Все псы попадают в рай (джен)

Итак, когда выяснилось, что под удар попадает Лили, в душе Снейпа что-то перевернулось. Он не мог рационально объяснить свои дальнейшие действия даже самому себе. Они с Эванс — ах, простите, уже давно Поттер! — были чужими людьми, стоявшими по разные стороны баррикад. Но мысль о ее гибели вызвала приступ панического, иррационального ужаса. Возможно, это было последнее эхо той детской привязанности, которую он когда-то принимал за любовь. Возможно, простое нежелание терять часть своего прошлого.

Его не смутило, что информация исходила от Крауча, чья репутация (в определенном смысле) была более чем сомнительной. Тот настолько боготворил Лорда и ревновал того к каждому, кто хоть ненадолго занимал время или мысли драгоценного Повелителя, что не чурался грязных приемов устранения конкурентов. Это знали все, а потому информацию, полученную от Барти перепроверяли по тысяче раз. Северус же напротив ухватился за новые сведения. Потому что это подтверждало его глубочайшие, самые черные подозрения. Его снова обманули. Его снова сочли недостойным настоящей платы. Его верность, его таланты, его служба — все это оказалось ничего не стоящим в глазах того, кому он поклонялся. Волдеморт, его кумир, оказался таким же, как все остальные — лживым и непоследовательным.

В тот миг благодарность за оплаченное обучение испарилась. Северус мысленно выставил счет: его мастерство, его зелья, его помощь — все это с лихвой окупило любые вложения. Лорду он отныне не был ничего должен. Наоборот, это Волдеморт был в долгу перед Снейпом за нарушенное слово и должен был за это поплатиться.

Северус Снейп отправился к Дамблдору не из раскаяния и не из любви к Лили, а потому что Дамблдор в этой новой схеме стал тем, кто мог предложить ему больше. Единственную плату, которая сейчас по какой-то неведомой для самого Снейпа причине, имела для него значение — гарантию жизни Лили Эванс.

Он предал Волан-де-Морта так же легко, как когда-то предал дружбу с Лили. Он оставался верен лишь одному — своей ненависти к тем, кто, как ему казалось, обманывал его ожидания и недоплачивал по счетам. Дамблдор стал его новым покровителем, новым источником платы. И, как и все предыдущие, он был обречен рано или поздно разочаровать своего нового, вечно недовольного вассала.

Впрочем, здесь разочарование зельевара новым благодетелем было более чем оправданным: Альбус Дамблдор, получив от Северуса невероятное количество клятв служения, не дал ему абсолютно ничего из запрашиваемого взамен. Итог был закономерен и ужасен: Волдеморт пал, Поттеры мертвы, а Снейп, несмотря на свое «раскаяние», оказался в Азкабане. Оттуда его, спустя время, и забрал директор Хогвартса, поручившись за него как за своего шпиона. Для Дамблдора это был идеальный расклад: он получал абсолютно лояльного, связанного клятвами мастера зельеварения с блестящими способностями к окклюменции, что делало Снейпа идеальным двойным агентом на будущее.

Первые годы после падения Темного Лорда Снейп провел в каком-то полубредовом состоянии. Он винил себя в смерти Лили, предавался самоуничижению и тоске, а Альбус Дамблдор исправно подпитывал это чувство вины, намекая и внушая, что искупление наступит лишь в том случае, если неуклонно следовать пути безоговорочного служения «делу света».

Впрочем, три года спустя Северус Снейп пришел в себя и задал себе единственно верный вопрос: а в чем, собственно, его вина, которую он вынужден столь рьяно искупать? Он перебирал события, как зельевар — ингредиенты. Лили Эванс? Бывшая подруга детства, предавшая его первой, выбравшая сторону его заклятых врагов. Он, даже находясь по другую сторону баррикад, просил за нее. Он нарушил вассальную клятву Волдеморту. Оставил человека, давшего ему все, ради призрака старой привязанности. Пророчество? Он был обязан передать его своему Лорду. Так поступил бы любой верный слуга. Если жизнь Лили оказалась ценой за устранение угрозы его делу и его покровителю — такова была плата. Жестокая, но логичная.

Его вины не было. Никакой. Он был солдатом на войне, а на войне гибнут люди. Иногда — те, кого ты когда-то знал.

Это осознание было подобно глотку свежего воздуха. Оно смыло туман самоуничижения, в котором Снейп пребывал годами. И тогда его взгляд, прояснившийся и ясный, упал на истинного архитектора его нынешнего унизительного положения — Альбуса Дамблдора.

Ненависть, которую Северус, признаться, всегда питал к директору, вспыхнула с новой, неистовой силой. Раньше это была идеологическая неприязнь к покровителю Мародеров и проповеднику сомнительных, с его точки зрения, идей о равенстве. Теперь же это была личная, выстраданная ненависть.

Дамблдор не спас Лили. Он даже не дал никаких внятных обещаний. Он лишь использовал момент его, Снейпа, временного помутнения, использовал его отчаяние и чувство вины, чтобы опутать его сетью магических клятв, сформулированных с убийственной двусмысленностью. Клятв, которые Дамблдор мог трактовать как угодно, привязывая Северуса Снейпа к себе на всю жизнь. Он, Снейп, гений зельеварения, оказался в положении загнанного зверя, на побегушках у старого интригана.

Конечно же, Северус прекрасно понимал, что положение, в котором он оказался, унизительно. Кабала, в которую он добровольно попал в минуту слабости, обернулась пожизненной зависимостью от человека, которому он никогда не доверял и к которому изначально не испытывал ничего, кроме холодного презрения. С каждым днем это осознание становилось тяжелее. Дамблдор держал его на коротком поводке, не давал ни свободы, ни возможности хотя бы понять, чего именно от него ждут. Все вокруг казалось тщательно продуманной конструкцией, в которой каждый шаг зельевара был предусмотрен заранее. Дамблдор прикрывался разговорами о равенстве, о прощении, о силе любви, но на деле распределял роли, словно фигуры на шахматной доске. И Снейп прекрасно понимал: в этой партии он — не игрок. Он — пешка.

Но даже пешка способна дойти до конца поля.

Он терпел, изучал, наблюдал. Он привык выжидать, как охотник, замерший в тени. И чем глубже погружался в жизнь Хогвартса, тем отчетливее осознавал, что Дамблдор не единственный, кто может влиять на умы. Школа была микрокосмом всего волшебного мира, зеркалом, в котором отражались его будущее и законы. Тот, кто держит под контролем Хогвартс, формирует целое поколение — а значит, управляет самим временем.

Эта мысль стала для Снейпа откровением. Он не мог разрушить чужую систему, но мог создать собственную. Влияние — вот истинная сила, а не громкие лозунги, не фанатичные идеалы. И если Дамблдор взращивает своих сторонников среди наивных гриффиндорцев и хаффлпаффцев, то Слизерин станет кузницей других умов — острых, хладнокровных, расчетливых. Тех, кто не поддается иллюзиям.

Он постепенно начал собирать вокруг себя учеников. Не всех, разумеется, лишь тех, кто вызывал интерес: потомков старинных домов, унаследовавших не только фамилии, но и определенный тип мышления. Снейп относился к ним строго, порой жестоко, но, по его мнению, справедливо. Он воспитывал их не для того, чтобы угодить Дамблдору, а чтобы вернуть Слизерину достоинство, утраченное после войны.

Северус Снейп отлично понимал, что не может тягаться с Дамблдором в интригах, но он мог действовать по-другому — медленно, методично, изнутри, не вызывая подозрений. Для этого требовалось время, терпение и безупречная маска покорности. И он носил ее с таким совершенством, что со временем начал верить в нее сам.

Это была игра на длинную дистанцию. Он не питал иллюзий, что сможет избавиться от Дамблдора в ближайшие годы. Но Дамблдор был стар. А он, Снейп, — молод. Он мог ждать. Плести свои сети, копить влияние, воспитывать новое поколение слизеринцев, которые будут обязаны всем ему, а не какому-то директору и ждать удобного шанса, чтобы скинуть с себя бремя неблагоразумно данных проклятому пауку клятв.

Что ж, правда была именно такой: Северус Снейп искренне ненавидел Альбуса Дамблдора. Ненавидел не просто как идеологического противника или манипулятора. Он ненавидел его как тюремщика, отнявшего у него свободу воли. Но тюремщик, по своей глупости, вручил ему ключ от камеры. Пусть не сегодня, пусть не завтра, но однажды Северус Снейп этим ключом воспользуется. И когда это случится, он предъявит Дамблдору счет за все годы унизительной кабалы.

Годы терпеливого ожидания и тихой, кропотливой работы не прошли даром. Судьба, столь часто издевавшаяся над Северусом Снейпом, наконец-то повернулась к нему лицом, поднося на парчовой подушке тот самый шанс, о котором он грезил в самые горькие минуты своего унизительного рабства. Шанс нанести удар.

Нельзя сказать, что Северус был мастером интриг. Он умел анализировать, просчитывать, скрываться, но игра в политику была не его стихией. В отличие от Люциуса Малфоя. Вот уж кто действительно понимал, как сплести нужную комбинацию, кому улыбнуться, а кого выставить дураком. За годы редких встреч, осторожных разговоров, взаимных услуг и обмена намеками Снейп привык к нему и, пожалуй, мог назвать приятелем. Не другом — у него не было друзей, — но человеком, с которым можно было разговаривать откровеннее, чем с большинством.

Впрочем, Малфой, при всей своей холодной сообразительности, оставался осторожным. Трусом, если называть вещи своими именами. Желание сокрушить Альбуса, сместить его, опозорить, выставить в дурном свете, тлело в Люциусе постоянно, но он никогда не осмеливался раздуть его в пламя. Причины были очевидны.

Альбус Дамблдор был не просто директором школы, куда вскоре должен был поступить драгоценный наследник Малфоев — Драко. Он был Верховным Чародеем Визенгамота и председателем МКМ. Открытый вызов такому человеку был бы самоубийством. Впрочем, не титулы и не официальные посты были главным козырем старого паука. Нет. Его истинной силой, державшей в страхе самых влиятельных магов Британии, был компромат. Немыслимо большое, тщательно собранное за долгую жизнь досье на всех и вся. Он знал все скелеты во всех шкафах, и эта осведомленность делала его положение почти что непоколебимым.

Почти.

В последнее время что-то пошло не так. Вся жизнь Снейпа в Хогвартсе была одним сплошным наблюдением за пауком, плетущим свою паутину. Зельевар изучал каждое слово, каждый жест, привычку, уловку, каждый намек Дамблдора. Он видел за эксцентричностью — расчет, за добродушием — стальную волю. Он понимал, что директор ведет свою игру, и что Гарри Поттер и павший, но вроде как не окончательно умерший Волдеморт были в ней обязательными фигурами. Однако раскусить конечный замысел не мог — тот был скрыт за десятками ложных целей и притворной эксцентричностью.

И вот теперь этот замысел (каким бы он ни был), казалось, рассыпался. Исчезли едва уловимые манипуляции, которые Снейп научился распознавать с первого вздоха. Пропали навязчивые напоминания о «глазах Лили», которые Дамблдор, словно заезженную пластинку, вставлял в разговоры прошлым летом. Северус давно раскусил этот трюк: директору почему-то требовалось, чтобы он демонстрировал патологическую ненависть к сыну Поттера. Что ж, он с готовностью надел и эту маску, как носил многие другие. Он притворялся сломленным, охваченным виной, вечно тоскующим по призраку женщины, которую сам же и предал. Это была цена, которую он платил за возможность вести свою собственную, тайную войну.

Но этой платы от него больше не требовали. Дамблдор-кукловод внезапно перестал дергать за ниточки. Более того, он начал действовать вопреки всей своей прежней логике. Раньше его «инновации» сводились к удушающей опеке: сокращение «опасных» предметов, изгнание из программы любого намека на сложность, на силу. Снейп и Люциус в частных беседах язвительно шутили, что скоро и обычный «Люмос» будет объявлен мракобесием.

А теперь? Теперь старик уверенно возвращал старые и по-настоящему нужные дисциплины. Вкладывал баснословные средства не в лимонные леденцы или новые мантии, а в реконструкцию замка, в укрепление его обороны, в улучшение образования.

Все это, конечно, вызывало опасения и подозрения. Северус не привык верить во внезапные прозрения — особенно когда они случались у тех, кто десятилетиями стоял у власти и гнул свою линию. Поэтому любые инновации Дамблдора он априори воспринимал в штыки. Старик никогда не делал ничего просто так, а значит, за всем этим непременно скрывался какой-то расчет.

Снейп не мог понять, зачем понадобилось менять курс именно сейчас. Какую цель преследует Дамблдор? Некоторые из изменений вызывали у Северуса обоснованное раздражение и неприятие, что в обязательном времени вскоре выльется в ученический бойкот всех новшеств. В конце концов, Северус крепко держал в своих руках власть над Слизерином, и настроить правильно собственных студентов не составило бы никакого труда.

Время шло, а Дамблдор не возвращался к прежней модели поведения. Не было ни очередных морализаторских собраний, ни подозрительных поручений, ни тех многозначительных намеков, которыми он любил проверять преданность своих людей.

Спустя несколько месяцев, Снейп узнал то, что объяснило многое. Случайно, как водится. От Флитвика, который, впрочем, сам услышал это от привидений, а те, кажется, от кого-то из портретов. Цепочка была настолько путаной, что новости казались выдумкой, если бы не совпадали слишком уж с фактами.

Говорили, что летом Альбус Дамблдор проводил какой-то эксперимент. Что-то связанное с магией памяти или ментальными структурами. Подробностей никто не знал, но, по слухам, результат оказался не совсем удачным. Портреты, которые слышали его разговор с Фоуксом — или, возможно, с самим собой, — утверждали, что директор упоминал и риск: можно потерять часть воспоминаний, забыть какой-то незначительный период. И, судя по поведению Дамблдора, риск оправдался. Он действительно что-то забыл. Не все, конечно — скорее отдельные куски, связи между событиями, имена. Как будто кто-то вырезал из его памяти маленькие, но ключевые фрагменты.

Флитвик, человек мягкий и деликатный, не стал обсуждать это с самим Альбусом. Он просто поделился новостью с остальными деканами, и те, не сговариваясь, решили, что лучше оставить все как есть. Мол, подзабыл человек пару деталей — ничего страшного. Главное, что школа работает, ученики довольны, а директор — бодр, спокоен и, что особенно удивительно, наконец-то занят по-настоящему важными делами.

Снейп узнал обо всем последним. Уже когда учебный год шел полным ходом, когда нововведения начали приносить реальные результаты, когда сам он, против воли, отметил, что работать стало чуть легче. И в тот самый миг, когда до него дошли эти сведения, в его сознании что-то щелкнуло: звезды сошлись. Шанс, который он так долго ждал, наконец-то был в его руках.

Теперь самое время нанести удар по Альбусу Дамблдору: фундамент, на котором держалась его власть, дал трещину.

Снейп понимал — окно возможностей не бывает открытым долго. Если Дамблдор и правда потерял часть памяти, это объясняло многое: исчезновение его прежней хватки, отсутствие контроля, даже этот нелепый энтузиазм в реконструкции школы. Но вместе с тем клятвы никуда не делись. Стоит Дамблдору вернуть утраченные воспоминания — и все вернется на круги своя.

Следовательно, действовать нужно быстро. И действовать не одному.

— Люциус, — начал Снейп, опускаясь в кожаное кресло Малфой-мэнора. — Похоже, звезды наконец-то благоволят к нам.

Малфой, сидящий напротив, поднял бровь, отставив бокал.

— Ты становишься поэтичен, Северус. Это не к добру. Или, наоборот, к большому благу? Говори.

— Ты следил за метаморфозами нашего общего друга? — Снейп сделал паузу, давая Люциусу оценить иронию в слове «друг».

— Даже если бы и не следил, их сложно не заметить, — флегматично отозвался Малфой. — Он отказался от постов в Визенгамоте и МКМ. Вся Магическая Британия стоит на ушах, строя догадки. Одни считают это гениальным ходом, другие — началом конца. Я же… я просто жду. Жду, когда проявится истинная причина.

— Ну, она проявилась, — заметил Снейп. — Летний эксперимент Дамблдора. Похоже, он был сопряжен с риском потери памяти — или ее части — за последний десяток лет. И, судя по всему, риск оправдался.

Люциус замер, его пальцы сжали ручку кресла.

— Частичная амнезия… — прошептал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонек. — Так вот оно что! Вот почему он отступил! С такими последствиями действительно разумнее ненадолго отойти от дел и тихо изучать, что же произошло за последнее десятилетие, вместо того чтобы на виду у всех демонстрировать свою уязвимость.

— Именно, — кивнул Снейп. — Его позиция никогда не была столь шаткой. И инцидент с Выручай-комнатой и… этим существом… предоставляет нам уникальный шанс.

— Что ж, Северус, если это правда, то момент действительно великолепный. Впервые за десятилетия у Дамблдора нет всех карт в руках.

— А у нас, — заметил Северус Снейп, — есть причина, чтобы устроить партию по своим правилам.

— Подозреваю, ты уже придумал, как именно.

— В общих чертах, — кивнул Северус. — У нас есть Выручай-комната, костяное чудище и вся эта история с проклятыми артефактами. Родители многих студентов уже возмущены. Попечительскому совету достаточно намекнуть, что директор знал — или должен был знать — о том, что творится у него под носом. Этого хватит, чтобы потребовать судебного разбирательства и убрать Дамблдора из школы.

Люциус медленно кивнул.

— Суд в Визенгамоте. Да. И под Сывороткой правды… — он усмехнулся. — Что может быть честнее?

— Именно. Сыворотка правды, — согласился Снейп. — Мы должны добиться, чтобы его вызвали в Визенгамот и обязали ее принять. Формально — для дачи показаний по делу о безопасности учащихся…

— А вот реально… — продолжил Малфой. — Вопросы ведь можно задавать не только о нынешнем годе. Можно коснуться… старых дел. Очень старых.

— Например, 1945 год, — предложил Снейп. — Его дуэль с Грин-де-Вальдом. Истинные обстоятельства победы. Причины, по которым его старый… друг… до сих пор томится в Нурменгарде, а не казнен, как того требовали многие. У общественности есть право знать, не так ли?

— И не только это, — азартно подхватил Люциус, его глаза сузились. — Компромат. Его главное оружие. Палка о двух концах. Если он годами скрывал преступления других, владея неоспоримыми доказательствами, почему бездействовал? Покрывал кого-то? Или он сам был в них замешан? И слишком много людей, чьи имена могут всплыть, если задать правильные вопросы.

Малфой поставил бокал на стол и тихо рассмеялся.

— Совершенно верно, — Снейп едва заметно усмехнулся. — И что бы он ни ответил под Сывороткой, он проиграет. Если скажет правду — подставит влиятельных людей и самого себя. Если попытается солгать — это тут же вскроется.

Некоторое время оба молчали. Огонь в камине потрескивал, освещая их лица — бледные, холодные, чужие.

— Итак, — произнес наконец Малфой, — ты предлагаешь подтолкнуть Совет к идее смещения Дамблдора, а Визенгамот — к суду с применением Сыворотки.

— Не просто подтолкнуть, — ответил Снейп. — Убедить, что это необходимо. Ради безопасности учеников.

— Что ж, Северус, — произнес Малфой после паузы, — если все пойдет так, как ты предполагаешь, через месяц Дамблдор будет стоять перед Визенгамотом. А там… кто знает. Может, старик и правда что вспомнит из последних событий, но будет уже поздно.

— Именно на это я и рассчитываю, — тихо сказал Снейп.

Он поднялся, накинул мантию и коротко кивнул на прощание.

— Северус, — негромко окликнул Люциус, когда тот уже шел к двери. — Знаешь, что мне нравится в тебе?

— Просвети.

— Ты не веришь ни в чью непогрешимость. Даже в собственную.

Снейп усмехнулся и ушел, не попрощавшись. Годы терпения, годы притворства, годы вкладывания ресурсов и сил в создание своей сети, в обработку Малфоя, в подготовку почвы — все это теперь должно было принести дивиденды. Его изначальные планы были более долгоиграющими и отчаянными, вплоть до инсценировки собственной гибели, лишь бы вырваться из кабалы. Но сейчас, глядя на горящие глаза Люциуса, он испытывал нечто новое: холодное, щекочущее нервы удовлетворение. Возможность вырваться на свободу, отомстить тюремщику и получить назад свою жизнь появилась гораздо раньше, чем он смел надеяться.

И он был намерен ею воспользоваться.