Принц-Полукровка: Изменённый рецепт | Детство (джен)

После инициированного Северусом побега и «семейного» воссоединения конфликтов в доме Эвансов больше не возникало. Мистер Эванс вёл себя с ним значительно мягче, делая вид, что ничего и не было. Северус же пока просто старался забыть о случившемся. Очень старался, потому что иначе все его надежды могли идти прямо коту под хвост. Или книззлу туда же. Умом он понимал, что мистер Эванс не хотел ничего плохого, что он просто заботился, но та попытка манипулировать, пользуясь тем, что Северус жил у него дома, никак не спешила уходить из головы. Ведь мистер Эванс же сам, в том же разговоре, говорил Северусу, что тот находится под его крышей по их инициативе и желанию. Так какого драккла он попытался это использовать?

Единственный верный ответ был — эмоции. Пошёл у них на поводу, не сдержал потока, а затем и Северус потянулся вслед, так же потерявший контроль. Так что Северус мистера Эванса понимал. И его потихоньку отпускало.

Он чувствовал обиду только первые пару часов после конфликта. Потом, наверное, как раз в тот момент, когда за ним пришла Лили, она молниеносно сменилась жгучим стыдом за глупую, недостойную истерику. За то, что он вновь заставил переживать дорогих ему людей. Стыдом за то, что наверняка обидел мистера Эванса своим поведением.

Мистер Эванс, даже если и был обижен, от него не отвернулся. Не накричал, не начал игнорировать, даже не сказал жене перестать кормить зарвавшегося мальчишку — в общем, не сделал ничего, что ожидал Северус. Впрочем, за подобные мысли ему стоило бы себя покорить — в конце концов, Эвансы просто не могли так поступить. А вот его родители... Мама поступала так иногда... Ладно, довольно часто. В смысле, мама до прошлого Хэллоуина. После той ночи всё изменилось. Северус лишь сейчас осознал, что мама действительно больше года не устраивала ему голодовку за недостойное поведение. По «счастливому» стечению обстоятельств, улучшению отношений с едой у Северуса это нисколько не поспособствовало. Просто теперь они голодали вместе — по инициативе Тобиаса...

Северус не мог этого знать, но и Ричард довольно много размышлял о произошедшем. Первое время злился на себя. После эмоции привычно ушли на второй план, и он стал анализировать произошедшее. Было очевидно, что Северус страдал гиперответственностью, что не очень-то и удивительно на фоне его истории, но такому ребёнку тем более нельзя было давать даже призрачную тень надежды на то, что его куда-то возьмут. Рвение к ранним заработкам у детей обычно советовали поощрять, но в данном случае оно было губительно.

Одиннадцать лет! Сколько бы Северус ни считал себя взрослым, в реальности всё обстояло совершенно иначе. Кем бы он мог быть, в своём-то возрасте? Разве что помогать с учёбой совсем ещё малышам... Но кто согласится отдавать своего ребёнка «таланту из трущоб»? Да к тому же фамилия таланта...

О Снейпах были наслышаны все. Особенно о главе семейства... Каждый раз, вспоминая об этом человеке, Ричарду приходилось силой изгонять из головы всю ярость, которая неизменно вскипала в нём. Тогда, когда они впервые встретились после Рождества... не известно, что сейчас было бы, откажи Ричарду выдержка. Даже ему, человеку совершенно миролюбивому и конфликтов старательно избегающему, этого конкретного мужчину хотелось убить. Или причинить всю возможную боль. За всё то, что он сотворил с собственной семьёй.

Избитый, равнодушно выброшенный на мороз умирать сын. Оставленная без присмотра жена. Неужели Тобиас Снейп не мог даже уследить за здоровьем супруги? Ему действительно было плевать? Или... он привык, что остальные справляются с любыми хворями самостоятельно? Чудовище. И такому чудовищу достался такой одарённый мальчишка. Упрямый, гордый мальчишка, ставший таким родным за это время... и ни в какую не желающий принимать помощь. Впрочем, помощь с последней его затеей Ричард ему оказывать не хотел, даже наоборот. Не желал самолично отнимать у почти родного ребёнка оставшиеся крупицы того, что у других, более удачливых детей, зовётся детством.

Трудности в общении с мистером Эвансом Северуса напрягали, но это ни шло ни в какое сравнение с тем, какие эмоции приносило ему общение с матерью. После её отказов Северусу становилось невероятно страшно. А не бояться было невозможно. Ведь она хотела вернуться... туда. Она считала, что ей это нужно. После всего...

Северус искренне надеялся, что когда-нибудь ему откроют этот секрет, и он наконец поймёт, что держит маму рядом с Тобиасом.

Иногда Северусу даже начинало казаться, что для его мамы слово «сын» — пустой звук. Чудилось, что, не справься он с борьбой за жизнь в тот ужасающий вечер, Эйлин бы проснулась двадцать шестого декабря, прошлась по району, увидела его окровавленный, окаченевший труп и обрадовалась бы подобному преподношению на День Подарков. Могло ли всё в действительности быть так? Вдруг она обрадовалась бы возможности избавиться от него, лишь бы «Тоби» был счастлив? Неужели её слова любви, повлёкшие за собой катастрофу, были неискренни?

После таких мыслей Северусу становилось тоскливо, а в груди что-то начинало болеть. Хотелось выть. От всепоглощающего отчаяния и от обиды, которая с лёгкостью перекрывала гнев.

Почему? За что? Неужели он не заслужил просто знать, что его мама в безопасности? Неужели не достоин хотя бы иметь возможность надеяться на её счастье? А какое счастье могло бы ждать её там?

Почему мама не могла просто сказать ему да? Почему не могла взять билет на поезд, который увёз бы её из того кошмара, которым была сейчас её жизнь? Ведь всё готово, нужно лишь её согласие! Ему повезло сблизиться с Эвансами, и они правда были готовы помочь им с матерью! Да, возможно, сама идея поселения Эйлин, в сути чужой, незнакомой, женщины, под крышей дома Эвансов была бы невероятной наглостью с его стороны, но она принадлежала отнюдь не ему.

Эвансы сами — даже не предложили! — сказали ему, что приютят его маму. Просто из-за того факта, что она его мама, его близкий человек... Ну и, наверняка, из-за жалости. Но в этом случае Северуса жалость устраивала: во-первых, она была обращена не к нему, а во-вторых — сулила маме спасение. И это было главным.

Но мама всё время отказывалась! Ради чего? Ради боли? Ради страха? Ради голода? Она выбирала это, даже когда только руку подай, и откроется иной мир, где всё будет хорошо, где не будет страха, боли?

Северус не мог так жить. Он не хотел есть. У него не получалось уснуть. Он не мог даже читать, хотя раньше всегда находил спасение в книгах, даже в худшие периоды своей жизни.

Всё, на что он сейчас был способен — думать, часами сидеть в комнате, на раскладушке, шипя под нос ругательства, и беспорядочно левитировать предметы, просто чтобы силы иссякали настолько, чтобы, не дай Мерлин, не спровоцировать магический выброс — не хватало ещё что-то сломать дома у Эвансов! А в иные дни — просто лежать на спине, буравя глазами потолок и буквально умирая от поглощающего его с каждым днём всё больше чувства безысходности.

Лили видела состояние Северуса, прекрасно понимала причину того и всячески его поддерживала. Вытаскивала на Пятно, упрашивала вместе практиковаться в беспалочковой магии. Северус взлетал, но без особого энтузиазма, тут же опускаясь на землю. Даже это перестало приносить то же удовольствие, что раньше. Вися в воздухе, он не испытывал и толики того неземного восторга. Только уже привычную, но всё ещё леденящую сердце пустоту.

Лили также предлагала ему поиграть в настолки и шахматы, в которые Северус теперь неожиданно часто проигрывал, не имея возможности отвлечься от мыслей и полностью погрузиться в игру. В иные же дни подруга просто усаживала его на диван рядом с собой, включала какое-то доброе кино и заставляла смотреть. Но Северус не слушал актёров, не следил за сюжетом... не мог.

Каждый вечер Лили помогала миссис Эванс уговорить Северуса поесть. Северусу не нравилось капризничать, он не любил привлекать к себе лишнего внимания, но в данной ситуации не в силах был поступать иначе.

Играла свою роль одна из привычек, взрощенных в нём годами жизни в Паучьем тупике. Ему хотелось одиночества. Раньше, чтобы не создавать причин для общения с родителями, он не спускался на ужины. Игнорировал голод, лишь бы не попасть под горячую руку. Сейчас Северус стал поступать так и здесь. Отказываться от приёмов пищи, засиживаться в комнате... Но тут этот трюк не прокатил — миссис Эванс следила за тем, сколько он ел. И её совершенно не устраивало отсутствие приёмов пищи.

Возможно, раньше Северус обрадовался бы такой заботе, но сейчас ему было не до этого. Основной причиной проблем с едой было то, что у него не было абсолютно никакого желания есть. А как вообще можно набивать желудок, когда вся твоя жизнь в подвешенном состоянии? Когда ты не знаешь, сколько ещё предстоит тебе жить, как нормальному человеку. Когда ещё чуть-чуть, и скорее всего придётся тебе вернуться в лапы неуправляемого зверя, в любой момент готового сомкнуть пасть на твоей шее?

Северус не представлял, что будет, если Эйлин вернётся домой. Не хотел представлять, каким образом вырвется он из-под новообретённой опеки Эвансов. Он помнил их доводы. Лучше кого-либо другого понимал их. Знал, что, возвращаясь, причинит им огромную боль и страдания. Знал, что и ему будет очень тяжело вернуться. Ему, до сих пор, аж до дрожи в коленках страшно было вспоминать тот ужасный день. Того Тобиаса. Он не понимал, как собирается снова жить в Паучьем тупике, если одна только мысль об отце вгоняет его в такой ужас.

Но несмотря на все доводы разума, он знал, что пойдёт вслед за Эйлин. Потому что должен был. Потому что не мог позволить себе со стороны наблюдать за мучениями других, не прикладывая никаких усилий, чтобы от этих мучений оградить. Потому что была в нём эта воистину гриффиндорская тяга спасать других, хотя она и не распространялась на весь мир, а нацелена была на конкретных людей. В то же время, пусть он и думал в основном об защите матери и Эвансов, если возникнет необходимость, Северус прекрасно знал, что, если случиться что-то ужасное у него на глазах, он кинется спасать и кого-нибудь чужого или мало знакомого. Это ярко иллюстрировала ситуация с кошкой, произошедшая в начале прошлого лета. Северус часто вспоминал тот случай. Периодически в кошмарах ему являлись полные отчаяния и невыносимой боли глаза, страшные увечья бедного животного. Просыпаясь после этих видений он долго смотрел на свои руки, вспоминая то неясное свечение, вырвавшееся из них.

Северус поражался тому, что удалось ему тогда. Он прекрасно помнил, насколько плохо ему было после целительства, но разве было ли это достойной ценой за то чудо, которое удалось сотворить? Он спас жизнь! Не только тем неясным колдовством, вырвавшимся из него священным потоком, но и тем, что потом отвёл ту кошку в Гравлинг, увёл от опасности! Северус смутно помнил тот путь. В первый раз, когда он туда ходил, дорога заняла у него день. В этом случае, ослабший после магии, да и ещё до того сутки не евший, он шёл все полтора. А обратно и то дольше плёлся, вообще еле дошёл. По возвращению Лили буквально его пытала, выведывая, куда он пропал и почему. Северус списал всё на сразившую его внезапно простуду. Подруга в тот день долго хмурилась и смотрела на него с подозрением, но в итоге вроде бы поверила. А он, кстати, и вправду тогда не только выглядел, но и чувствовал себя, как после болезни, причем явно более серьёзной, чем простуда.

Северус не мог чётко для себя объяснить, почему тогда скрыл от Лили правду. Наверняка ей было бы интересно послушать про целительство, да и они бы обязательно стали в этом практиковаться, но Северус и представить себе не мог, как рассказывает ей о том кошмаре. Он не хотел погружать её во мрак жестокости, ещё больше зацикливать её внимание на том, каков на деле мир за границами её безопасного района. Наверняка её бы очень впечатлила та кошмарная история, и она стала бы восхвалять его поступок, приписывать ему героизм... Северусу этого не хотелось, да и героем он себя не чувствовал. В сотворённом им чуде не было ничего возвышенного, кроме результата.

Он действовал интуитивно. Это просто случилось. В тот момент он был в полном отчаянии. Его поглощала жалость. Ему просто хотелось, чтобы всё было хорошо у этого крошечного, ни в чём не повинного, но так жестоко обречённого судьбой на страдания, создания. И это помогло. И именно это было самым важным. Спасённая жизнь. Она не стоила никаких похвал.

Северус со смешанными чувствами возвращался мыслями к тому моменту с Рождества. Радовался, что магия Лили не направилась на его лечение — ещё не известно, в каком состоянии была бы подруга, даже попробуй она чем-то ему в тот день помочь. А ещё Северус всё никак не мог понять, способен ли был помочь себе сам тогда? Или какую-то кошку ему было жалко больше самого себя? Неужели он и вправду готов был без оглядки отдать свою жизнь за жизнь уличного животного? Почему? Из-за чего ему было настолько всё равно на себя по сравнению с другими?

Вот и сейчас он знал, что встал бы на защиту Эйлин. Даже если для этого придётся побороть страх перед Тобиасом. Даже если для этого вновь придётся терпеть побои. Даже когда теперь он понимал — стычка с отцом может оказаться фатальной...

Но Северусу не хотелось думать о том, что ему придётся в таком случае сделать, чтобы максимально облегчить долю Эвансов. Объяснить им всё? Они не поймут, будут его удерживать, и в итоге всем станет только больнее. Единственным выходом из ситуации он видел насильно созданную ссору с ними. Ему нужно было бы серьёзно обидеть их, так, чтобы обида заглушила страх.

За компанию с матерью отказаться от света, занявшего столь прочное место в его душе. Отказаться от их тепла, от вечерних посиделок, общения за завтраками и ужинами, игр в настолки, отказаться от... Лили. В таком случае они встретились бы потом, в Хогвартсе, но как бы смотрела она на него? Если он и вправду найдёт способ отвернуть их от себя, чтобы они не волновались за него, как потом вернёт он благосклонность Лили? А вернёт ли? Неужели из-за зависимости его матери ему придётся отказаться от обретённого счастья? Вновь с головой погрузиться в непроглядный мрак?

Такая перспектива была ужасающей, но она всё приближалась и приближалась с каждым днём, по мере того, как Эйлин становилось лучше, а она всё не соглашалась и не соглашалась. Но Северус не был готов к возвращению в тот мрачный мир одиночества, поэтому продолжал бороться, пусть и почти отчаявшись.

В один из ранних апрельских дней Северус, Лили, мистер и миссис Эванс приехали в больницу, чтобы навестить Эйлин, которую совсем скоро обещали выписать. Взрослые предложили Северусу, чтобы они остались за дверью, пока он поговорит с мамой, и Северус, чуть поразмыслив, согласился. На вопрос Лили, нельзя ли ей пойти вместе с ним, он лишь пожал плечами, предоставляя выбор ей. Вошли они в палату в итоге вдвоём.

Коротко поздоровавшись, ребята уселись на стулья у больничной койки. Эйлин однозначно выглядела бодрее, чем прежде. К впалым щекам постепенно возвращался румянец, а глаза, обретающие здоровый блеск, составляли разительный контраст с их первым посещением...

Северус взял маму за руку и устало посмотрел на нее. Он не знал, что сказать. Не представлял, какие слова могли бы помочь. Просто смотрел в знакомое до мельчайших черт лицо, пусть омрачённое тенью недавней болезни, но какое-то необыкновенно спокойное по её меркам. Видимо, жизнь в больнице подарила матери хоть короткое умиротворение. В ее глазах будто в них вновь зажёгся огонёк тяги к жизни, ранее погашенный годами жизни во мраке Паучьего тупика. Он все смотрел и смотрел и все никак не мог собраться с мыслями. Бесконечно воспроизводил в памяти заготовленные фразы, но всё не находил в себе сил, чтобы их озвучить...

Наконец, Северус тяжело вздохнул и начал:

— Мама, я не буду спрашивать тебя зачем и почему. Я не понимаю твои слова о долге. Ты ничего ему не должна. А если и была должна — отдала это сполна. Неужели ты считаешь, что мы с тобой натерпелись недостаточно? Тебе мало того, что произошло со мной на Рождество, чтобы понять, какой он? Правда? Недостаточно было всех лет «до»? Мама, разве сейчас ты в больнице не из-за него? Да, ты здесь не из-за травмы, просто простудилась. Но разве нет в этом его вины? Он тебя не лечил! Он о тебе не заботится! Мама, почему ты не думаешь обо мне? Если ты вернёшься туда, вернусь и я! Потому что я не могу оставить тебя одну там! С ним! Мама, что он сделает тебе за то, что тебя не было целый месяц? Мамочка, что он сделает, когда увидит меня? Вдруг в этот раз я не справлюсь? Не спасусь? Мама...

Голос Северуса сорвался, он судорожно сглотнул и прокашлялся. Нужно было собираться с мыслями и держать себя в руках. Не наезжать, не предъявлять претензии, как бы ни хотелось. Сжав покрепче её ладонь, он продолжил, уже шёпотом:

— Мама, прошу, хоть раз в жизни... прислушайся. Неужели я ничего не значу рядом с ним? Только скажи «да». Мама, пожалуйста...

— Северус... — по щекам Эйлин безудержно текли слезы, которых Северус никогда прежде не видел. Мама всегда сдерживала их, а если это не удавалось, обязательно пряталась за ладонями. Сейчас же она смотрела на сына, не в силах отвести взгляд. — Да. Я согласна.

Северус замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть момент, боясь, что ослышался. Пальцы матери неожиданно крепко сжали его ладонь.

— Да, — повторила она, чуть громче, слёзы хлынули из её глаз уже сильнее. Будто отмерев, Эйлин стала отчаянно вытирать их другой рукой, второй всё так же крепко держась за сына, будто от этого зависела её жизнь.

Северус прижал её руку ко лбу, закрыв глаза, чувствуя, как его собственное тело дрожит от свалившегося напряжения. Его трясло, его захлёстывало от нахлынувших эмоций, но он не мог разобрать ни одну в отдельности. Он тонул в этом водовороте чувств и мыслей, так похожих друг на друга, но в то же время диаметрально противоположных.

Северус совершенно не представлял, что теперь делать. Он был готов к очередной долгой осаде, к новым аргументам, к отчаянию — но не к победе.

Он сидел так несколько невозможно долгих минут, потом поднялся на дрожащих, подгибающихся ногах и, не без поддержки вставшей следом Лили, дошёл до двери из больничной палаты.

Выйдя в коридор, он встретился взглядом с мистером Эвансом и тихо прохрипел одно единственное слово:

— Да.

Сложно было описать эмоции, которые все они испытывали от согласия Эйлин. Возможно, это можно было назвать радостью, если бы только радость эта не далась им таким трудом. Это было ближе к облегчению, наверное, но и оно не было полным. Предстояло ещё многое сделать. Слишком многое.

И первым из этого списка дел был поход в Паучий тупик за вещами.

Эвансы долго сомневались, действительно ли это нужно, но Северус их уговорил. Там были бесценные книги о магии, которые стоили бы безумных денег, если бы пришлось покупать новые, да и отказываться, оставлять их Тобиасу с риском, что тот ещё и распространит их среди маглов, не хотелось. Там была одежда Эйлин, которую она могла бы носить первое время. Там была её волшебная палочка.

Конечно, всё это можно было бы приобрести и новое, но Северус был убеждён, что так будет лучше и правильнее, и ему удалось убедить в этом мистера и миссис Эванс. Они долго думали, как грамотнее реализовать эту экспедицию. Северус предложил лучшее время — вечер среды. В этот день Тобиас неизменно после работы направлялся в бар и напивался, а значит дома его быть не могло.

Мистер и миссис Эванс чётко заявили, что идут оба. Лили долго упрашивала Северуса и родителей взять её с собой. Она очень хотела помочь, ведь никакие руки не будут лишними, да и нужно было поддержать друга — он явно переживал, пусть и всячески старался это скрыть. В итоге они согласились. Северус взял с Лили клятвенное обещание о том, что если вдруг что-то пойдёт не так, и Тобиас всё-таки появится на горизонте, она будет слушаться мистера Эванса и ни в коем случае не спорить, а, тем более, не лезть на рожон.

Вечером первой же среды машина Эвансов въехала в Паучий тупик. В воздухе витало напряжение. Миссис Эванс и Лили с ужасом смотрели на обветшалые серые дома, на грязные улицы, на выглядывающих из переулков мрачных людей, от которых прямо веяло опасностью. Лили не представляла, как Северус здесь жил. Все её фантазии и рядом не стояли с реальностью. Та была в разы, в сотни раз страшнее.

Северус сидел на переднем сидении и смотрел в окно. Лицо его не выражало ничего, но мистер Эванс видел, насколько тот напряжён. Сам Ричард был предельно сосредоточен, понимая серьёзность происходящего. Он долго размышлял о том, как можно было реализовать эту операцию, с наименьшими потерями и наибольшей проблемой, на самом деле, был всё тот же Северус. Раны, нанесённые ему этим местом, не заживают не то, чтобы за месяцы — и через годы они напоминают о себе. А у мальчика их наверняка целая коллекция, столько ужасов он пережил под этой обветшалой крышей... Годы боли... Внутри всколыхнулись пылкие огни самобичевания. Собственная слепота, наплевательское отношение, приведшее к катастрофе... Ричард ощущал себя более чем причастным к Рождественскому случаю, и это чувство до сих пор не отпускало его. И сейчас снова везти его в этот ужасный дом?

Ричард с опаской, с болью поглядывал на застывшего, каменного мальчишку по правую руку от себя. Взять Северуса всё же пришлось. Он, к сожалению, был единственным, кто ориентировался... там.

Они остановились у дома на конце улицы. Северус настороженно посмотрел в его окна, а затем кивнул мистеру Эвансу.

— Его нет. Точно.

Ричард не стал интересоваться, как он это понял. Северусу в подобном вопросе можно было поверить и на слово.

Мальчик выскочил из машины и замер перед домом, сжимая в ладони ключи матери — свои он не видел с Рождества.

Когда все остальные вылезли из машины, Северус сделал пару нетвёрдых шагов к двери. Почему-то стало невероятно сложно двигаться. Перед глазами непрошенно вставали воспоминания о падении с этих самых крылечных ступенек, по которым сейчас поднимался, в памяти всплывали последние слова отца, брошенные ему: «Выметайся к чёртовой матери! И сдохни там!».

Он выжил. Выжил, вопреки всему. Справился, выдержал все трудности. А сейчас дрожал перед какой-то дверью. Дверью, которую раньше открывал тысячи раз. Дверью, за которой... В прошлый раз почему-то он не испытывал подобного ужаса, стоя тут же. Видимо, дело было в том, что тогда он шёл к матери и сосредоточен был на этом. То было важнее. Сейчас он пришёл за вещами и этого было недостаточно для полной концентрации на деле. А может дело было в том, что он понимал, что находится здесь в последний раз? Возможно, сама грязная сущность Паучьего тупика решила отыграться на нём напоследок.

Наконец Северус добрался до своей цели и вставил ключи в замок, провернув их четырежды. Дрожащей рукой открыл дверь. Жалобно завыли давно не смазываемые петли, скрипнули под ногами половицы. Его окутало знакомым смрадом. Пыль, алкоголь...

Он сделал первый шаг внутрь и с этим шагом наконец очнулся от транса. Вернулись ясность ума и привычная стремительность. Северус быстро прошёл по коридору, анализируя обстановку. Полный разгром. Ещё больший, чем в марте.

Дойдя до лестницы, он резко обернулся к замершим на пороге Эвансам.

— Мистер Эванс, миссис Эванс, мы с Лили пойдём в мою комнату. Там немного. Потом начнём переносить книги из гостиной. Вы возьмёте одежду из комнаты ма... родителей. Вы поймёте, что там мамино. Она вот тут, — Северус кивнул в сторону закрытой двери по левую руку от него.

Ричард и Маргарет кивнули и направились туда. Северус взглянул в глаза Лили, а затем махнул ей рукой, чтобы она бежала за ним следом по лестнице.

Войдя в комнату, он нисколечко не удивился царящему внутри беспорядку. Вероятно в порыве ярости, Тобиас сломал его письменный стол. Стульев здесь отродясь не водилось, а книги, хоть и были разбросаны по полу, но на удивление оказались целы. Северус тут же подбежал к ним и начал бережно укладывать в сумку, выданную ему мистером Эвансом.

Лили замерла на пороге. Она смотрела на эту небольшую серую комнатку, которая меньше всего на свете подходила на комнату такой личности, как Северус. В ней было всего ничего: узкая кровать, без намёка на одеяло, тумбочка, поломанный письменный стол. И ни единого постера, ни одной картины на стене. Даже удивительно, почему друг, с его-то талантом, не повесил ни одного рисунка? Хотя, скорее всего, не хотел привлекать внимания...

Самым примечательным был подоконник, на котором были аккуратно сложены, не пойми как не тронутые безжалостной рукой его отца, их подарки Северусу. Этот уголок светлых воспоминаний в этом запустенье выглядел невероятно трогательно.

Когда Лили подошла к нему, отметила, что лежали подарки не на стопке пустых листов, а на десятках рисунков. К щекам прилил жар, когда девочка поняла, что основной героиней этих рисунков была она сама, самая разная — сидящая с книгой, завтракающая блинчиками, смотрящая телевизор, нависшая над шахматной доской... Лили даже засмотрелась на такую свою версию — вроде и была она тут невероятно похожа на саму себя и узнаваема, но было во внешности героини рисунка что-то невероятное, чудесное... необъяснимо-чудесное. От этой девочки, признать себя в которой для Лили казалось каким-то чванством, шёл свет, озаряющий всё вокруг. Лили, как заворожённая, стала рассматривать один за другим, подробнее и подробнее. На какое-то время она даже забыла, где находится. С головой погрузилась в царство этих счастливых воспоминаний. А это были именно они — в каждой изображённой сцене Лили узнавала тот или иной день... Лили невольно улыбнулась, когда дошла до рисунка, на котором были изображены, безусловно, она и Сев. Впрочем, улыбка быстро померкла. Признать в той бесформенной тени, в которой из четко изображённого была лишь книга в руках, остальное — размазанный пальцем по бумаге грифель, её друга, Лили не могла. Да, Северус, пусть и строил иногда, очень редко, из себя жуткого зазнайку, на самом деле считал себя недостойным даже этого...

Предмет её раздумий наконец покончил со сбором книг и обернулся к окну, посмотреть, что же там делает Лили. И замер. Она смотрела его рисунки...

Не давая себе отсчёта в своих действиях, Северус вскочил и, буквально подпрыгнув к Лили, вырвал листки у неё из рук. Переборов желание смять их или сжечь прямо на месте с помощью магии — благо, научился! — Северус скрутил рисунки на подобие свитка и неаккуратно сунул между книг. Затем обернулся к Лили, страшась увидеть в её глазах насмешку... Всё же, это как минимум странно — всё свободное время рисовать подругу... А, впрочем, что ещё ему было делать? Это хоть как-то помогало держаться, вот так смотришь на знакомое лицо и представляешь, что это не просто жалкий листок бумаги, а человек рядом. Такой близкий и родной, от одного присутствия которого и жизнь обретает смысл... Поэтому-то Северус и корпел над ними часами — хотел добиться портретного сходства, пусть и путём многократной корректировки... Зато потом мозгу было легче себя обманывать... Хотя, какими бы он эти рисунки ни видел, для Лили это могло показаться чем-то глупым, наверное... Да ведь? Вряд ли она думала тогда о нём также часто, как он сам...

Лили в очередной раз не оправдала его опасений.

— Очень красиво, Сев, — смущённо улыбнулась она. — Жалко будет, если помнутся, в них же столько труда вложено.

Северус в изумлении замер. Ну вот и за что ему такое счастье? Почему она никогда не высмеивает его за часто глупые и, как минимум, странные для нее поступки? Почему никогда не осудит? Почему с ней всегда так хорошо? Даже здесь?..

Из оцепения его вывела та же Лили. На пару секунд задерживая в ладонях ту или иную вещь, она начала перекладывать его сокровища в сумку. Носки, подаренные аж на прошлое Рождество, но от которых до сих пор он оставил неношенными две пары, взамен них постоянно стирая остальные, пустая, давно уже бесполезная, коробочка из-под леденцов от кашля, на которую всё рука не поднималась — выкинуть, блокноты от Лили, в конец которых, к слову, вложены были, на память, упаковки из-под шоколадок от Эвансов... Их почему-то тоже хотелось сохранить — простые кусочки фольги и бумаги, а дарили такое душевное тепло, что могли, казалось, отогреть не его одного, а целые сотни людей...

— Сев, а одежда? — спросила Лили тихо, когда они наконец всё убрали, а Северус, залеветировав ставшую почти неподъёмной сумку, зашагал в сторону выхода.

Северус остановился, опустил сумку на пол. Подошел к тумбочке, открыл ящики. Там лежало несколько поношенных, выцветших рубашек, футболок и пара брюк. Он взял одну футболку, помял ее в руках, потом бросил обратно. Взял другую — и тоже. В итоге он сунул в сумку лишь одну, самую нейтральную. Ну и остальные восемь пар подарочных носков, пусть некоторые из них уже и были откровенно непригодны для носки.

— Это все, — сказал он глухо, захлопывая ящик. — Не будем занимать место. Я лучше десять раз на дню буду стирать то, что вы мне дали, — Северус повернулся к Лили лицом. — С этими вещами... слишком много плохого связано. Не хочу их видеть. Пойдем в гостиную.

Они вышли из комнаты, и Северус бросил последний взгляд на место, которое всё детство было его убежищем. Ни капли ностальгии. Только облегчение и жгучее желание никогда больше не переступать этот порог.

Спустившись, они застали мистера и миссис Эванс уже в гостиной. Те быстро перекладывали волшебные книги из шкафа в сумки.

Все вместе они быстро собрали книги. На последок Ричард оглядел комнату. Грязь, разруха, пустые бутылки. Атмосфера нищеты и безысходности. С ужасом Ричард глянул на камин — тот самый. Жалость и злость, такие разные, но равно сильные эмоции взбурлили в крови и ему еле удалось их в себе подавить. Неважно. Уже все неважно. Главным было то, что больше он не позволит ни Северусу, ни его матери здесь жить.

Они понесли в машину переполненные сумки, парочку из которых левитировал Северус, отдав самую легкую в руки Лили. Эвансы быстрым шагом направились к машине и стали укладывать вещи в багажник. Северус замер на крыльце, обернувшись, в последний раз смотря в погруженную во мрак прихожую. Затем его губы бесшумно шевельнулись, произнося слова, которые никто, кроме него, не услышал:

— Прощай, ад.

Он захлопнул дверь, резко отвернулся, быстрым шагом спустился по ступенькам, не оборачиваясь. Сел в машину. Мистер Эванс завёл мотор, и машина тронулась с места, увозя их прочь.

В салоне царило молчание. Северус смотрел прямо перед собой, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ричард крепко сжимал руль, его взгляд был устремлён на дорогу, но мыслями он явно был где-то далеко. Маргарет, потрясённая увиденным, украдкой вытирала то и дело выступающие на глазах слёзы. Лили мелко дрожала, смотря в окно, и сейчас её сознание рисовало перед глазами как никогда конкретные и приближённые к реальности образы из детства Северуса.

Атмосфера в палате следующим вечером была напряжённой, но в то же время теплой, почти домашней. Эйлин, заметно окрепшая, сидела, опираясь на подушки, слушая краткий, почти безэмоциональный отчет Северуса о вчерашней экспедиции в Паучий Тупик. Лили примостилась на краю кровати рядом с другом, в очередной раз поражаясь тому, насколько спокойно, даже равнодушно, он говорит о всяких ужасах и невольно размышляя о том, о чём он столь же преуменьшал в своих былых рассказах ей. Мистер и миссис Эванс стояли, облокотившись на подоконник, наблюдая за мирной сценой. Казалось, худшее было позади.

Только казалось. Дверь палаты с грохотом распахнулась, со стуком ударившись об ограничитель.

На пороге стоял Тобиас Снейп.

Он был трезв. Северуса, вскочившего с кровати и уже закрывавшего собой Лили, это почему-то напугало ещё больше, хотя раньше его всегда ужасал отец именно по пьяни. Запавшие глаза, налитые кровью, метались по комнате — скользнули по Эвансам с непониманием, быстро сменившимся презрением, проигнорировали Лили, сидящую на кровати, задержались на Эйлин — и тут же, как магнитом, притянулись к фигуре сына. На побагровевшем лице смешались шок, неверие и новая, дикая волна ярости.

— Ты? — прохрипел Тобиас. Он сделал шаг внутрь, не сводя безумного взгляда с сына. — Щенок? Живой?! — В его глазах мелькнуло что-то, ужасно похожее на страх перед чем-то неясным, необъяснимым. Но и оно быстро потонуло в привычной ненависти. С полной уверенностью Тобиас выплюнул: — Дьявольское ведьмино отродье!

Он рванулся вперед, прямо к Северусу. Северус на мгновение замер в ужасе, а потом решил не отступать ни на шаг, напрягся, готовый принять удар, отвлечь, задержать — любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Молнией промелькнуло: «Лишь бы только они увели маму и Лили...».

Но Тобиас не успел сделать и пары шагов. Мистер Эванс встал между ними и ухватил Тобиаса за предплечья. Он был ниже и легче, но в его осанке и внезапно ставшем стальным взгляде была такая незыблемая уверенность и холодная ярость, что Тобиас на мгновение споткнулся, ошеломленный.

— Хватит! — Голос мистера Эванса грянул, как удар грома. Северус аж вздрогнул и замер в нерешимости. Привычно хотелось броситься вперёд, защитить дорогого человека, но он продолжал стоять, инстинктивно понимая, что сейчас может побыть в стороне. Пока может. — Вы здесь незваный гость. Вы угрожаете ребенку. Вы переступили этот порог в последний раз. Сию же секунду — вон!

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! — взревел Тобиас, трясясь от бессильной ярости. Его лицо побагровело. — Отошёл! Это мой выродок! Моя собственность! Я с ним разберусь! — Его крики привлекли внимание — в дверях уже появилась перепуганная медсестра и двое крепких санитаров, настороженно оценивающих ситуацию. Тобиас их не видел, ослеплённый ненавистью, обращенной к помешавшему ему незнакомцу — он не вспоминал Ричарда, по короткой встрече в начале января, во время которой сам был пьян. — Моя жена! Я требую..!

— Мистер Снейп, — Ричард перебил его. Он говорил громко, чётко, для вновь прибывших: — Вы нарушаете покой пациентки, угрожаете посетителям и мешаете работе больницы. Вы неадекватны. Уберите его, — Последняя фраза была обращена уже к санитарам.

Крепкие руки мгновенно сомкнулись на плечах и руках Тобиаса.

— Выходите, мистер Снейп. Спокойно. Не устраивайте сцен, — твёрдо сказал один из санитаров.

Тобиас взвыл от ярости, тщетно пытаясь вырваться.

— Сцен?! Они украли мою жену! Этого колдуна-выродка! Они..!

Его потащили к выходу. Он вырывался, орал нечленораздельные проклятия, плевался... Последнее, что увидел Северус перед тем, как дверь захлопнулась, заглушив рев, — это взгляд отца. Взгляд, полный нечеловеческой, первобытной ненависти, направленный прямо на него. Этот взгляд прожёг Северуса, вызвав леденящий спазм в животе. «Он и тогда хотел убить. Хочет и сейчас. Даже будучи трезвым. Ничего не изменилось».

Почему-то от этой мысли стало больно. Сильнее, чем всегда было. Не то, чтобы Северус питал какие-то надежды насчёт отца, но если иметь родителя, который тебя ненавидит, и было не справедливо и обидно, а вдобавок, из-за того, что отец ещё всячески это и показывал — физически больно, то осознавать, что Тобиас мог и хотел... Это было... Северус даже слов не находил.

В палате с уходом, а точнее, выдворением Тобиаса, повисла гробовая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Эйлин. Она сидела, вжавшись спиной в подушки, дрожа всем телом. Тихие, безнадежные всхлипы вырывались из её горла. Маргарет, отойдя от сковавшего её ужаса, мгновенно опустилась рядом на кровать, обняла, прижимая к себе, шепча успокаивающие, бессвязные слова:

— Тихо... все кончено... он ушёл... вы в безопасности...

Ричард стоял лицом к двери, его кулаки были сжаты до побеления костяшек. Плечи напряжены, спина прямая, как струна. Он тяжело дышал, пытаясь подавить адреналин, холодная ярость всё ещё не отпускала его.

Северус продолжал стоять на том же месте. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по телу. Волна тошноты подкатила к горлу. Самые разные эмоции, мгновенно вспыхнувшие при виде отца, схлынули, оставив после себя пугающую пустоту и всепоглощающую слабость.

Лили... Лили стояла у стены, куда инстинктивно отпрыгнула при появлении в комнате незнакомого, но до ужаса напугавшего её мужчины. Она была белее больничной простыни, губы дрожали, а глаза, полные чистого, немого ужаса, были прикованы к Северусу. Она видела. Видела ненависть в глазах ранее не виданного ей Тобиаса. Видела, как Северус инстинктивно встал на защиту матери, готовый принять удар. Видела животный, парализующий ужас в глазах Эйлин — не просто страх, а реакцию забитого, сломленного существа на своего палача. В этот миг для Лили паззл сложился с ужасающей ясностью. Все истории, все намеки, все странности Северуса — его редкие вспышки ярости на, казалось бы, совершенно простые вещи, его замкнутость, его отчаянная жажда силы, его страх перед больницами и властью — всё обрело чудовищный, конкретный смысл. Лили поняла глубину ада, из которого он чудом выбрался. Так, как никогда раньше. И слезы — жгучие, горькие от стыда за свое прежнее непонимание, от пронзительной боли за друга, от ужаса перед масштабом пережитого им кошмара — хлынули по щекам беззвучным потоком.

— Сев... — имя сорвалось с губ хриплым шепотом.

Северус обернулся на зов, словно очнувшись от транса. Когда он увидел её слезы, его каменная маска дрогнула. Друг сделал шаг навстречу, забыв на мгновение о собственном потрясении и Лили не выдержала. Бросилась к нему как к последнему укрытию, вцепилась. Её тело сотрясали беззвучные рыдания.

— Прости... прости... — Она задыхалась, слова путались. — Я не знала... Я... я не понимала... никогда не понимала... до конца... как это... как ты... — Лили не могла выразить словами весь ужас своего прозрения.

Северус обнял ее, сначала машинально, все ещё находясь под воздействием шока. Но её искренность, её абсолютное, беззащитное сострадание, которое сейчас он почему-то не хотел называть жалостью и, следовательно, ненавидеть, её боль за него пересилили его потрясение. Он прижал подбородок к её макушке, закрыл глаза, чувствуя, как дрожь в теле понемногу стихает. Почему-то так, будучи какой-никакой опорой для Лили ему было легко найти опору и самому себе. И так, чувствуя чужое тепло у груди, у самого сердца, было не так больно, не так страшно...

— Не надо, Лили, — попросил Северус. — Не надо жалеть. Не извиняйся. Ты ни в чём не виновата. Твоя жизнь... другая. И это хорошо. Все... все кончено сейчас. Он ушел. Всё хорошо, — Последнюю фразу он произнёс больше для себя.

Маргарет, видя, что Эйлин не в состоянии успокоиться сама, осторожно отстранилась, продолжая держать ее за руку, мягко поглаживая большим пальцем сухие ладони.

— Эйлин, милая? Послушай меня, — Она инстинктивно обратилась к ней на ты, хотя раньше общались они в строгих рамках. Гордость бывшей аристократки задета подобной фамильярностью не оказалась — Эйлин продолжала сдавленно всхлипывать, пряча лицо в ладонях, давя слёзы, никак не протестуя. С тихим удовлетворением отметив это, Маргарет продолжила: — Его вывели. Он больше не вернется сюда, охрана не допустит. Ты в безопасности. Слышишь? В безопасности. Дыши. Глубоко. Вдох... выдох...

Эйлин медленно, с трудом опустила руки, которыми закрывала лицо. Щеки были мокрыми от слез, но в её распухших, покрасневших глазах, кроме остатков паники, горело что-то новое — наверное, облегчение. Как будто последняя, ржавая цепь, связывавшая ее с прошлым, была не просто разорвана, а разбита кувалдой. Её взгляд скользнул по сыну, прижимающему к себе плачущую Лили, потом перешел к Ричарду, который, наконец разжав кулаки, повернулся к ним, все ещё бледный, но уже без стального блеска в глазах.

— Он... он никогда не был таким... раньше... — прошептала Эйлин, будто больше самой себе... — Злым — да. Грубым — да. Но... так... — Она сглотнула. — Это... это из-за меня...

— Это не из-за вас, Эйлин, — твердо сказал Ричард, подходя ближе. — Это из-за него. Только из-за него. Вы сделали единственное правильное, что могли сделать — ушли. Для себя. Для сына.

Северус стоял, обнимая Лили, и слушал, не спеша открывать глаза, опасаясь, что стоит поднять веки — и он проснётся. И что миражом окажутся не только последние несколько часов, но и в целом последние дни — вплоть до самого согласья матери... А может и до Рождества...

Но мираж рассеиваться не спешил. Голоса продолжали звучать, не обрываясь на полуслове. Запахи, а Северус своему обонянию доверять привык чуть ли не больше, чем прочим органам чувств, оставались прежними. И тепло подруги, её дрожь, с каждым моментом становившаяся всё меньше, впрочем, как и его собственная, всё это было... настоящим.

Всё кончено. Мысль, казавшаяся невозможной ещё несколько дней назад, сейчас была констатацией факта. Он не знал, что ждет их впереди в доме Эвансов. Не знал, как сложится новая жизнь. Но в одном теперь можно было быть уверенным: Тобиаса больше не будет. Никогда.

Северус часто представлял себе это событие, фантазировал, что однажды мать одумается, что они уйдут, освободятся. До самого знакомства с Лили Северус чуть ли не клялся себе, что, случилось такое, он закатит себе самый что ни на есть настоящий праздник — пусть в те времена он и понимал, что это такое только по книжкам, да по хвалебным речам одноклассников. Сейчас же... Северус просто хотел вернуться домой — в свой настоящий дом! — и лечь спать — слишком много было в последние дни переживаний. Он сейчас и на ногах-то стоял с трудом.

Возвращение в магловскую школу после четырех месяцев отсутствия было... странным. Северус шёл по коридорам, ощущая на себе десятки, сотни взглядов — любопытных, насмешливых, опасливых. М-да, как будто более интересных тем для разговоров нету! Впрочем, для многих жителей крошечных городов, привыкших к однообразной жизни, сплетни — главное развлечение. А ему очень даже удалось стать главным их объектом. Радовало ли это Северуса? Нет — он никогда не был падок до славы, да и причина для шепотков была мягко говоря не той, которой можно было бы гордиться.

В учебных кабинетах его, помимо вполне ожидаемой бурной реакции одноклассников, встретило также весьма странное отношение учителей. Вначале каждый его буквально допрашивал на предмет столь долгого отсутствия — каждому и каждой Северус повторял одну и ту же, выученную на зубок версию про долговременный отъезд к родственникам в соседний город по семейным обстоятельствам. А затем дорогим преподавателям будто сносило крышу и помимо письменного теста по пропущенным темам, который Северус, в общем-то и ожидал, они засыпали его множеством дополнительных вопросов, — трудных, заковыристых, по самым мелочам — на которых любой бы засыпался, да и сам Северус, в иной ситуации, даже если бы ходил в школу, наверное, тоже, только вот в период болезни ему нечем было заняться, а потому программу он знал блестяще. Заметив в глазах первой тестирующей его учительницы разочарование тем фактом, что не удалось завалить «прогульщика», Северус внутренне возмутился, но почти сразу же в нём взыграла гордость — всё же он смог показать этим учителям, чего стоит. Так что их разочарование в итоге ложилось бальзамом на истинно, как тот был уверен, слизеринскую душу.

На переменах Северус прятался в дальних, укромных уголках школы. Да, Лили предлагала ему продолжить начатую ими в ноябре кампанию — встречаться на переменах. С одной стороны, проводить время с подругой Северус был рад всегда, но с другой... Настроения у него сейчас на участие в подобных движениях не было — главная битва была выиграна огромным трудом и ему хотелось передышки. Да и в этих самых движениях не было смысла — выгоднее было бы дать одноклассникам время остыть, привыкнуть к его возвращению, а с Лили они и дома пообщаться могут.

На большой перемене Мэлоуну, Брику и Гроссу — а кому ещё? — всё-таки удалось его подловить, когда Северус выходил из кабинета.

Он даже вслушиваться не стал в претензии придурков, просто остановился, медленно, даже чуточку надменно поднял взгляд. Не говоря ни слова, посмотрел им в глаза собственными, пустыми, лишёнными даже намёка на эмоции. И это, на удивление, сработало. Мальчишки, привыкшие к огрызаниям или яростному шипению, выплюнули ему в лицо ещё пару едких фраз, которые Северус тоже пропустил мимо ушей, а затем удалились — как понравилось воспринять это Северусу — трусливо поджав хвосты. Сам же он продолжил путь на улицу, туда, где можно было вздохнуть полной грудью, не чувствуя стен. Жалко, что на более коротких перерывах о подобном можно было лишь мечтать.

Школа не приносила никакого удовольствия, впрочем, как и обычно. Зато дома... Дома было как никогда здорово. Спать в одной комнате с Лили, болтать перед сном обо всём на свете, завтракать всей семьёй, а также знать, что ещё чуть-чуть — и рядом будет мама — здоровая и, хорошо бы, такая же счастливая, как он. Хотя... наверное, маме было бы не слишком комфортно с незнакомыми ей людьми, но... что ещё он мог сделать? Эвансы были лучшим, что он мог предложить. А вообще, иногда казалось, что они — лучшее, что есть во всём этом мире. По крайней мере для него.

Даже Хогвартс на фоне идиллии, царящей в кирпичном доме под бирюзовой крышей, казался чем-то не таким уж идеальным. В конце концов, почему всемогущие волшебники ни разу ему не помогли? Ни разу не защитили от отца? Не помогли его матери? Тонкие иголочки обиды крепко-накрепко застревали в сердце, но Северус потихоньку их вытаскивал, освобождался от гнёта — наконец-то в жизни всё хорошо, а он ищет во всём минусы! Не дело это!

Через неделю после возвращения Северуса в школу машина мистера Эванса подъехала к больнице Святого Георгия под моросящим дождём. Северус сидел на заднем сиденье рядом с Лили. Подруга задумчиво крутила указательным пальцем прядку огненных волос, упрямо выбившуюся из так долго и старательно собираемого пучка, скрытого сейчас под капюшоном.

— Волнуешься? — спросила она Северуса.

Тот только кивнул. Почему-то и вправду, хотя все причины для страха были позади, и он безусловно был рад выздоровлению мамы, всё равно было очень... именно, что волнительно. Даже ему, с его богатой фантазией, сложно было представить, как будет выглядеть их с мамой совместная жизнь под кровлей Эвансов.

Мистер Эванс вышел, открыл зонт и направился к входу. Северус и Лили, также спрятавшись под зонтиком — одним на двоих, последовали за ним. В палате Эйлин уже была одета — в скромное платье, которое Северус забрал из Паучьего Тупика. Поверх — новая, теплая шаль, подарок миссис Эванс. Она стояла, чуть облокотившись на подоконник, и смотрела в окно. Когда мама повернулась, Северус с радостью отметил, что её лицо было лишь чуточку бледным.

— Все готово, Эйлин? — коротко спросил мистер Эванс.

— Да, спасибо, Ричард, — Она слабо улыбнулась.

Медсестра принесла бумаги для подписи. Эйлин быстро расписалась. Процедура выписки заняла еще несколько минут. Ребята молча ждали у двери палаты. Наконец, все формальности были завершены. Они вышли из палаты. Каждый шаг по коридору казался вечностью. И вот он — порог. Двери больницы, ведущие наружу.

Выйдя на улицу, Эйлин остановилась. Глубоко вдохнула влажный воздух, посмотрела на серое небо, с необъяснимым удовольствием ощутила, как несколько холодных капель опало на лицо. Затем перевела взгляд на машину Эвансов, ждавшую у тротуара, оглянулась назад, на больничный корпус и шумно выдохнула, отпуская не только месяц болезни но и годы жизни взаперти, в браке, когда-то казавшимся невероятной сказкой, а на деле оказавшемся не более, чем тюрьмой. Из которой её спас сын, сейчас смущённо протягивавший ей зонтик. Эйлин приняла предложение с ещё одной скромной улыбкой.

— Пойдёмте? — тихо спросил Ричард.

— Да, — выдохнула она, спускаясь по ступенькам и делая неуверенные шаги к машине. Первые шаги в новую жизнь.

Солнечный свет заливал гостевую на втором этаже дома Эвансов. Комната была светлой, уютной, с цветочными обоями и большим окном, выходящим в сад за домом.

Северус сидел на широком подоконнике, так похожем на тот, что был в его старой комнате, наблюдая, как мама меряет новый тёплый кардиган, подаренный миссис Эванс, как раз-таки под пристальным взглядом подарившей.

Сегодня было первое утро мамы здесь, уже прошла первая ночь, а Северус всё никак не мог поверить в реальность происходящего. Мама здесь. И она не вернётся туда! Не вернётся! И будет в безопасности!

А всё благодаря тому, что Эвансы были готовы помочь мало знакомой женщине только из-за того, что она его мать. В какой-то степени даже благодаря нему. Потому что эти люди хотели помочь ему, а он, со всей своей невезучестью и отвратной натурой умудрился-таки с ними не рассориться! Ну или они обладали бесконечным терпением... В любом случае — сейчас можно было выдохнуть спокойно, пусть Северус всё никак и не мог полностью поверить, что это всё — не прекрасный, сказочный сон. Всё было слишком хорошо по его меркам.

— Ну вот, Эйлин, — прокомментировала миссис Эванс, поправляя Эйлин воротник кардигана. К глубочайшему удивлению Северуса, мама почти никак не отреагировала на подобную почти навязчивую заботу — лишь шире распахнула глаза. — Как ощущения? Не тесно? Не дует?

— Нет, Маргарет, — мама слабо улыбнулась, поглубже садясь в кровати, откидываясь на стену и глядя в потолок. Северус мог бы поспорить, что делает это она только чтобы не смотреть на миссис Эванс. Ему тоже всегда тяжело было принимать подарки и благодарить за них же, глядя глаза в глаза Эвансам. Впрочем, и без зрительного контакта это было очень трудно. А уж когда Северус что-то дарил им в ответ, он и вовсе от стыда чуть ли не сгорал. — Всё замечательно, спасибо. У вас очень милый дом. Тепло. И... очень тихо... — Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько облегчения, что у Северуса в горле стал ком, а в глазах защипало. Он и сам часто об этом думал... Но всё же со слезами что-то надо делать — совсем разнежился, постоянно хнычет, даже без повода!

— Обед скоро будет готов, — продолжала миссис Эванс. — Легкий бульон и овощи, как советовали врачи. А потом, если хотите, можете посидеть в гостиной, за телевизором... Или побыть здесь, в кресле у окна, посмотреть в сад...

— Спасибо, — поблагодарила Эйлин. Она обернулась к сыну. — Северус? Ты... как в школе?

Северус слез с подоконника, подошел ближе.

— Нормально, мама. Скучно даже немного. Учителя... удивлены, что я не отстал.

— Он не отстал, он всех перегнал, — весело вставила Лили, появившись в дверях с подносом, на котором стоял чайник и чашка. Проигнорировав заботливо-злой взгляд друга, с которым она своей идеей не поделилась, не предоставив тем самым возможность помочь донести «непосильную ношу», она поставила его на тумбочку рядом с кроватью. — Чай, миссис Снейп? С лимоном и имбирем.

— Лили, пожалуйста, «Эйлин», — мягко поправила ее Эйлин, сама с трудом привыкавшая к такой фамильярности, но видевшая её единственно правильным вариантом. — И спасибо. Чай звучит чудесно.

Они ещё чуть-чуть поболтали, а затем Лили, Северусу и Петунье уже была пора отправляться в школу, где они, собственно, на пол дня и пропали.

Северус сегодня отделался одними насмешками одноклассников, лишь некоторые из которых действительно его хоть сколько-нибудь задели, так что со школы возвращался в весьма приподнятом настроении. Тем более, делал он это буквально рука об руку с Лили.

Вопреки всем ожиданиям подруги, когда они вышли на свою улицу, Северус повёл её не домой, а в парк, на Пятно. Рюкзаки были сегодня не слишком тяжёлыми, так что вреда прогулка принести не могла — тем более Северус здраво рассудил, что стоит дать родителям побольше времени на общение и не отвлекать их своим присутствием. В итоге все остались в плюсе — родители отдохнули без, пусть и горячо любимых, но спиногрызов, получили возможность побольше повзаимодействовать— неясно только, воспользовались ли этой возможностью? — а сами ребята провели пару часов в парке, успев обсудить и прошедший учебный день, и планы на ближайшую неделю и... да вообще, столько всего, что и не упомнишь! Разговор, как всегда, тёк легко.

Вечером, после тихого семейного ужина настал момент, который Северус старательно оттягивал. Когда Лили собралась идти в свою комнату готовиться ко сну, он задержал её в коридоре.

— Лили... — начал он неуверенно, глядя куда-то мимо ее плеча. — Я... я хотел поговорить.

— Конечно, Сев, — Лили сразу насторожилась, отметив его напряжённость. — Что-то случилось?

Он сглотнул, собираясь с мыслями. Слова давались с трудом. Одновременно ему и хотелось того, о чём он планировал попросить но в то же время... как хорошо было сейчас...

— Ничего серьёзного. Просто... Ты знаешь... мама. Она... она же, наверное, ещё не слишком хорошо себя чувствует. И... и ей непривычно. Страшно, может даже... — Он сделал паузу, подбирая выражения. — Я... я хотел бы первое время... спать в гостевой. На раскладушке. Рядом с ней. Просто... чтобы она знала, что я рядом. Чтобы я мог помочь. Если... если ей вдруг что-то понадобится, или... или если приснится... — Он не договорил, но Лили поняла, о чём он. Судорожно сглотнув, Северус спросил: — Ты же не против?

Прозвучало это до того жалобно, — так, как он ни в коем случае не хотел, — что Северус еле сдержался, чтобы не дать себе по лбу. Ну почему всегда всё так?! Никакого самоконтроля, никакого!

Лили почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Не обида. А легкая грусть и... понимание. Она так привыкла к их ночным ритуалам: шепотом обсуждать прошедший день, читать друг другу книжки перед сном, засыпать под тихий звук другого дыхания в комнате. Это была их маленькая крепость. И теперь ее стены сдвигались, как она надеялась — ненадолго.

— О, Сев, — Лили сделала шаг вперёд и мягко, ненавязчиво коснулась его руки. — Конечно. Конечно, ты должен быть с мамой. Это так... так правильно. — Она улыбнулась, но улыбка была немного печальной. — Я все понимаю. Правда. Просто... я уже привыкла. И буду скучать.

Северус наконец поднял глаза.

— Я тоже... буду скучать, — признался он шёпотом. — Но это... ненадолго. Пока мама не привыкнет. И... — Северус запнулся, — мы ведь все равно будем вместе целыми днями. Ну... кроме школы, разумеется. А ночью... ты же знаешь, где я. Всего через стенку. Хочешь, я буду приходить к тебе перед сном и что-нибудь читать вслух?

— Очень хочу, Сев! — Лили радостно улыбнулась и в порыве благодарности обняла его. — Пойдём, помогу тебе перенести раскладушку.

Вместе они справились за всего несколько минут. Когда Северус уже планировал идти спать, Лили неожиданно сказала:

— Я рада, что твоя мама здесь, Сев. Очень рада за тебя. Ты заслуживаешь, чтобы у тебя всё было хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лили, — отозвался Северус на автомате, чрезвычайно ошеломлённый её... признанием его права на нормальную жизнь? Возможно это и было в сути своей глупостью, но прозвучало очень даже значимо. «Ты заслуживаешь, чтобы у тебя всё было хорошо»... Что ж, хорошо, что это признал хоть кто-то другой — значит его сетования на несправедливую жизнь могут быть хоть чуть оправданы. Вот и прекрасно. Как заворожённый, Северус смотрел, как Лили уходит в свою комнату, потом глубоко вздохнул и повернулся к двери гостевой.

Раскладушка была поставлена у самой кровати Эйлин. Северус лежал на ней и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу — то ли дело в обстановке, то ли ещё в чём-то... В комнате горел только ночник, отбрасывающий мягкие тени. Мама лежала на боку, лицом к нему, ее дыхание было ровным, но Северус чётко знал, что она не спит.

— Северус? — тихо позвала она его.

— Да, мама? — отозвался он, впрочем, не оборачиваясь к ней, а продолжая наблюдать за пляской света на потолке.

— Спасибо. Что ты... здесь.

— Глупости. Я же обещал.

— Нет. Не глупости. Я... Мне это очень важно.

Северус перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо. Две пару угольных глаз встретились.

— Мне тоже, мама.

Она резко отвела взгляд и сосредоточенно поджала губы, судорожно о чём-то размышляя. Затем произнесла таким тоном, какого Северус у неё раньше никогда не слышал:

— Прости, Северус. За то, что из-за меня... Ты не жил... так. Нормально. Что я... что я была иногда даже хуже Тобиаса...

— Не говори так, — чуть хрипло, но уверенно прервал маму он. — Ты не была хуже. И забудь. Всё позади. Просто забудь.

— А у тебя самого выходит забыть, Северус? — внезапно спросила она. Северус аж замер — в голосе мамы прорезались до боли знакомые нотки сарказма, уже почти забытые за почти полтора года, прошедшие с Хэллоуина. Мама, мама, мама!

Северус не смог сдержать счастливой улыбки. Поняв, насколько неуместно она выглядит в данном контексте он с усилием воли её погасил. Затем пояснил для настороженно поглядывающей на него Эйлин:

— Я просто рад, что ты выздоровела. И я тоже не могу забыть. Просто... не думаю. Стараюсь не думать. И никогда об этом не говорю. А ещё отвлекаюсь на что-нибудь, и так намного легче.

Мама неуверенно кивнула и закрыла глаза.

Через какое-то время Северус заметил, что дыхание её замедлилось. Мамино лицо стало необычно спокойным и... каким-то более молодым, что ли...

В груди Северуса распускалось теплое, хрупкое, но невероятно сильное чувство — надежда. Надежда, которую он давно похоронил. Он смотрел на лицо мамы в полумраке, слушал ее ровное дыхание, чувствовал тепло, волнами шедшее от неё. За окном тихо, умиротворяюще шелестел ветвями деревьев ветер.

«Теперь-то, — неожиданно подумал Северус, глядя в темноту, — все будет хорошо».

Он не был уверен в том, что ждет их впереди. Он отчаянно надеялся, что простая вежливость между Эвансами и его мамой когда-то перерастёт в дружбу. Надеялся, что он найдёт какую-нибудь, пусть плохооплачиваемую, но работу, и поможет маме с затратами ему на Хогвартс. Знал, что найдёт способ как-нибудь вернуть всё Эвансам, даже если для этого ему нужно будет стать лучшим в далёкой магической школе. Хотя, при поддержке Лили, вместе с ней, он и не такое сделает. Они и не такое сделают.

Главное — Северус знал, что самое страшное позади. И что он больше не одинок. У него появилась семья. Самая настоящая и самая лучшая.