Орлица (гет)

День начался с нелепости. Когда на утреннем занятии лучший ученик Клары, Ричард Смолл, сыграл заданную на дом песенку, оказалось, он не обратил внимание на знак диез. Клара указала ему на ошибку, и мальчик расстроился: он был отчаянный перфекционист. Она постаралась объяснить ему, что ничего не случилось, и на всякий случай еще и рассмешила: сыграла ему песенку про пьяного кота.

К детям, которых она учила игре на гитаре, Клара была построже, потому что все мелодии повторяла дома сама сколько угодно. Пианино дома у нее не было, позаниматься пускали то Кассандра, то Марселла, но обеих было немного неловко постоянно беспокоить. Еще она наклеила дома, на кухонный стол, полоски белой и черной бумаги вместо клавиш и "выстукивала" мелодии, чтобы их запомнить. Это еще со Школы искусств выручало.

Вообще Кларе хотелось устроиться куда-нибудь в школу, чтобы под рукой был казенный инструмент, но ее пока никуда не брали: находили недостаточным опыт работы.

До следующего урока — Дейзи Эпсфильд, гитара — оставалось два часа. Клара поспешила на встречу с Гарри: они заранее договорились увидеться в Королевском сквере и немного поговорить.

Гарри встретил оживленный и радостный: Лора Фортескью, молодая женщина-режиссер, с которой он уже два года сотрудничал, решила ставить "Великого шута" и предложила Гарри главную роль.

Клара на секунду замерла: драма была знаменитой, но роль считалась очень сложной. Многие актеры мечтали о ней годами, да немногие режиссеры и брались за эту трагическую пьесу. И чтобы Лора Фортескью решилась на такую постановку сразу после волшебной сказки...

— Смелая она, — вырвалось у Клары. — Стенджинкс — такой сложный автор.

— Лора любит трудности, — улыбнулся Гарри самодовольно. — И я тоже люблю.

Что ж, это была правда. Гарри с его внешностью легко мог стать любимцем публики, играя юных красавцев. Вместо этого он побывал пронырой-карьеристом в сатире "Мэрия", потом слугой-горбуном в "Волшебнице ночи", и вот теперь — сам Поль Великий Шут. Сатирик и поэт, живший почти семьсот лет назад. Карьериста в исполнении Гарри ненавидели, горбуну по большей части сочувствовали, что же сделает ее друг с этой ролью?

— Лора снова будет ставить... В стиле минимализма, да, это так называется? Сосредоточится на характерах вне эпохи?

Гарри потер переносицу.

— Это вряд ли возможно. Мы думаем ограничиться символикой...

Гарри принялся рассказывать любопытные вещи о средневековом бестиарии, и Клара не забывала удивленно кивать, хотя об этом им когда-то рассказывали в школе. Под конец она пообещала помочь с поисками материала в оставшиеся дни до отъезда. Через две недели Клара отправлялась до первых чисел августа к Риверс-Холл, их с Гарри родную деревню, навестить семью.

Андерс на сей раз оставался в городе: в прошлый раз, когда оба уехали отдохнуть, потом до октября едва сводили концы с концами. Он обещал, что в августе обязательно съездит к морю. А Гарри... Гарри и слышать не захотел бы сейчас о Риверс-Холл.

Он любил Лору Фортескью с тех пор, как она пришла в этот театр. Он надеялся на взаимность, хотя она прямо сказала, что любит другого человека. Гарри добился от нее признания как актер, она советовалась с ним в работе над постановками, давала ему, как он и хотел, интересные характерные роли... Он висел на тонкой ниточке надежды. Ниточка обрывалась, он падал — и тут же нащупывал новую. Игра совсем закружила его, он как будто и жизни почти не замечал. Похудел и побледнел — забывал поесть и не хотел высыпаться.

Лора Фортескью, конечно, заслуживала уважения. Женщин-режиссеров было совсем мало, им приходилось преодолевать недоверие, предвзятость, трудиться вдвое больше, чтобы добиться признания. И сама Лора — Гарри познакомил их — оставила приятное, в общем, впечатление. Красивая, интеллигентная, хотя и довольно властная женщина. И она не обязана была влюбляться в Гарри. Но все-таки иногда Клара сильно на нее злилась.

Потому что это сегодня Гарри был оживленным и веселым. А сколько раз он приходил мрачнее тучи, потерянный, тоскующий. Даже рыдал иногда или сколачивал кулаки о скамейку или о дерево, твердил, что ему не хочется жить, обещал что-то сделать с Лорой или тем человеком, которого она любила. И Кларе было очень страшно от своего бессилия, от того, как бесполезно и беспомощно звучали ее слова. Она обнимала его и говорила, что нельзя их трогать, что он потом себе этого не простит, а боль никуда не уйдет, что он очень сильный и сможет вытерпеть. Отчаянно хотелось в это верить.

Она, конечно, знала, что Гарри слишком жизнерадостный и добрый, чтобы действительно... сделать что-то дурное. Но все-таки каждый раз становилось очень страшно. И сейчас было не по себе от того, что может произойти, покуда Клара будет в отъезде.

Но Гарри и тут преподнес ей хорошую новость.

— Я уезжаю на месяц в Розфильд. Может, тряхну стариной... Помнишь, как мы начинали? Когда едва приехали в Корлинг и поступили в Школу искусств, ты на музыкальное отделение, я на актерское. И не было у нас лишнего гроша за душой...

— Снова станешь уличным музыкантом? — Клара улыбнулась, вспоминая, как хорошо было петь и плясать на городских площадях, освещенных солнцем, по-утреннему свежим или по-вечернему усталым. Так же взмывали вверх стаи голубей, рисовали на асфальте дети, летали мыльные пузыри. Один из них она сейчас поймала в ладонь, и он еще несколько секунд переливался, прежде чем лопнуть.

— Да. Пожалуй, иногда полезно вспомнить прошлое, — Гарри улыбнулся немного грустно. Клара загадала, чтобы в Розфильде он встретил хорошую девушку и наконец Лора стала бы для него, как и он для нее, лишь другом и коллегой.

...После занятий с Дейзи Клара купила на ужин овощей и вернулась домой. Андерса не было: у него вчера появился клиент, сегодня он ушел с утра и велел не ждать. Клара вздохнула, представив скучный вечер, позвонила Летти, а после, вдохновленная ее советами, обшарила кухню, нашла немного какао, крошки от печенья и принялась лепить пирожные-картошки.

Дело оказалось совсем несложным, к девяти вечера Андерс уже справился и получил гонорар. Стоило отправиться домой... Нет, стоило купить чего-нибудь, чтобы побаловать себя и Клару, и тогда отправиться домой. Он как раз заметил магазин, который еще работал. Совсем рядом жила Карен, но ведь в такой поздний час ее не могло бы оказаться в магазине, правда?

Ее и не оказалось. Андерс купил сервелат, фрукты и сок. Потом подождал трамвая, но решил, что легче будет добраться пешком. Тем более, вечер стоял очень светлый.

Очень скоро Андерс заметил впереди знакомую женскую фигуру. Сердце сильно кольнуло. После встречи в редакции он какое-то время не думал о Карен, но однажды решил воскресить в памяти странный поход на спектакль. Ее невероятная красота встала перед ним, как живая, он испугался. Но и сладко стало, томительно-сладко, так что видение он отпустил нескоро. А потом его потянуло снова увидеть ее, и после нескольких дней борьбы с собой он все-таки нашел предлог встретиться с ней. Она оставалась отрешенной, то задумчивой, то колючей. И кажется, в ту встречу он разгадал секрет ее красоты: резкие черты и яркие краски были полны тайной, скрывали бунтующую, дикую душу. "Неужели она мне по силам?" — мелькнула тогда мысль, и Андерс даже не смог заставить себя устыдиться. Слишком уж это было заманчиво. Потом, конечно, прошло и стало снова неловко перед Кларой.

И вот теперь Карен шла впереди. Ее черные кудри чуть колыхались, синее матерчатое платье свободными складками падало вниз, заставляя лишь угадывать очертания великолепной фигуры. Ее походка могла быть быстрой, но сейчас она шла неспешно, так что Андерс мог догнать ее, лишь слегка ускорив шаг. Вот она остановилась у огромного куста жасмина, свесившего через забор цветущие ветви. Андрес одним прыжком оказался рядом и схватил ее за плечо.

Вопреки его ожиданиям, она не вскрикнула, только медленно повернулась к нему и загадочно усмехнулась.

— А я уже думала, вы тот самый маньяк.

— Маньяк? — у дивился Андерс.

— Да. Джорджи мне говорила, нашли уже вторую его жертву. И обе задушены.

Андерсу стало сильно не по себе. Надо бы предупредить Клару. И увлечение мгновенно отступило на второй план.

— Так зачем же вы гуляете так поздно? Решили поймать его на живца и сдать в полицию?

Она призадумалась и усмехнулась.

— Боюсь, в одиночку я не справлюсь. Сорвите мне несколько цветков, и давайте немного погуляем.

Андерс подчинился. Один цветок Карен закрепила в волосах, другие нюхала, время от времени роняя на мостовую, а один небрежно отдала Андерсу. Они шли молча некоторое время, потом он снова заговорил: раздражало, что она как будто не замечала его, к тому же в потемках ее низкий голос звучал с необычайной глубиной, его приятно было слушать.

— Я рад, что вы умеете объективно оценивать свои возможности. Из рассказов ваших подруг вы мне казались... немного самонадеянной.

— Клевета, — спокойно улыбнулась она. — В школе я не могла бы сравниться самонадеянностью с Джорджи. А за границей они не видели меня и ничего обо мне не знают.

— И меня это беспокоит.

— Я уже говорила вам, что не сделала ничего дурного.

— Верится в это с трудом.

— Да? А как бы мне следовало вести себя, чтобы вы поверили в мою порядочность?

Андерс едва не остановился. Да, он все же был предвзят к этой женщине, но готов был поклясться, что она скрывает очень многое. Однако с чего он так решил? Как мог он, сыщик с лицензией и почти что врач, опираться на домыслы и так называемую "интуицию"?

— Я вам скажу, в чем дело, — вновь заговорила Карен. — У меня не вызывающая доверие внешность. Мне многие говорили, что я похожа на ведьму. Так что по отношению ко мне можно не искать доказательства, а смело посылать на костер. Так это работало у инквизиторов когда-то, так работает и у вас.

— Бьете на жалость? — пошутил Андерс, только чтобы не признавать ее правоту. — Или намекаете, что вам на самом деле лет шестьсот, не меньше?

Она беззвучно и безрадостно рассмеялась. Нет, она льстила себе сравнением с ведьмой — не блестели яростной радостью ее потухшие синие глаза, и резкая красота не казалась опасной. Разве что так могла бы выглядеть ведьма сломленная, прошедшая застенки и потерявшая магию.

Андерс знал, каково, когда ломают.

— Мистер Ивлинг, — голос Карен зазвучал насмешливо. — Я не разрешала вам дотрагиваться до меня.

Теперь она в самом деле блестела глазами, как ведьма, и улыбалась яркими, точно окровавленными, губами, а Андерс только сейчас понял, что касается ее нагой руки почти у плеча. Белая, как мрамор, кожа была обжигающе-жаркой на ощупь и очень нежной.

И тут он со стыдом понял, что его охватило желание. Карен ушла, продолжая смеяться, не спеша, роняя цветы, а он стоял, прислонившись к холодной стене, и с трудом переводил дыхание. Жалость сменилась ненавистью.

"Сам виноват, идиот. Никогда больше к ней не подходи! Никогда!"

...Дома он оказался уже за полночь. В смутном полусвете фонаря и не гаснущего неба белела разостланная постель. Клара спала, припав щекой к подушке. Пепельные кудряшки закрывали ее лицо, тонкое одеяло съехало до пояса, острые коленки выставлялись наружу. Когда он вошел в комнату, она приподнялась на локте, не открывая глаз.

— На кухне баклажаны и пирожные, — пробормотала Клара и снова упала на подушку.