из ее сердца ушла та малая доля незамутненной материнской нежности и покорности, что привнесла болезнь.

На все предложения, просьбы, мольбы оставить прошлое она отвечала резким отказом. Эйлин, казалось, не думала что принесет ее решение вернуться в Паучий тупик сыну. Бесконечную боль, тревоги, вину. Северус знал, что рано или поздно они вынудят его вернуться туда, к ней. И знал, что Эвансы ни за что не одобрят этого. Связь с ними, ставшую неотъемлимой частью его души, придется разорвать.

Даже думать об этом не хотелось.

Ничего этого мама не понимала. Она просто знала, что после выписки отправится домой. Знала так твердо и просто, что начинало создаваться ощущение, что там ее действительно ждет теплый очаг, заботливый муж, семейное счастье... Только Северус знал тоже, что за теми стенами таятся лишь холод, ужас и смерть. И никто не в силах изменить это.

Они приспособились, привыкли, их приучили. Северус с молоком матери впитал то, что нужно молчать о побоях, нужно держаться, нужно не плакать. То, что нельзя принимать помощь. То, что чужая жалость — твоя слабость. То, что добро — обман. То, что никому нельзя доверять свои тайны, никому нельзя говорить о своих проблемах, что рассказ и открытость обязательно, совершенно точно обернутся катастрофой. Что на отца нельзя жаловаться в полицию, что нельзя обращаться в больницу, что нужно всё терпеть самому. И эти правила Северус понял и соблюдал, сам не понимая, когда они стали казаться ему логичными и правильными.

Большую часть этих истин Северус впитал, но одну, ту, что была неотъемлемой частью его матери, отрицал всеми фибрами души. Её болезненная привязанность к Тобиасу. Северус не видел в этом любви. Он смотрел на родителей Лили, видел их вежливость по отношению друг к другу, слушал их совместные шутки, которые чаще всего они с Лили не понимали, смотрел на всякие маленькие, будто незначительные чуткие жесты, которые и складывались в то, что Северус готов был назвать настоящей любовью.

Но в той семье, где он вырос, не было этой чарующей магии, этой всепоглощающей силы. Там были крики, сдавленные стоны и боль. Там были руки, замахивающиеся над слабыми, и руки, тщетно старающиеся закрыть всё остальное от первых. Там были холодные ладони, трущие мокрые от слёз глаза и щеки, там были слёзы. Много слёз. Слёз от боли, безнадёжности, отчаяния, одиночества. Слёз, которые нельзя было показывать. Слёз, которые были проявлением слабости.

Там были чёрные глаза, так похожие на его собственные, которые смотрели на другого человека, не на него, с такими противоречивыми эмоциями. С желанием отпрыгнуть в ужасе и в то же время податься вперёд, надеясь на близость. С счастьем и горем. Откуда бралось то счастье? Неужели его мама была довольна пьяницей-мужем, к тому же оказавшимся и садистом?

Все, что он испытывал по отношению к Тобиасу едва вмещалось в сердце. Океан отвращения, ненависти и страха... Они отравляли его изнутри, и больше всего Северус бы желал избавиться от этого ядовитого содержимого. Но как это было сделать, когда жизнь раз за разом пополняла отравленный источник?

Проблемой номер два была школа. Уже больше трёх месяцев Северус не посещал ненавистное учебное заведение. На его знаниях это никак не сказывалось, даже, скорее, сказывалось благоприятно, потому что он буквально зачитался учебниками, перерешал все задачи и ответил на все вопросы, а также, сверх того, прочитал ещё и пару учебников Петуньи за старшие классы. В общем, не тратя время и силы на слушанье учителя, конфликты с одноклассниками и перемены, Северус учился куда быстрее и продуктивнее. Он был уверен, что, вернувшись, с лёгкостью бы сдал даже выпускные экзамены, не говоря о тестировании за пропущенный период. Но кто бы дал ему закончить учёбу раньше времени? А возвращению к обычным урокам препятствовало неимение учебников. И неимение возможности сходить за ними домой.

Северус очень боялся по приходу встретить Тобиаса, наверняка разъярённого из-за пропажи Эйлин. Конечно, рядом с мистером Эвансом, за его спиной, отец, возможно, был бы не так страшен, но Северус не хотел, чтобы Эвансы чувствовали боль по его вине. А её было бы весьма трудно избежать, имея дело с Тобиасом.

А третьей проблемой были деньги. Финансы, которых у Северуса не было, и которые были позарез нужны. Они были нужны уже сейчас, чтобы хоть как-то восполнять те затраты, какими было для Эвансов лечение Эйлин, но станут просто необходимыми всего через четыре с половиной месяца.

Хогвартс. Треклятый Хогвартс! Чертов Хогвартс! Драклов Хогвартс!

Северус никогда не думал что школа, чарующая и волшебная, его спасательный жилет в этом тягучем омуте горя, его билет в светлое будущее, будет так раздражать. А сейчас мысли о ней не вызывали ничего иного. Он успел расспросить Эйлин о ценах. И они не радовали. Палочка за десять галеонов! И остальное тоже было каким-то запредельно дорогим! Да где ему столько взять? А маме? У Тобиаса? Который откровенно ненавидит и сына, и магию? Который пьянствует ежедневно, не оставляя в запасе и гроша, заставляя свою семью голодать? Нет.

У Северуса не было денег. Ему не хватит на Хогвартс, его, нищего оборвыша, туда просто не возьмут. Или возьмут, если Эвансы уже в который раз раскошелятся и станут его феей крёстной, как в «Золушке». Купят ему всё новое и самое лучшее. Купят ему всё, что он захочет...

А после того, как он поедет в Хогвартс в вещах, купленных ими, будет каждый день писать на пергаменте, купленном на их деньги, перьями, приобрятенными на те же средства, он захочет только одного — повеситься со стыда. Ну, или останется ещё один выход — по окончанию Хогвартса оформить пожизненное рабство. Потому что иначе Северус не знал, как сможет отплатить за всё то добро, что они ему подарили. Да и как оплатить сказку, в которую превратилась его жизнь с одним только появлением Лили? И возможно ли вообще оплатить такое?

А последующая его жизнь у Эвансов вообще стала похожа на какой-то прекрасный, совершенно невероятный и нереальный сон, который вот-вот должен был закончиться, но всё никак не кончался.

Северус молился всем известным ему богам, чтобы не кончился.

Никакой благодарности не могло быть достаточно чтобы отплатить за такое. Эвансы не бедны, их щедрость безгранична, но каждый кусок хлеба, каждая новая рубашка, каждый флакон микстуры для мамы ложились на его плечи незримым, но невероятно тяжелым грузом. Он — не их сын. Он — обуза.

Долг висел тяжелым, мокрым плащом, в котором невозможно дышать. Долг перед людьми, подарившими ему, нищему полукровке, чудо. Людьми, подарившиму ему, ненужному никому побегу, проросшему без тепла в грязи, побегу, которому давно было пора засохнуть, солнце. Огромное солнце, щедро делящееся своим теплом, лучезарное настолько, что от него рябило в глазах. И как он мог вернуть такой долг?

У Северуса был только один ответ, самый очевидный и самый, для него, сложный — деньги. И ему они были очень нужны. Только сколько бы он не ломал над этим голову, дельного решения не приходило. И теперь он, в который раз уже за эти самые счастливые в его жизни два года, нарушал наказ матери.

Он шёл за советом.

Старинные напольные часы в холле отсчитывали секунды, что Северус провёл, стоя перед тяжёлой дубовой дверью и не решаясь войти. Пальцы дрожали, и чтобы их занять, Северус оставлял всё новые заломы на вдоль и поперек исписанном подсчетами листе. Стоимость поддержанного комплекта школьной формы, какого-нибудь дешевого котла, минимальная сумма на необходимые ингредиенты для зелий... Он не мог быть вполне уверенным в своих расчётах, которые проводились на основе скудных сведений, почерпнутых от Эйлин, но надеялся, что погрешность будет не слишком велика. Цифры и так... пугали.

Собравшись с духом постучал, но так тихо и вяло, что чудом было, что за дверью что-то услышали.

— Войдите, — деловито пригласил мистер Эванс.

Когда Северус проскользнул в кабинет, он увидел того сидящим за массивным письменным столом, заваленным разнообразными бумагами и документами. Настольная лампа бросала теплый круг света на столешницу, оставляя углы комнаты в мягкой тени.

Ричард отложил карандаш и снял очки, протерев переносицу. Водрузил их обратно и, чуть прищурившись, взглянул на позднего посетителя.

— Северус? Что-то случилось? Ты какой-то... особенно бледный. Звонили из больницы?

— Нет, сэр, — поспешно ответил Северус, проглатывая подступивший к горлу ком. — Мама... мама в порядке. Наверное. Мистер Эванс... мне очень надо с вами поговорить.

— О чём же, Северус? — спросил мистер Эванс, рукой показывая на кресло напротив рабочего стола.

Северус опустился на край, носком упёрся об пол и стал раскачиваться из стороны в сторону, как садовый ветряк в палисаднике миссис Эванс. Он надеялся, что так сотрясающая его дрожь будет менее заметной. Но переживания выдавались другим: тем, как испуганной мышью носился из угла в угол кабинета взгляд, как он закусывал губы — хорошо хоть со стороны не видно, как леденеют ладони.

— Мне... мне очень нужен ваш совет, — тяжело вздохнув, выпалил Северус. И затараторил: — Я не могу пойти с этим к миссис Эванс, Лили или Петунье, поэтому я отбираю время у вас...

— Северус, ты не отбираешь у меня время, — перебил его мистер Эванс. — Я свободен, просто работаю наперёд, чтобы потом было легче и чтобы, в случае необходимости, всегда иметь возможность отпроситься или даже взять отпуск. Так в чём же дело?

— Я... Я... просто не понимаю что мне делать.

— О чём ты, Северус? — поторопил мистер Эванс.

— Мне... Мне... — Северус отчаянно боролся со своим страхом, от которого, кажется, даже язык немел. И наконец, одержав победу, прохрипел не своим голосом: — Мне нужна работа.

Ричард недоуменно уставился на мальчика, но быстро вернул себе самообладание. Откинувшись назад в рабочем кресле, он сдавил переносицу пальцами. Если бы ему такое сказал любой другой маленький мальчик, он бы знал, что ответить. Если бы это был его сын, Ричард дал бы тому какое-то простенькое поручение и заплатил за него невозможно огромную сумму.

Тут этот трюк бы не прошёл. Во-первых, Северус не его сын, сколько его таковым не считай. Во-вторых, он слишком умён и проницателен, чтобы взять огромные деньги за бесполезное дело. Да и все дела, за которые ему можно было бы заплатить, Северус либо выполнял по собственной инициативе, либо при первой же просьбе. Ему хватало слова, а иногда даже намёка. Ну а ещё было в-третьих: Северус ни за что бы не взял деньги у них. Ни пенни.

— Не поделишься, как тебе в голову пришла эта идея? — спросил Ричард, выигрывая себе побольше времени на раздумья о том, как убедить мальчика отказаться от завладевшей им мысли.

— Мне нужен ваш совет о том, как я могу найти работу, потому что мне это необходимо. Во-первых, вы очень много тратите на покупку лекарств моей маме. Я знаю, можете не отрицать. Во-вторых, я у вас тут живу уже четвёртый месяц и это неправильно, вы не обязаны оплачивать жизнь совершенно чужого вам ребёнка, даже будь он хоть трижды другом вашей дочери. А в-третьих, мне скоро надо будет в Хогвартс, а я... не совсем уверен, что без моей помощи моей ма... — он запнулся, нехотя исправился: — То есть моим... родителям хватит средств на столь крупные затраты. Я... примерно посчитал, — Северус смущённо выложил на стол свой сокровенный лист.

Мистер Эванс протянул руку и бегло просмотрел записи, которые явно стоили их автору немало сил. Затем он устало посмотрел прямо в глаза мальчику.

— Северус, неужели ты правда не понимаешь? Тебе всего одиннадцать лет. И речи быть не может о работе в таком возрасте. Ты всего лишь ребёнок, ты не можешь тащить на себе всю свою семью. А что касается остального... Твоей матери необходимо лечение, и наша с Маргарет помощь не должна вызывать в тебе стыда, Северус. Что ты там дальше говорил? О том, что ты живёшь с нами? Мы сами хотим помочь. И не можем иначе. А по поводу бесплатного жилья я бы даже поспорил. Ты помогаешь Маргарет по дому больше чем девочки! По поводу же Хогвартса... — он чуть помахал листом с расчётами Северуса. — Ты в любом случае отправишься туда. Мы поможем. И в этом ничего такого не будет. Потому что ты просто ребёнок, Северус, — повторил мистер Эванс, надеясь, что до мальчика эта мысль дойдёт. — Всё, что тебя должно сейчас волновать — игры, отдых и учёба. Ну, и иногда, если захочешь, помощь взрослым. Никакой работы! Ты и так слишком много на себя берёшь!

Он старательно игнорировал взгляд наливающихся яростью угольно чёрных глаз, который слова о возрасте, детстве и беззаботном времяпрепровождении, кажется, распаляли лишь все сильнее.

— Я беру на себя столько, сколько взять необходимо, мистер Эванс, — отчеканил Северус. — И не вам решать, не ошибся ли я. Хорошего вечера. — он резко вскочил с кресла, уже порываясь сбежать, но Ричард остановил его.

— Сядь обратно, — резко приказал он. Северус остался стоять, спокойно вынося тяжелый взгляд. — Что ты там себе надумал? Отвечай, Северус, — добавил он спустя несколько минут этого молчаливого противостояния. Ричард прервал зрительный контакт, возведя глаза к потолку и шумно выдохнул. Впрочем, его собеседника это ничуть не смягчило. — Ты не лучшее время выбрал, чтобы показывать характер.

Это было правдой. Как бы он этого ни отрицал, решение взять под опеку ещё одного человека, на этот раз взрослого — а они с Маргарет это решение уже приняли, пусть не все вопросы ещё были улажены — создавало определённую нагрузку.

Упрек вызвал лишь еще один яростный взгляд.

— И не лучшего человека, Северус. Я понимаю, что у тебя, довольно большой опыт в словесных перепалках, и я даже знать не хочу, насколько он велик, но тебе стоит сейчас остыть, потому что ты зря злишься. Не стоит отвечать агрессией на заботу.

Взгляд Северуса затуманился, словно от полыхающих адским пламенем костров внутри пошёл тёмными клубами дым. Пальцы задрожали, заискрились от плохо сдерживаемой стихийной магии. Пришлось закусить губу, чтобы сдержать рвущийся наружу поток слов, который своей разрушительной лавиной мог бы снести всё то шаткое равновесие, что наконец установилось в его мире.

— Твоё рвение помочь понятно и естественно, пусть и не слишком свойственно для детей, — продолжал Ричард, подчеркнув последнее слово, — твоего возраста. Но ты не будешь работать, Северус. Не живя под моей крышей. Я хочу, чтобы у тебя было...

У Северуса внутри что-то лопнуло. То ли кровь, уже давно сочащаяся из прокушенной губы наконец достигла языка и опьянила своего владельца, то ли просто чаша его выдержки переполнилась.

— Вы мне никто, — выплюнул Северус. — Не буду поступать согласно своей воле, живя под вашей крышей? — переспросил он приторно-лелейным голосом, растягивая слова. Губы сами собой расплывались в сумасшедшей, безумной улыбке, которую легче было бы назвать оскалом. — Так значит меня под ней не будет! — припечатал он и, развернувшись, бросился прочь.

Ричард выбежал вслед за ним, но едва он достиг лестницы, как входная дверь уже громко хлопнула.

Когда он выскочил на улицу, от мальчика и след простыл.

— Северус! — крикнул он в пустоту. Ночь не ответила. Она хранила молчание, на славу скрывая людей, доверившихся ей.

За спиной послышались встревоженные голоса Маргарет и девочек, уже успевших лечь спать. Ричард ещё раз окинул пристальным взглядом улицу и вернулся в дом, закрыв за собой дверь. Потом протиснулся мимо семьи на кухню и, обессиленный, опустился за стол.

— Ричард, что случилось? — мягко, но настойчиво спросила Маргарет.

— Пап, где Сев? — пискнула Лили, отчаянно стараясь проморгать мутные со сна глаза.

— Он ушёл, — выдохнул Ричард, подпирая руками резко налившуюся свинцом голову.

— Почему, пап?! — разозлилась Петунья. — Что этот нахал вытворяет посреди ночи?

— Я... я видимо сказал ему что-то не то.

Лили бросилась к выходу из дома и обязательно выбежала бы на улицу, не перехвати её старшая сестра.

— Ты куда понеслась? Чтобы мы и тебя ещё потеряли? Пойдём спать, горемучная ты наша. Приносишь к нам домой каких-то неблагодарных щенков, а они потом сбегают. — Петунья стала выводить безрезультатно пытающуюся вырваться у неё из рук Лили из комнаты, продолжая говорить гадости про Северуса, которых, в спокойной обстановке, даже и не подумала бы.

Ноги сами несли Северуса в темноту, прочь от тепла дома Эвансов, от этой доброты, которая вдруг стала казаться ему невыносимо давящей. Каждый шаг по ледяному асфальту отдавался в висках яростным стуком. Воздух апрельской ночи, резкий и влажный, обжигал легкие, но не мог охладить пожар внутри.

«Ребенок! Он назвал меня ребенком!» — злая мысль звенела в голове, заглушая доводы рассудка.

Что он должен был делать по их мнению? Сидеть сложа руки? Ждать, пока Эванся купят ему даже воздух, которым он дышит? Пока они купят его маме гроб, потому что он слишком «ребенок», чтобы заработать на лекарства?!

От последней мысли грудь пронзило острой вспышкой боли. Северус свернул в узкий переулок, спотыкаясь о выбоины, не видя ничего и чувствуя, как мелкие камешки и остёлки стёкол от бутылок — пивных бутылок, которые его преследовали — впиваются в голые ступни. Образ Ричарда Эванса, спокойного, разумного, доброго, вызывал теперь только бешенство. «Ты не лучшее время выбрал, чтобы показывать характер». Как будто его гнев был капризом! Как будто его отчаяние было вызвано плохим настроением!

— Он не понимает! Никто не понимает! — зарычал Северус себе под нос, смахивая выступившие на глазах даже не от боли — от обиды слёзы. Вспомнились цифры на пергаменте... Гора, неподъемная для него гора. И этот вечный стыд, это мучительное чувство, что он ворует у Эвансов их благополучие, их спокойную жизнь, впуская в нее свою грязь, свою нищету, свое проклятое существование. «Они подарили мне жизнь, тепло... а я не могу дать им взамен даже пенни. Ничего! Я — бездонная дыра!»

Он бежал, не зная куда, просто прочь. От чужого, но такого родного, дома, от бессмысленных разговоров, от собственной беспомощности. Он ненавидел Ричарда Эванса в эту минуту. Ненавидел его спокойствие, его уверенность, его, им самим выдуманное, право решать, что хорошо для него, Северуса. Ненавидел его доброту, которая теперь казалась унизительной подачкой. Ненавидел себя за то, что позволил себе поверить, что что-то может быть по-другому. За то, что сорвался. За то, что сказал ему: «Вы мне никто». И, Мерлин, как же он ненавидел жизнь за то, что это было чистой правдой.

Он мог сколько угодно наслаждаться теплом в груди, что рождалось и росло в их присутствии. Он мог сколько угодно проникаться их такими заманчивыми, но такими невозможными словами. Но кем он был для них? Он был никем. Подобранным с мусорки котёнком, которого первые хозяева забыли при рождении утопить.

Усталость накатила волной, сбила с шага. Северус остановился посреди пустынной улицы, опершись лбом о холодную кирпичную стену очередного дома, задыхаясь. Гнев уходил, оставляя после себя горсть леденящего пепла отчаяния. Куда идти? Не в Паучий Тупик. Не... домой. Никогда. Или... ну, точно не сейчас. Не к Эвансам. Не к ним. Не после этого. Он не мог. Оставалось лишь одно место.

Едва только в доме всё затихло, Лили сползла со своей кровати, на которой всё это время сидела. Перед тем, как выскочить во мрак площадки второго этажа, она кинула очередной взгляд на пустующую раскладушку.

Непонимание боролось внутри неё со злостью. Опять что-то произошло. Сев, выскользнувший из комнаты перед самым отходом ко сну под невинным предлогом: «Пойду-ка я попью воды», вместо этого пошёл к её папе и поссорился с ним. А затем сбежал.

Лили бросало в дрожь при одной только мысли о том, что друг выходил из комнаты в пижаме и босиком. И это он в таком виде сейчас шляется по улицам?! Да он же заболеет! Нет, конечно, он может нагревать ладони, но разве это поможет? Да, сейчас было уже значительно теплее, чем зимой, но не май месяц же! Хотя, в Коукворте и май был не сахар обычно.

Гулять вздумал он! Босиком! И вообще, что на него нашло? Что произошло? Папа сказал, что они с Северусом друг друга не поняли. Но с чего вообще Севу было идти к нему на ночь глядя? Северус не был склонен к необдуманным поступкам. То есть этот поход был запланирован... Ещё лучше! То есть он опять ничем с ней не поделился!

И почему она только не спросила папу о том, из-за чего произошёл конфликт? Не успела! Всё из-за Туни! Но ладно, хотя бы сейчас сестра пошла спать и не будет мешать.

Лили на цыпочках спустилась по лестнице и, дойдя до прихожей, наскоро обувшись и накинув на плечи куртку, схватила кроссовки Северуса. С ценной добычей в руках она вернулась обратно в комнату. Опустошив свой школьный рюкзак, запихнула обувь в него. Затем скомкала тёплую кофту Северуса, снятую с вешалки в её шкафу, куда она предложила ему размещать свои вещи, и сунула туда же.

Затем Лили накинула изрядно потежелевший рюкзак себе на плечи и, подойдя к окну, распахнула его. Холодный воздух опалил щёки. На улице не было видно ни души. Она застегнула куртку на все пуговицы, затем залезла на подоконник и перекинула ноги. Соскользнув, сконцентрировалась и направила всю свою энергию на замедление падения.

Мягко опустившись на землю, Лили осмотрелась. Глядя из окна, она не ошиблась — в этот поздний час все соседи и вправду спали. По крайней мере свет в их окнах не горел. Девочка решительно двинулась в сторону парка. Впервые она оказалась на улице посреди ночи совершенно в одиночку. В редких случаях в раннем детстве рядом всегда были родители, а на участившихся в последние полтора года вылазках — Сев.

Сейчас же она шла искать его. Друга, который будто совершенно не подумал о том, каково ей будет сейчас не знать, что он рядом, в безопасности. Её друга, который всегда казался расчётливым, осмотрительным, а сегодня откровенно рисковал здоровьем. И она не знала, почему он это делал.

Как не знала и того, найдёт ли его. Она шла на Пятно, молясь всем известным ей богам, призывая саму магию в помощь, чтобы друг оказался на их месте. Он не мог пойти куда-то ещё, рискуя серьёзно замёрзнуть, но Лили иногда казалось, что Северус на чистом упрямстве способен на всё, даже на что-то невозможное. А по его меркам целую ночь бродить по холодной земле, вряд ли относилось к чему-то нереалистичному. Если бы он действительно не хотел сейчас, чтобы его нашли, Северус мог уйти безумно далеко. Его мир не заканчивался на их квартале. Его мир не ограничивался на Коукворте. Оставалось только умолять высшие силы, что вот её, вечное исключение из многих для него истин, он захочет видеть. А если не захочет — серьёзно об этом пожалеет. Потому что она может и не на шутку обидеться. Вот вернётся — и не будет она с ним разговаривать целую неделю! И даже обнимать не будет! Ну... может только первый раз! Хотя, возможно, Северусу бы такое наказание и понравилось бы. Всё-таки друг, пусть и весьма привыкший за последнее время к тактильному взаимодействию, иногда вздрагивал так, будто от касаний его не хило так било током.

Лили добежала до парка и оказалась под сенью деревьев. Теперь каждый шаг растягивался в вечность. Пугающие тени выглядывали из-за каждого дерева. А когда она свернула на тропинку, сердце забилось еще чаще. В голову совершенно непрошенно полезли воспоминания о Рождественском утре, когда она, задыхаясь, мчалась отсюда к родителям. О том, как перед этим безмятежно шла, представляя счастливую прогулку с Северусом и обмен подарками, в результате которого у неё в руках вновь оказалось бы какое-нибудь маленькое чудо, которое друг обязательно обесценивал бы своим привычными оправданиями, совершенно неуместными в отношении тех невероятных вещей, которые он ей вручал.

Наконец, Лили раздвинула перед собой ветви, скрывающие собой поляну и увидела... его. Северус сидел на земле, прижав колени к груди, дрожа всем телом и усердно себя ощупывая. Насколько Лили понимала, пытался отогреться.

Выскочив на лунный свет, она, не говоря ни слова, подлетела к Северусу, на ходу снимая с плеч рюкзак. Друг видимо, не ожидал подобного резкого появления потому что буквально отлетел от неё на пару метров.

Лили бы могла пошутить о том, что она бы посмотрела на то, как Северус будет таким по-настоящему волшебным образом спасаться от простых людей. И пошутила бы, если не ситуация. Вместо этого она подлетела к нему, уже с рюкзаком в руках и не глядя в его наверняка широко распахнутые глаза, вытащила кофту и ботинки и, протянув их, приказала:

— Одевайся! — Лили сама удивилась тому, сколь холодно прозвучал её голос. Уже чуть мягче она добавила: — А то заболеешь.

Северус, казалось, вышел из шокового оцепенения, в которое ввела она его своим появлением.

— Лили, Мерлин, что ты здесь делаешь? — возмутился он, не спеша брать предлагаемую ему одежду и продолжая стоять босиком, дрожа от озноба. — Ты сюда одна пришла? Совсем с ума сошла? Что с тобой только случиться могло?!

Лили начинала закипать. И этот безрассудный дурак ещё смеет её в чём-то упрекать?

— Одевайся, — твёрдо повторила она.

Северус, будто только сейчас заметивший предлагаемую ему одежду, быстро обулся и закутался. Затем он, к огромному удивлению Лили, обошёл её и вернулся на своё прежнее место, вновь садясь на землю, но не спуская с неё взгляда чёрных, как сама ночь, глаз.

— Сев, пойдём домой! — взмолилась Лили, вцепляясь ему в предплечье, пытаясь поднять. Северус встал, но вместо того чтобы начать движение в сторону дома, как хотела Лили, резко вырвал свою руку из её пальцев. Она в шоке уставилась на него.

— Нет, Лили, — возразил Северус не своим голосом. — Я тебя провожу, но не вернусь. А ты возвращайся, тебе нужно спать.

— Что произошло, Сев?

Он помрачнел, но Лили с лёгкостью распознала, что это отнюдь не от злости или раздражения. Северусу было стыдно.

Друг закрыл глаза, шумно вдохнул.

— Я наговорил твоему отцу... гадостей.

— Почему, Сев? — уточнила Лили, мягко беря его ладонь в свою.

— Потому что я неуравновешенный псих, Лили.

— Это не так.

— Абсолютно так. Я не сдержался, хотя мог. Устроил истерику на ров.... ну, не на ровном месте, но ничего катастрофического не происходило.

— Сев, всегда можно извиниться.

— А простить, Лили, можно всегда? — внезапно, с каким-то запалом спросил Северус.

Лили задумалась, затем пожала плечами.

— Не думаю, что папа сказал бы тебе что-то такое, что ты не в силах был бы простить. Сев, я не знаю, что случилось. Папа почти ничего не сказал. Что произошло? Зачем ты вообще к нему пошёл? Почему соврал мне?

Северус отвёл взгляд.

— Это важно, Лили.

— Разве ты не можешь обсуждать со мной важные вещи? — пришла очередь Лили возмущаться.

— Могу, — отозвался Северус, вновь встречаясь с ней глазами. — Но это... это не просто важно. Это ещё и... — Северус осекся, судорожно сглотнул. — Я не могу это обсуждать, Лили.

— Почему, Сев?

— Потому что мне стыдно, чёрт возьми, — Северус вновь вырвал у неё руку и пошёл по краю поляны. Лили пристроилась рядом.

— Из-за чего тебе стыдно, Сев?

— Из-за всего, — Сев запустил пальцы себе в волосы. — Из-за чёртовой болезни, из-за матери, из-за вашей еды, из-за Хогвартса...

— Из-за Хогвартса? — непонимающе переспросила Лили.

— Да! — выкрикнул Северус. — Дурацкие вещи для школы! Лили, у меня сейчас даже учебников матери нет! А также палочки, котлов, ингредиентов, формы! Лили, это всё целая гора денег! А у меня больная мать и больной на голову отец! Который меня, блин, ненавидит!

— Сев, если ты про деньги, то мы поможем тебе купить всё... — начала Лили.

— В этом то и проблема, Лили! — оборвал её Северус, останавливаясь и оборачиваясь к ней лицом.

— В чём?

— В том, что вы не должны! Вы не моя семья, вы и так сделали мне слишком много! Вы спасли меня, я живу у вас дома вот уже три месяца! Три, Лили!

— А по—твоему лучше, чтобы ты вообще не жил? — вспылила она, сама ужасаясь своему вопросу. — Или жил... с ним?

Северус замер, глаза его зажглись ужасом, который он тут же попытался скрыть, отвернувшись и закрыв лицо ладонями.

— Н-нет, — выдохнул он и добавил тише. — Лили, я не могу вернуться. Я нагрубил твоему отцу, после всего, что он сделал для меня и мамы...

— Ты вернёшься, Сев! — с твёрдой уверенностью заявила Лили. — И папа тебя простит. Уже простил. Он ужасно переволновался. Мы все испугались. Ты должен вернуться. Пожалуйста, Сев. Ради меня.

Северус растопырил пальцы и неверяще уставился на неё сквозь щели между ними. Он смотрел на неё так минуту, показавшуюся ей вечностью. Затем он всё же отнял руки от лица и неуверенно, даже робко, кивнул. Лили вновь взяла его за руку и повела за собой, в душе испытывая глубочайшее облегчение. Когда они оказались в темноте тропинки, Лили услышала тихое:

— Прости.

Она громко выдохнула и посмотрела на друга.

— Сев, что мне сделать, чтобы ты стал мне доверять и стал рассказывать все свои планы?

Северус весь сгорбился, завесившись волосами. Из под этой чёрной завесы донеслось:

— Не знаю.

До выхода из парка они шли в тишине. Северус в конце-концов выпрямился, и Лили смогла видеть его лицо, с каждой минутой становившееся всё напряжённее и напряжённее. Впрочем, и пальцы его сжимали её ладонь всё крепче, хотя Сев явно в этом себе отчёта явно не отдавал. Когда они наконец добрались до крыльца, друг больше всего походил на сжатую пружину, готовую в любой момент выстрелить.

Прежде чем сделать первый шаг на крылечные ступеньки, Лили прошептала ему:

— Всё будет хорошо.

Он кивнул, но расслабленнее от этого не стал.

Лили подошла к входной двери, намеренно громко, не скрываясь, провернула ключи. Она специально решила войти так — Петунья всё равно не проснётся, она спит как убитая, а вот мама с папой могут услышать и спуститься, что ей, в общем-то, и нужно.

Удача сегодня была благосклонна к Лили, и, когда девочка открыла дверь, в другом конце коридора уже стояли её родители. Она быстро проскользнула внутрь и втянула за собой дёрнувшегося было прочь Северуса. А затем включила свет.

Родители ахнули. Мама подлетела к Северусу и крепко его обняла. Лили прямо увидела как Северус выпрямился по струнке в этих объятиях. Когда его наконец отпустили, он сделал инстинктивный шаг назад, к двери. Но папа уже стоял рядом.

— Северус, — тихо позвал он.

Северус, как по команде, перевёл взгляд на него. Взгляд, резко наполнившийся болью и стыдом.

— Здравствуйте, мистер Эванс, — еле слышно прошептал Северус. Затем сказал уже громче: — Я хотел извиниться. Я... я соврал. Вы мне не никто. И... и я не должен был сбегать. Простите, пожалуйста.

Папа медленно кивнул и извинился уже сам:

— Северус, я тоже был не прав. Я не должен был тебе указывать. — Он громко вздохнул. — И... прости за то, что я тебе наговорил.

Северус какую-то пару мгновений стоял неподвижно, затем кивнул.

Родители переглянулись, и мама сказала:

— Лили, ты молодец, конечно, что нашла его, но сбегать ночью нельзя. Что с тобой только могло случиться? Да и одета ты... не самым лучшим образом. Северус... ты тоже. Идите на кухню, заваривайте чай, я сейчас принесу пледы.

Отсидев положенные пятнадцать минут в пледе, они отправились спать. Лили улеглась лицом к другу, наблюдая, как он тщательно отряхивает пижамные штаны. Когда тот улёгся, тоже так, чтобы видеть её, они какое-то время молча смотрели друг другу в глаза. Затем Лили нарушила тишину:

— Сев, давай договоримся, что если сбегать, то вместе?

Северус недоумённо поднял бровь, затем тяжело вздохнул.

— Лили, я не хотел сегодня сбегать.

— Я понимаю. Но я в целом говорю.

Какое-то время он молча смотрел на неё, видимо пытаясь понять, шутит она, или издевается. Потом всё-таки прошептал:

— Хорошо. Договорились.

Лили удовлетворённо кивнула.

— А можно ещё, чтобы я завтра проснулась и ты был тут?

— Только если я получу разрешение тебя разбудить, — усмехнулся Северус. — Всё-таки торчать тут безвылазно несколько дополнительных часов — не самая приятная перспектива.

Лили засмеялась.

— А если ограничить пространство твоего местоположения домом?

— Хорошо, тогда по пробуждении ищи меня в кладовке, — фыркнул Северус.

Лили вновь захихикала.

— Возьму этот совет на вооружение. Ладно, спокойной ночи. Тебе надо выспаться, я тебя завтра допрашивать буду.

Друг прищурился.

— О чём?

— О том, что случилось с папой, ты мне так ничего и не объяснил.

Северус нахмурился, натянул одеяло до самой макушки и перевернулся от неё на другой бок. Лили чуть посверлила глазами его спину, потом устало опустила веки. Конечно, Сев не хотел обсуждать. Но и она сама в этот момент была слишком уставшей для трудных разговоров и поэтому быстро уснула, умиротворённая уверенностью, что уж завтра они всё обсудят.