Все псы попадают в рай (джен)

Дождь хлестал по оконным стеклам маленькой пустой забегаловки где-то на окраине Лондона, заставляя газовый рожок под потолком мигать и отбрасывать тревожные тени. За одним из столиков, заставленном пустыми кружками из-под эля, спиной к стене сидел мужчина в потрепанном плаще. Его лицо было изборождено шрамами, а волосы странного песочного цвета топорщились во все стороны. Но самым примечательным были глаза. Вернее — глаз. Он безостановочно вращался в глазнице, выхватывая каждую движущуюся тень, каждый блик на мокром асфальте за окном. Магический глаз Аластора Грюма жил своей собственной, беспокойной жизнью.

— Для некоторых дел непогода — лучшая ширма, — парировал Дамблдор, подходя ближе, и его спокойный тон резко контрастировал с напряженной фигурой мракоборца.

— Истина. Так какие дела у тебя? И стой на месте, не вздумай подходить ближе, кто бы ты ни был.

— Я ищу потерянный зонтик, — мягко произнес Дамблдор, останавливаясь в шаге от стола. — Кажется, я оставил его здесь в прошлый вторник.

— Во вторник был град, а не дождь, — парировал Грюм, наконец смотря на гостя своим нормальным глазом. Магический продолжал буйно вращаться, изучая потолок. — Зонтики от града бесполезны.

— Именно поэтому я и оставил его. Слишком ненадежная защита для такой серьезной непогоды.

Грюм медленно кивнул, но напряжение из него не ушло.

— Ладно. Садись. Расскажи, что пила Батильда, когда мы в последний раз были у нее в гостях.

Дамблдор плавно опустился на стул, положив руки на стол ладонями вверх — открытый, незащищенный жест.

— Аластор, может, хватит уже, а? Ну к чему все это? Первичную твою проверку я же уже прошел!

— Первичную, — хмыкнул мужчина, — допустим, прошел. И именно поэтому ты пока еще жив. Но я все же не уверен, что ты — Альбус Дамблдор. А вдруг ты пожирательский недобиток под обороткой? Давай, давай, отвечай! Что пила Батильда?

— Батильда ничего не пила. Она угощала нас чаем с бергамотом, который ты назвал «пойлом для маленьких девочек», а потому предпочел пить из своей фляжки. Точно такой же чай с бергамотом, замечу.

— Не такой же, — недовольно перебил Грюм, насупившись.

— Да, да, конечно. Чай с бергамотом и безоаром, — насмешливо поправил своего собеседника Дамблдор. — А вот потом, когда ты ушел, мы с ней пропустили по кружечке чудесного эля из той самой бочки, что, по слухам, когда-то принадлежала самому Годрику.

— Какого числа это было? — выпалил мракоборец, наклоняясь вперед. Его магический глаз временно застыл, уставившись прямо в лицо директора.

— Тринадцатого, — без колебаний ответил Дамблдор. — Но не этого месяца, а прошлого. В семь двадцать вечера. Ты ушел в семь сорок пять, сославшись на то, что у тебя болит левое колено — напоминает о неудачной встрече с баньши в Белфасте.

Аластор Грюм откинулся на спинку стула. По его лицу скользнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение, но паранойя не отступила.

— Моя тетя Кассандра. Как звали ее кота?

— У твоей тети Кассандры никогда не было кота, Аластор. Она терпеть не могла их с тех пор, как один такой, по ее словам, «рыжий демон», столкнул с подоконника ее любимую герань в день ее шестнадцатилетия. У нее был пес по кличке Цербер, которого ты втайне от всех звал Китти.

— Потому что нихрена он не цербер, он и на книзла-то не тянет! Тьфу! Не пес, а пародия на собаку какая-то! Ладно, пока ты и правда похож на Дамблдора, но я все еще тебе не верю! Операция «Алый прилив». Кодовое название точки эвакуации, где мы прятали свидетеля после провала в Нью-Хэмпшире.

— «Гнездо Феникса». Но не в Нью-Хэмпшире, а в Бангорском порту. И это был не провал, а запланированная дезинформация. Мы подставили под удар пустое убежище.

Грюм вздохнул.

— Допустим. Назови имя бармена в «Волчьем логове», который передавал нам шифровки в пивных кружках.

— Там не было бармена. Шифровки оставляла горничная, Эльза. Она вкладывала их в складки салфеток.

— Что было написано на обороте первой шифровки, которую мы получили от нее?

— Ничего не было написано. Это был рисунок — схема расположения ловушек у дома Кэрроу. Ты тогда сказал, что художник из нее так себе, но разведданные точные.

Аластор Грюм медленно кивнул. Он вытащил из кармана правую руку. В ней лежали старые, потертые карманные часы на серебряной цепочке. Аккуратно положив часы на стол, мужчина уточнил:

— Мои часы. Сколько времени они показывали, когда ты вернул их мне после починки в августе семьдесят восьмого?

Дамблдор укоризненно покачал головой, но все же ответил:

— Я не возвращал тебе их в семьдесят восьмом. Ты забрал их сам. Часы тогда показывали без двенадцати минут шесть, и ты был в ярости, что они все равно отстают на четыре минуты. И да, треснутое стекло ты так и не заменил. И да, трещина появилась после того как Эдгар Боунс в сердцах швырнул в тебя бокалом с бренди, но промахнулся и попал по столу, на котором твои часы и лежали.

Теперь мракоборец почти улыбнулся. Вернее, уголок его рта дернулся в подобии улыбки, и он переложил палочку, которую предусмотрительно держал наготове все это время, из правой руки в левую.

— Наш ужин в Хогсмиде, после истории с Пожирателями в Министерстве. Я заказал вино. Какой сорт и что ты сказал по этому поводу?

— Ты не заказывал вино. Ты все еще пил из своей фляжки.

— И что случилось с официантом, который подслушивал наш разговор?

— Ничего. Он не подслушивал. У него болел зуб, и он жаловался коллеге. Ты, однако, усыпил его и обыскал, прежде чем мы это выяснили. А потом ты получил выговор от Главы Аврората. И я его даже понимаю: Аластор, заканчивай уже подозревать всех вокруг!

— Постоянная бдительность! Либо ты подозрительный и не нравишься людям, либо ты труп. Предпочитаю первый вариант. Последний вопрос, Альбус.

Грюм потянулся к часам, но не для того чтобы взять их, а чтобы повернуть головку завода одной рукой против часовой стрелки три раза, потом по часовой — один раз, и снова против часовой — два раза. Он перевернул часы. На задней крышке, где обычно бывала гравировка, теперь светились бледно-голубые цифры: «XX.80».

— Какой предмет я передал тебе в тот день, и что ты должен был сделать с этим?

Дамблдор посмотрел на друга с легким укором.

— Ты передал мне не предмет, Аластор. Ты передал мне слова. Ты сказал: «Если он когда-нибудь постучит в твою дверь — не открывай». А я должен был ответить: «Двери заперты. Но окна открыты для старых друзей».

Грюм замер на мгновение, а потом расслабленно выдохнул. Оба его глаза — магический и нормальный — теперь смотрели на Дамблдора с почти обычным, хоть и пронзительным, вниманием.

— Ладно, ладно, — проворчал он, наконец убирая палочку. — Теперь верю, что ты — это ты. Обсушись, что ли. Чего влагооталкивающее не наложил? Правда, что ли, зонтик предпочитаешь? — заржал мракоборец.

— Захотелось, знаешь ли, прогуляться под дождем, подумать о том, о сем… — беспечно отозвался Дамблдор, доставая палочку и одним взмахом высушивая намокшую одежду. Скажи, Аластор, когда ты наконец завяжешь с этим своим протоколом «свой-чужой»? Каждый раз одно и то же талдычу и талдычу как попугай… Ладно бы вопросы у тебя были по реальным событиям, а тут вообще половина выдуманных!

— Ха! Прогуляться под дождем! Вот поэтому и не завяжу: как я должен понять, что передо мной ты, если ты вечно чудишь?! И ты сам настоял на статичном пароле, — отрезал Аластор Грюм. — Я предлагал менять его каждый раз, было бы надежнее и интереснее!

— Война закончилась, мой друг. Пора бы и тебе успокоиться.

— Война закончилась, а враги — нет, — пробурчал Грюм. — И если будешь приставать с отменой проверок, введу обязательный тест под Веритасерумом. Для каждой встречи. Договорились?

— Мерлин упаси, — рассмеялся директор. — Уж лучше твой бесконечный допрос. По крайней мере, от него не пучит.

Окружающая реальность начала выцветать, и Алексей Игнатьевич резко отшатнулся от серебристой поверхности Омута Памяти. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу, и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь отдышаться.

— Твою ж мать… Ну и… протокол! Куда уж там банальному «У вас продается славянский шкаф?», — пробормотал он, глядя на застывшую гладь чаши. — Это же не проверка, это полноценный допрос с пристрастием. И это — обычная встреча двух старых приятелей? Да уж, Аластор, ты, конечно, чемпион мира по подозрительности.

Псовский оценил весь масштаб катастрофы, которой ему чудом удалось избежать. Видать, у Грюма были свои дела или в целом друзья-приятели виделись редко, потому Аластор за все это время Дамблдора не навещал, а сам Алексей и понятия не имел, что у него теперь имеется такой товарищ.

Характер, манеры, даже пробелы в памяти — все это Грюм, возможно, списал бы на каприз Альбуса — тот и правда был с чудинкой. Но вот этот многоуровневый протокол, эта череда каверзных вопросов, уходящих в глубь их общих, никому не известных, а то и вовсе придуманных историй… Это был стопроцентный детектор лжи. Вопросы, на которые у Алексея Игнатьевича до этого момента ответов не было.

К тому же мракоборец проверял не только факты, но и их интерпретацию, детали, которые невозможно подглядеть или выудить из чужих воспоминаний. Он создал целую систему, где правильный ответ был лишь маленькой частью пазла — нужно было знать контекст, эмоции, даже чужие шутки и промахи. Ни одна книга, ни один рассказ Макгонагалл не дали бы ему и десятой доли той информации, которую требовал Грюм.

Псовский снова посмотрел на мерцающую гладь Омута. Эта штука была его спасением в безумном мире, где даже друзья могли оказаться опаснее врагов, если ты не помнил, какую именно кружку эля они пили десять лет назад.

— Как же мне повезло, старик, что ты оставил свои воспоминания. И настоял на статичном пароле, — выдохнул Алексей. — Иначе мне пришлось бы тупо прятаться ото всех, включая собственных союзников.

Псовский представил, как он пытается ответить, что Батильда пила виски, и что потом бы с ним сделал Грюм, и передернул плечами.

Какое счастье, что он наткнулся на этот протокол! Не на философские размышления директора (а встречались флаконы с воспоминаниями, где Альбус долго и муторно о чем-то вещал, рассуждая вслух), не на политические интриги (которых тоже выдалось пересмотреть немало!), а на этот, казалось бы, незначительный эпизод — рутинную проверку. Похоже, сам Дамблдор боялся запутаться в том, что ему там надо было говорить, чтобы его не попытался прибить собственный друг, а потому освежал себе память перед каждой встречей.

Омут Памяти… Алексей провел пальцем по каменному боку чаши и задумался. Эта штука была куда более совершенной и страшной, чем он предполагал изначально. Сначала ему казалось, что это просто магический аналог видеозаписи — статичная картинка, застывший момент. Но реальность оказалась иной.

Это было не просмотр, а погружение. Полное, тотальное, с тактильными ощущениями, запахами, чувством пространства. Он мог отойти на несколько шагов от «оригинала» — Дамблдора, чьи воспоминания он переживал, мог обойти собеседника, заглянуть ему за спину, рассмотреть детали, которые сам Альбус не видел — выражение лица Грюма, когда тот смотрел ему вслед, капельку конденсата на грязном стекле окна. Он даже пытался выйти на улицу, но наткнулся на незримый барьер — радиус был ограничен восприятием самого Дамблдора в тот момент. Но внутри этого радиуса… внутри него открывался целый мир. Можно было подойти к другим посетителям забегаловки и расслышать их приглушенные разговоры, уловить обрывки фраз, которые сам Дамблдор пропустил мимо ушей, занятый своим диалогом.

Эта способность переосмысливать прошлое, видеть его под новым углом, замечать то, что было упущено в суете… Это был инструмент невероятной силы. Для Псовского это открывало фантастические возможности для анализа. Можно было заново «пройти» по любому событию, оценить расстановку сил, мимику, жесты, подтекст сказанного. Просмотреть одно и то же воспоминание десяток раз, каждый раз фокусируясь на новом человеке, на новой детали.

Мысленно он поблагодарил неизвестного создателя этого артефакта. Такая технология в маггловском мире произвела бы революцию в следствии, обучении и просто в понимании человеческой природы. А здесь, в мире магии, это был еще и ключ к выживанию.

«Настоящая машина времени для следователя, — констатировал про себя Псовский. — Жаль, радиус действия ограничен. Но и того, что есть, хватит, чтобы перевернуть с ног на голову любое дело».

От размышлений о возможностях Омута его мысли плавно перетекли к самой магии. К тому, как он ее постигал. Палочка в его руке все еще была главным инструментом. Да, тот случай в Запретном лесу, когда отчаянная ярость и страх вырвались из него испепеляющей вспышкой, показал — потенциал есть. Письмо Дамблдора к самому себе как бы явственно намекало на успех безумного эксперимента по интеграции силы Бузинной палочки, и теперь Псовский пожинал плоды: его способности к беспалочному колдовству, без всяких сомнений, были аномально высоки. Но полагаться на слепые выбросы, вызванные гневом или другими эмоциями, было все равно что надеяться, что заевший двигатель вдруг заработает от удара кувалдой. Да, иногда срабатывало, но для управляемой, точной работы нужны были знания, контроль и практика. Много практики.

Он понимал, что беспалочная магия — удел единиц. В Европе и Америке палочка, посох, кольцо, жезл или иной проводник были квинтэссенцией магического искусства, инструментом, фокусирующим и усиливающим магию, позволяющим творить сложнейшие чары почти мгновенно. Да, дети могли неосознанно вызывать магические всплески, а многие взрослые волшебники были способны на простейшие фокусы вроде телекинеза или зажигания огня силой мысли. Но осознанное, контролируемое колдовство? На такое были способны, если верить слухам и обрывочным знаниям, лишь единицы.

Безусловно, Алексей Игнатьевич уже разузнал и о других магических традициях. В Уагаду, африканской школе магии, палочки не использовали в принципе, предпочитая колдовать посредством жестов. Но, как выяснил Псовский, копнув глубже, их магия была иной — более ритуальной, требующей времени и подготовки, часто завязанной на татуировках-проводниках. И, конечно, арсенал применяемого колдовства у волшебников Африки был куда как меньше и специфичней. Это был интересный, но совершенно иной подход, не сопоставимый по скорости и гибкости с тем, что давала палочка в умелых руках.

Именно это и делало наследие бывшего владельца тела таким ценным. Он, судя по всему, нашел способ объединить лучшее из обоих миров: скорость, универсальность и многовариантность европейского чародейства с ужасающей мощью беспалочковой магии. Волшебник, способный на серьезную магию без палочки, оставался опасен в любой ситуации. Его нельзя было обезоружить, лишить инструмента. В схватке (да и просто в жизни) это давало большое преимущество.

Мысли Алексея вновь вернулись к письму, оставленному оригинальным Дамблдором. Тот не просто так пошел на смертельно опасный эксперимент с Бузинной палочкой. Он не просто хотел новой силы — он искал паритет. Пароль «в случае моего провала» был не пустой предосторожностью. Альбус Дамблдор явно готовился к угрозе, против которой его титул «самого могущественного волшебника» мог оказаться недостаточным.

Волдеморт? Да, он был опасен, его крестражи делали его почти неуязвимым для смерти, но Дамблдор и до эксперимента с палочкой был сильнее его, это было очевидно. Нет, здесь было что-то еще. Что-то, что заставляло Альбуса торопиться, рисковать всем, пытаясь встроить силу Даров Смерти в саму свою сущность.

И взгляд Псовского вновь невольно обращался к другой, куда более зловещей фигуре — Геллерту Гриндевальду. Из обрывков воспоминаний, писем, газет и учебников Алексей успел выудить ключевую деталь: Гриндевальд был одним из немногих волшебников в истории, кто в совершенстве владел беспалочковой магией. Не детскими фокусами, а настоящим, осознанным колдовством. Писали, что он вроде как мог перемещать предметы, изменять окружающее пространство и даже подчинять своей воле других магов одним лишь движением руки или даже взглядом.

И теперь, когда Нурменгард оказался пуст, в голове у Алексея возникла тревожная гипотеза. А что, если Дамблдор начал подозревать это еще тогда? Что если его старый друг и враг давно покинул свою тюрьму? И что если его легендарная сила тоже была не природным даром, а являлась результатом какого-то древнего, забытого ритуала или такого же отчаянного эксперимента, как эксперимент Альбуса?

Тогда все вставало на свои места. Дамблдор видел в Гриндевальде не просто пленного титана, а живую, нарастающую угрозу (вот только вопрос: угрозу лишь для себя или для всего магического мира?), обладающую тем же уникальным, подавляющим преимуществом — абсолютной независимостью от любого магического инструмента. И он пытался создать себе аналогичное оружие, пытаясь превзойти старого соперника на его же поле.

— Кажется, — заключил Псовский, — старик готовился к войне на уровне, недоступном для понимания обычных волшебников.