Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Дамблдору сейчас достаточно было просто мысленно спросить — так, словно он сам был Леандером Крихтером:

Почему я похитил мальчика?

И память ответила: вот для чего.

Перед ним оказалась его, то есть Крихтера, великолепная коллекция древних артефактов. Шкафы занимали стены от пола до потолка. Между ними стояли узкие витрины, вдоль дальней стены тянулись ещё три ряда полок. Артефактов были сотни: одни лежали открыто, другие хранились под стеклом, третьи были окружены защитными чарами или заперты в серебряных, каменных и деревянных футлярах.

Дамблдор смотрел глазами Крихтера и потому не просто видел стоявшие на полках вещи. Он знал, что представляет собой каждая из них, откуда она взялась, какими свойствами обладала и сколько времени ушло на её поиски.

Тут было на что посмотреть.

В одной из витрин лежал маленький вавилонский ключ из чёрной бронзы, весь покрытый такими мелкими знаками, что их можно было принять за царапины. Он открывал замки, которые заперли люди, давно ушедшие из жизни. Всё, что прежний хозяин оставил по ту сторону двери для незваных гостей, становилось безвредным для входящего. Бесценная вещь для разрушителя проклятий, работавшего с древними гробницами и саркофагами.

Рядом стояла небольшая бронзовая курильница из Багдада, потемневшая от времени и покрытая узором из звёзд и переплетённых листьев. Когда в ней зажигали благовония, дым не спешил рассеиваться. Он обрисовывал в воздухе все магические следы в комнате: вдоль защитных заклинаний ложились тонкие золотистые струи, вокруг иллюзий клубился голубоватый туман, старые заклятия проступали на стенах и дверях причудливыми узорами. Крихтеру несколько раз случалось неплохо заработать, когда хозяева дома хотели понять, что за чары наложены на их дом — или на дома, доставшиеся им в наследство.

На следующей полке лежала маленькая табличка из матового белого металла, не больше ладони. Для любого, кому приходилось иметь дело со старыми заклинаниями, это была чрезвычайно полезная вещь, а разрушители проклятий ценили такие таблички особенно высоко. Стоило поднести её к древнему захоронению, саркофагу, двери или стене или просто предмету, на который за столетия успели наложиться друг на друга десятки чар и прикоснуться к ней палочкой, как становилось ясно, какая защита наложена, и как ее снять.

Крихтер хорошо знал цену этой табличке. В молодости он три года работал разрушителем проклятий в Китайском отделении Гринготтса, и не раз избежал древних проклятий лишь благодаря этому артефакту.

Чуть дальше в деревянной коробке хранилась китайская кисть с белым ворсом. Хозяину нужно было лишь окунуть её в чёрные чернила и написать имя человека, и чернила начинали менять цвет, показывая, будет ли этот человек полезен хозяину, опасен ли он, сильнее ли его, верен ли сейчас и способен ли однажды предать. Некоторые оттенки говорили о дружбе, некоторые — о страхе, зависти или ненависти. Был у неё и особый тёплый красный цвет, который появлялся, когда человек был влюблён в того, кто держал кисть.

Иногда имя оставалось почти одноцветным, а иногда по одному и тому же имени проходило сразу несколько красок, и тогда ответ становился гораздо интереснее.

На полке чуть повыше, на синей бархатной подставке стояла александрийская музыкальная шкатулка — старая, потемневшая, с серебряными звёздами на крышке. Она умела хранить заклинания — как хозяина, так и другого волшебника. Заклинание могло ждать месяцами или годами. Чтобы выпустить его, нужно было дотронуться до крошечной скрытой кнопки.

На широкой полке, в лакированной красной коробке лежал механический соловей из Китая. Он был сделан из золочёной бронзы, с крошечными сапфировыми глазами и перьями на крыльях из чистого золота. Если завести соловья, он начинал петь тихую, удивительно чистую песню. Под неё быстрее проходили усталость и слабость; человек приходил в себя так, словно успел хорошо выспаться и несколько дней отдохнуть. Но лучше всего соловей помогал тому, кто знал мелодию и мог петь вместе с ним. Тогда два голоса постепенно сходились, птица начинала петь громче, и силы возвращались гораздо быстрее.

В отдельной витрине стоял ещё один китайский артефакт — лампа из тонкого белого фарфора, расписанная синими облаками и летящими журавлями. Все проверки неизменно объявляли её совершенно обыкновенной. Ни следа чар, ни отзвука старой магии. Просто прекрасная старинная лампа. Но стоило хозяину зажечь её, как любое заклинание, основанное на голосе, звуке или ритме, становилось во много раз сильнее.

Крихтер привёз её из Китая вместе с несколькими книгами о магии голоса. Как помнит уважаемый читатель⁽¹⁾, в китайской системе магии, в отличие от европейской, звук голоса мог нести магию сам по себе, без слов: значение имели не слова, а высота голоса, длительность звука, ритм, повтор, паузы, переход от речи к шепоту. Для большинства европейских волшебников такая лампа была бы просто красивой редкостью — но для Крихтера она была одним из самых полезных предметов во всей коллекции. За три года в Китае он выучил магию голоса и теперь умел пользоваться лампой не хуже её прежних владельцев — известных китайских чародеев прошлого.

И наконец, чуть в стороне лежал ещё один полезный артефакт — маленький компас, которому не было никакого дела до севера: он искал волшебные вещи. Нужно было рассказать ему, что именно он должен искать: кто создал вещь, кому она принадлежала, что она делала, — и если рассказ был достаточно подробным, тонкая чёрная стрелка задумывалась, дрожала и наконец поворачивалась туда, где находилась вещь.

* * *

Коллекция была его жизнью, главным источником радости, и он постоянно искал необычные артефакты. Особенно его интересовали старинные артефакты — в том числе и легендарные Дары Смерти.

Он решил вычеркнуть из списка представляюших интерес артефактов Старшую Палочку — она в то время была у Гриндевальда, и устраивать битву с ним, или позже с Дамблдором, он не собирался: опасно и хлопотно.

Оставались Камень и Мантия.

1) Мы рассказывали в предыдущих главах о том, как миссис Чанг — мать Чжоу Чанг — пыталась применить похожую магию к Флитвику и Дамблдору, и у нее все получилось бы, если бы не вмешался Фоукс.

Вернуться к тексту