Овечья гора (гет)

Весь август Биргит была в каком-то оцепенении, вспоминая Франкфурт. Солнце и зелень виноградников потеряли краски, сонная дымка студенческого городка летом больше не расслабляла, а казалась затишьем перед бурей.

Только к сентябрю краски стали понемногу возвращаться. А вместе с ними — яркие сны о Франкфурте, широкие ночные улицы, суматоха под фонарями и первая кровь. Если бы не какой-то парень, вытащивший ее из толпы, она могла бы сейчас быть совсем в другом месте.

Но она все равно не могла простить себе, что бросила Клару одну. Клара так великодушно вызвалась ее сопровождать, хотя и не хотела, по ее словам, быть в сердце революции. Но она пошла, и они потерялись, оказались отрезаны друг от друга толпой. Биргит знала, что сама нашла бы выход из любой ситуации. Насчет Клары она не была так уверена. Та витала в облаках, думала только о своей флейте и творчестве — шитье платьев, самодельных украшениях из керамики, цветочных мотивах в стиле Альфонса Мухи. Кларе повезло, что она выбралась, несмотря ни на что. Биргит уже много раз извинилась перед ней, но внутренне продолжала себя корить. Воистину, мужчинам нечего вмешиваться в женские дела, даже если они думают, что спасают жизни.

А как все началось?

Прошлой зимой Биргит начала писать для “Вайнкеллера” — студенческого журнала, в основном рецензии на концерты. Но этого было мало. Неплохо, решила она, начать обозревать политические события, то, чем горят сами студенты и о чем хотят узнавать. Редактор журнала — музыковед-старшекурсник — аккуратно намекнул, что лучше держать рот на замке. Но, видя настроение Биргит, задумчиво сел в кресло в их крошечной типографии по соседству с библиотекой и принялся жевать карандаш. “Не использовать одобрительный тон, — выдал он, наконец. — Ни в коей мере не критиковать руководство университетов. Писать так, чтобы, если что, можно было сыграть дурачка. И да, ответственность я за твои статейки на себя не возьму”.

И вот летом Биргит уже во Франкфурте — в самой гуще событий. Она надеялась, что сможет вдохновиться на статью. Но после резко передумала вдохновляться — так ничего и не написала. Просто не могла написать. Казалось кощунственным описывать то, что она видела, смаковать события ради собственного журналистского удовлетворения. Как нечистоплотные газетчики, выставляющие на всеобщее обозрение фотографии, не предназначенные для посторонних глаз.

Помимо этого редактор был прав. Следовало быть осторожной. Так что Биргит решила писать лишь то, о чем уже написали в других газетах. Чтобы показать, если что: смотрите, вот источник, я там не была и ничего не знаю.

Начался учебный год. Ректор герр Штайнбах — дирижер, маленький человек с седеющими волосами и орлиным носом — произнес приветственную речь. Каждое его слово, каждый жест были исполнены достоинства. Его беспрекословно слушались, молчали в его присутствии, а стоило ему поднять руку — замирали не только оркестранты в его оркестре, готовые играть по первому знаку. “Он как заклинатель змей, — думала Биргит. — Знай себе, играет на дудке. А если змея перестанет повиноваться, может ее и за горло схватить”.

От Клары она слыхала, что Штайнбах за малейшую ошибку распекает оркестрантов на чем свет стоит, предлагает им идти играть в кабаре и кафешантаны, а о женщинах высказывается однозначно — им все равно путь только в матери или в куртизанки, так что уже сейчас не стоит занимать чужое место. Клара не строила для себя иллюзий, как и другие девушки, что после окончания университета сможет устроиться в большой оркестр — такая работа была строго для мужчин. А у Штайнбаха явно поперек горла стояла старая университетская традиция, предполагавшая рассаживать мужчин и женщин в оркестре на расстоянии друг от друга, но не позволявшая никого выгонять.

После двух недель учебы уже начались первые концерты. Биргит учила новый репертуар — в том числе партию второй дамы для концертной версии “Волшебной флейты”. Теодор очень хотел спеть с ней вместе, и она шутки ради исполнила с ним дуэт Папагены и Папагено. Теодор звучал посредственно в партии баритона, но был так воодушевлен, что Биргит не стала мешать его радости.

На вечернем сборище в октябре — каждый исполнял, кто во что горазд, — Теодор захотел ее с кем-то познакомить. Он повел ее через зал, лавируя между групп студентов, и показал в угол. У окна стояли двое. Один — черноволосый парень с элвисовской прической, второй — человек, смутно ей знакомый. В неприметной рубашке и темных брюках, с птичьи острым носом и аккуратно зачесанными назад пшеничными волосами. Кто он? Точно, юноша с демонстрации, хотя узнать его было довольно сложно.

Он разнился с тем, первым, вариантом, как день и ночь. Тогда он походил на Джорджа или Джона с недавно вышедшего “Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера”, носил длинные волосы, бороду и усы — именно таких на демонстрациях считали наиболее беспокойными, зачинщиками, именно их ловили и забирали в участок. Сейчас он был коротко острижен и чисто выбрит — и все же, Биргит распознала его по бровям, глазам. Потому что она их запомнила.

— Приятель, приятель, — Теодор приблизился к ним вприпрыжку, похлопал того по плечу. — Познакомься, эта прекрасная девушка — Биргит Хольбайн, моя партнерша по дуэтам — и она хороша не только в этом, в общем, имею честь зарекомендовать тебе ее! Биргит, — обернулся он к ней, — это мой новый аккомпаниатор, герр Хайнц Грубе, прошу любить и жаловать. Или вы знакомы?

Хайнц Грубе, не вынимая рук из карманов, с недоумением сощурил глаза.

— Встречались где-то, — заметил он. — Раз уж такое дело, позвольте представить моего друга, Ференца Кааса.

Его черноволосый спутник кивнул и слегка поклонился.

— Хайнц, дружище, не будь грубым, — Теодор доверительно склонился к нему. — Скажи этой прекрасной девушке хоть пару слов. А то она подумает, что ты совсем бука.

— Ладно, — Хайнц бросил взгляд на спутника. — Ференц, поболтай пока с моим другом. А я расспрошу фройляйн Хольбайн о ее жизни.

Проговорил он это — и предыдущую фразу — с ужасающим рейнско-франкским акцентом, исказив каждую гласную и согласную. Биргит точно помнила, что во Франкфурте он общался с ней совершенно нормально. Ну, может, немного жевал слова, но она была не в том состоянии, чтобы обращать на это внимание.

Они вдвоем вышли в коридор.

— Серьезно? — спросила Биргит. — Кстати, хотела уточнить. Ты побрился, чтобы запутать следы — боялся, что за участие в протестах вычислят и исключат? Может, если ты такой пугливый, лучше было вообще не участвовать?

— Побрился потому же, почему ты представилась мне другим именем... Берта. Ты тоже не особо хотела, чтобы тебя нашли.

— Мое право, — Биргит пожала плечами. — Я все еще зла на тебя за то, как ты тогда себя повел.

Хайнц усмехнулся.

— Тогда в этом наши мнения расходятся. Я извинился за грубость, но не могу извиняться за здравый смысл.

— Сначала вы называете это здравым смыслом, потом запрещаете женщине работать и принимать решения.

— По счастью, закон изменился в 58-ом — теперь у нас равноправие, — Хайнц хлопнул по карману, вытащил из него зажигалку. — У женщин есть право работать, пользоваться счетом в банке — одни сплошные права! Работай — не хочу. Выйдешь покурить со мной? Хотя нет, забыл, ты же это не любишь.

— Ты понимаешь, что это не совсем так? Что это равноправие только на бумаге? Что фактически мужчина все равно может запретить женщине что угодно?

— Я не несу ответственности за решения посторонних мне мужчин, Биргит.

Он удалился по коридору — и Биргит, кипя от тихого негодования, в этот момент заметила, что он немного странно ставит правую ногу и от этого словно подпрыгивает при ходьбе. От этой мысли она почувствовала непонятное облегчение — все-таки, она уже смогла найти у этого типа неприятные черты. А значит, сможет и еще.

Хайнц Грубе играл ближе к концу концерта. В зале было чертовски душно, несмотря на раскрытые окна, все дышали, говорили, беспрестанно кричали друг другу “браво”. В общем, на разные лады тратили последний кислород. Биргит уже устала, но ждала, пообещав Теодору послушать его номер.

На сцену выбежал Хайнц. Легко и живо заиграл четвертый экспромт Шуберта, и играл так, будто его руки размышляли между собой, передавая друг другу мимолетные мысли. Биргит почувствовала, что сидит, задержав дыхание, что замерла, не в силах пропустить ни одной ноты. Произведение на неискушенный взгляд певицы казалось совсем простым, но вскоре Биргит поняла, что это не так. Это Хайнц делал его простым. Вторая часть, более драматичная, ясно давала это понять. Он сидел все так же спокойно, пока его руки летали по клавиатуре, и казалось, что он и его рояль находятся на этой планете, да и во всем космосе, совсем одни.

Биргит вспыхнула — то ли от духоты, то ли от… Она не знала. Ей и раньше, бывало, нравились пианисты, но никогда настолько. Ее щеки горели, и ей показалось, что всем вокруг очевидно, о чем она думает. Она ощущала стыд и одновременно недоумение, раздражение на себя саму за то, что совсем себя не знает. Ее тело как будто вибрировало, хотелось стащить с себя жаркую одежду и встать под ледяной душ.

— Нормально играет, да? — она услышала голос Теодора так внезапно, словно рядом повернули ручку радиоприемника. — Ты не думай, он не совсем нелюдимый дикарь, может быть даже приятным, если захочет. А главное — аккомпанирует мне бесплатно. Думаю, и тебе подыграет, если попросишь его как следует. Только, если решит к тебе приставать, сообщи мне, я с ним поговорю.

Биргит медленно к нему повернулась. Вокруг звучали оглушительные аплодисменты.

— А ты кто? — спросила она. — Разве ты ухаживаешь за мной, чтобы с ним о таком говорить?

— Я твой друг, — громко прошептал Теодор ей прямо в ухо. — Друзья заботятся друг о друге. Ну ладно, милая, я побежал на сцену.

Теодор спел свои романсы из цикла “Любовь поэта”, но Биргит, обычно очень любившая Шумана, теперь вообще не могла ничего воспринимать. Чтобы скоротать время, она смотрела на Хайнца за фортепиано, на то, как тот выразительно, но осторожно аккомпанирует, давая возможность Теодору посиять. И при этом пытаясь, со своей стороны, поддерживать с певцом музыкальный диалог. Но Теодор этот диалог поддерживать не желал — он хотел исключительного монолога. Биргит вдруг ясно услышала: в быстрых номерах Теодор постоянно замедлял темп, а в медленных, наоборот, его ускорял. Это было частой проблемой певцов и раньше Биргит не казалось таким уж большим грехом. Но теперь она поняла — заметив это единожды, перестать обращать на это внимание невозможно.

После концерта Теодор присоединился к группе каких-то ребят, увлек туда и Хайнца с Ференцем — Биргит услышала, что группа собирается отпраздновать удачное выступление в пивной. Эти эксклюзивно мужские сборища, где пили, курили и обсуждали “очень важные” дела, каждый раз напоминали ей о черных пиджаках, с которыми ее пытался свести Швальбе, потому все это ей только претило и желания участвовать не вызывало. И все равно ей стало обидно, когда Хайнц Грубе, проходя мимо, удостоил ее только кивком и не сказал ни слова.

“Еще чего, — решила она, возвращаясь в общежитие. — Не хватало начать переживать из-за человека, о котором ничего даже не знаю, кроме того, что он во всем считает себя правым. Нечего о нем и думать”.

И она на время смогла сдержать данное себе обещание. Переключилась на репетиции, работу в газете и посещение женского кружка феминизма — открывшегося в этом году. На собраниях изучали историю, читали о Розе Люксембург и Александре Коллонтай, бурно обсуждали Бетти Фридан и Симону де Бовуар. Было приятно найти в их трудах подтверждение собственных мыслей, проследить, как на протяжении столетий мужчины пытались выдавить женщин из общественной жизни, низводили их до бесплатной рабочей силы. Начиная с Фанни Мендельсон, вынужденной знать свое место, пока ее брат продолжал заниматься музыкой, и кончая послевоенным бумом на глянцево радостных домохозяек, не имевших права даже открыть свой счет. В то время как в соседней ГДР такого вопроса не стояло: женщины — хотя бы номинально — были с мужчинами равны. И в сексуальной жизни, подчеркивали руководительницы кружка, это играет огромную роль, ведь женщина, чувствующая собственное неравенство, всегда останется в пассивной позиции используемого объекта. Наслаждаться близостью в такой ситуации невозможно.

Биргит, вероятно, была еще слишком наивной для подобных разговоров. Выходя с собраний, она замечала, что у нее горят уши, а размышления уходили в таком направлении, за которое и Бетти Фридан, и Симона де Бовуар ее наверняка осудили бы.

Но, с другой стороны, разве неправильно в этом случае присвоить себе субъектность, воспользоваться правом активного — говорить — и выяснить все самой?

Ситуация представилась вечером.

Биргит занималась в кабинете — учила “Жизнь и любовь женщины” Шумана — когда в дверь деликатно постучали. Она от неожиданности дернулась.

— Входите.

Вошел Хайнц Грубе — в тусклом свете одинокой лампы похожий на непрорисованный силуэт. Он был в костюме, с галстуком-бабочкой, засунутым в карман, с портфелем, из которого неряшливо торчали ноты.

— Я хотел попросить прощения, — он кашлянул — но слова в этот раз произносил не искажая. — По правде сказать, я тогда, во Франкфурте, очень испугался за тебя. Боялся, что тебя ударят в толпе или заберут в полицию. Потому и сделал то, что сделал. Хотя это не мое дело. Извини. И я даже прощаю тебя за то, что ты меня тогда отлупила и сама за это не извинилась.

— Так ты хочешь, чтобы я тебя простила или, наоборот, разозлилась еще больше?

Хайнц пожал плечами, кинул портфель в угол. В его взгляде было что-то, заставившее ему поверить. Он больше не насмехался над ней.

— Ладно, — сказала она. — Наверное, ты тоже был прав. Мы не знаем, что могло произойти на той площади. Я учу Шумана. Подыграешь мне?

— Конечно, — он размял ладони, сел за рояль. — Я уже часов шесть сегодня играл, что мне еще один час.

Она не понимала, он говорит это серьезно или издевается. Как там сказал Теодор: “Если попросишь его как следует, он и тебе подыграет?” Может, ей нужно предложить ему что-нибудь взамен?

* * *

Она закончила, закрыла кабинет и они снова вышли на ночную площадь. Это становилось традицией.

— Можно спросить? — начала она.

— Ты уже спрашиваешь.

— Ты же вроде рассказывал мне, что жил в Америке. Видел, как там живут люди. Что ты об этом думаешь? Поддерживаешь то, что женщины сидят дома и драят духовки? Или тебе ближе советские идеалы равноправия?

— Советские? — переспросил Хайнц. — Нет, я не коммунист. С этим к моему другу Ференцу. И не все женщины сидят дома. Кто может, тот работает. Мы об этом уже говорили.

— Да, работают. На низкооплачиваемых работах, постоянно сталкиваясь с сексизмом. И у нас, как ты сам знаешь, все еще нужно разрешение мужа для того, чтобы устроиться на работу. И на учебу иногда тоже. А если муж недоволен тем, что жена слишком мало времени посвящает дому, ее и уволить могут.

— Если ты пытаешься спросить, что я об этом думаю, то я это не поддерживаю.

— А ты, если бы женился, — Биргит ощутила внезапный прилив смелости, — дал бы своей жене разрешение на работу?

— Биргит, — Хайнц вздохнул, отвел глаза и снова принялся делать то, чем любил отвлекать внимание — играть со своей зажигалкой. — Биргит, ты что, замуж за меня хочешь выйти?

— Так ты разрешил бы жене работать?

— Ты мне сначала на мой вопрос ответь.

— Я и вышла бы, если бы знала, что ты будешь уважать меня как женщину, — запальчиво произнесла Биргит.

И замолчала. Ей стало ясно, что только что вырвалось из ее уст. Она уже видела, как Хайнц смеется над ней, как рассказывает о глупости, сказанной ему, всем своим приятелям — Ференцу, Теодору, другим высокомерным студентам в черных костюмах. Она не знала, как теперь посмотреть ему в глаза.

— Биргит, — услышала она. — Послушай, мне вообще стыдно, что я живу в стране, где имею право такое разрешать или запрещать. Но, если ты пожелаешь выйти за меня замуж, я тебе разрешу что угодно.

— Ты смеешься, — с горечью сказала она. Оказалось, что это очень больно, когда над тобой смеется человек, о котором ты столько думала. — Только не рассказывай об этом никому. Если ты со мной хоть как-то считаешься.

Хайнц положил ладонь ей на щеку, пытаясь повернуть ее лицо к себе, и к своему изумлению она поняла, что эта ладонь горячая, как боковина угольной печки, и что она дрожит.

— Биргит, ты меня с ума сводишь, — сказал он, запинаясь. — Сначала ты предлагаешь мне на тебе жениться, потом говоришь, что я смеюсь над тобой, хотя я все это время только и думаю, как сделать так, чтобы ты не считала меня последним идиотом. Я не какой-то плейбой, водящий девушек за нос, я даже не целовался ни разу, а женскую грудь видел только в кино. Ну вот, теперь ты можешь смеяться надо мной.

— Это правда?

— Да.

— Тогда, может… поцелуешь меня?

Хайнц сначала не пошевелился, долго гладил ее щеку неловкой рукой, а после подошел ближе и поцеловал ее губы своими мягкими, теплыми губами. Она ощутила его дыхание на своем лице — неровное и громкое. Как она и думала, от него пахло табаком, но это не показалось ей отвратительным, как она раньше себе представляла. Все в нем теперь было именно таким, как надо. Даже дикая смесь запахов его тела — мыло, одеколон и солоноватый пот — вызвала только желание вдохнуть еще раз.

— Что же нам теперь делать? — прошептала она.

— Честно, — пробормотал Хайнц, — я и сам не знаю. Дай мне подумать. У меня есть квартира, отец мне оставил кое-какие деньги… Я всегда думал, что для меня одного она слишком большая, эта квартира. На нас двоих будет в самый раз. Отец мне и машину оставил, ну, ты знаешь. Можешь на ней тоже ездить… Вот и все, больше у меня ничего нет.

— У меня нет вообще ничего. Есть приемные родители, можешь с ними познакомиться, если хочешь. А так я сирота из приюта.

— Берта Бронн, — вполголоса сказал Хайнц, — это твой сценический псевдоним? Я поспрашивал у знакомых, у них нашлась пластинка с твоей записью. Как тебя отобрали для группы?

— Думаю, церковь просто продала меня за хорошие деньги, — Биргит показала в сторону общежития. — Проводишь меня домой? По пути обо всем поговорим.

* * *

Биргит и Хайнц старались держать свою договоренность в секрете. Теперь, когда он играл для нее, ей особенно хотелось, чтобы их связь видели как чисто профессиональную, чтобы не отпускали лишние комментарии на конкурсах и экзаменах.

Биргит поначалу старалась скрывать это не только от девушек из комнат по соседству, но даже от Клары, жившей от нее на расстоянии в буквальном смысле двух метров. На той же неделе Клара выглянула из окна, взглянула там на что-то и со смехом бросила Биргит:

— Там внизу еще один. Смотрит на наши окна — даже подал мне какой-то знак. Хочет, наверное, чтобы я тебя позвала. Сказать ему, как Теодору Раппу, что ты спишь, будешь спать еще до следующего года, как спящая красавица, и никогда не выйдешь?

— Подожди, — Биргит подбежала к окну — наверное, даже слишком быстро — и увидела внизу Хайнца Грубе. — Нет, этому ничего говорить не надо.

С бьющимся сердцем и кровью, прилившей к щекам, Биргит выглянула на залитую солнцем улицу. Ноябрь в этом году был теплым, студенты пользовались тем, что было воскресенье, сновали по осеннему, расцвеченному в красные и желтые цвета кампусу, курили, сбившись в группки, громко смеялись.

Хайнц стоял рядом со стеной женского общежития и смотрел вверх. Увидев Биргит, улыбнулся и поднял ладонь. Хотя рядом с ним была и скамейка, и фонарь, он ни на что не опирался и никуда не приседал, просто стоял прямо, совершенно не пытаясь замаскировать истинную причину своего ожидания воскресной праздностью.

Биргит спустилась к нему, показала жестом в сторону — прочь от любопытных глаз. И уже там, под защитой деревьев, Хайнц осторожно ее поцеловал. Это была их третья встреча после разговора, в котором они все прояснили, и прошла с тех пор одна неделя.

— У тебя будет сегодня время? — спросил Хайнц. — Прости, что спонтанно. Можем куда-нибудь сходить.

— Куда?

— В “Кайзерс”. И в клуб потом можно. В “Бохо”. Если захочешь.

— Хайнц, в “Кайзерс” не надо, это очень дорого.

Биргит там не бывала — как и почти нигде в Кирхентале, но, когда прогуливалась в городе, много раз видела это место. Отель и прилагающийся к нему ресторан — со всем тем, что обычно в них было. Официантами, делающими вид, что они французы (но, может, они и были французами), вином, которое те как-то особо причудливо наливали, вышитым названием отеля на салфетках, шеф-поваром, одетым в их особую униформу, иногда выходящим в зал, чтобы можно было передать ему свою благодарность.

Биргит знала такие места по своему прошлому — Ругер Швальбе чувствовал себя в них как рыба в воде, в каждом городе искал подобное заведение — чем вычурнее, тем лучше. Но у Швальбе денег было больше, чем он мог бы потратить за всю жизнь, а студента такой ужин мог оставить и без последней копейки.

— Биргит, — сказал Хайнц в ответ на ее слова. — Пожалуйста, не думай об этом. Если у меня закончатся деньги, я их заработаю.

— Ладно. Хорошо. Во сколько?

— В шесть. А пока я пойду дальше заниматься. И сделаю кое-какие дела. Если тебе понадоблюсь, буду в моцартовском корпусе.

Они договорились встретиться на парковке. Биргит опасалась, что, если Хайнц снова придет под ее окна, пойдут слухи. В комнате Клара начала задавать ей вопросы и шутить, и хотя она делала это мягко, беззлобно, довольно аккуратно, все равно довела этим Биргит до крайнего смущения. Их услышали и девушки из соседней комнаты. Одна из них — никогда не выбирающая выражений — встала, опершись на дверную раму и скрестив руки, без обиняков сказала:

— Ты понимаешь, что, если он пригласил тебя в “Кайзерс”, то потом позовет и к себе домой? У тебя такое лицо, как будто тебе это все невдомек. Ну, ты же вроде из монастыря, разве нет? Так вот, Биргит, если хорошие мальчики платят за хороших девочек, они от них обычно чего-то хотят. За кофе — может, и только поцелуй, за обед в забегаловке — ждут, что ты им грудь покажешь, а за “Кайзерс” придется поделиться вообще всем, что есть.

— Знаешь что, Матильда, — обратилась к ней Клара, — иди-ка ты отсюда.

Она встала и захлопнула перед ее носом дверь.

Биргит от этого всего почувствовала себя стесненно. Она, конечно, не родилась вчера, но могла действительно не понимать подобных вещей. Что от нее ожидалось, чего нет? Что было принято, что она должна была приветствовать, а что — порицать? И дело было даже не в том, что ей нравился Хайнц Грубе, что она, может быть, и вовсе не против была поделиться с ним всем, что у нее было. Но если первое, что он сделает — даст ей в долг и тут же потребует его вернуть — этим он лишил бы себя всего, что ей в нем так нравилось.

Потому к ее радостному ожиданию вечера примешалось тяжелое чувство. Она притихла, отвлекла себя на время домашними заданиями, сходила в университет поучить партии. Даже проверила по журналу на вахте, где занимался Хайнц, и прошла мимо его кабинета. Он играл Бетховена — она не узнала, что именно. От звуков этой музыки у нее засосало под ложечкой — от смеси предвкушения, неуверенности в себе, в нем, в будущем, от чувств, которые она еще не знала и не понимала.

Она даже спросила себя, стоит ли ей вообще наряжаться для вечера — может, если она придет, одетая как обычно, с неаккуратно убранными в пучок волосами, Хайнц поймет, что она не из тех, с кем можно обращаться так, как, очевидно, привычно обращались с женщинами мужчины. Поймет, что ей неважно, сколько он за нее заплатит, что ей вообще не нужны его деньги, что она может заплатить за себя и сама. И все же, она подумала — это было уже не то же самое, как противостоять посторонним мужчинам в номере отеля. Этому человеку она согласилась стать женой — причем за один разговор. Она, наверное, была ему что-то должна.

Должна, как минимум, играть свою роль и выглядеть прилично. Потому Биргит все же постаралась привести себя в порядок — надела свое лучшее выходное платье, с тщанием причесалась, накрасилась — постаравшись при этом не сделать себя вызывающей — такой, какой ее делали раньше для фотографий на обложки пластинок.

Она шла к парковке, на ходу застегивая пальто — вечером резко похолодало. Она немного злилась на себя за то, что у нее так стучит от волнениях в ушах, что ее сердце выпрыгивает из груди. За то, что сама хочет близости, которой еще днем боялась.

Хайнц ждал ее у своей машины — и она быстро поняла, что и себя, и машину он успел вычистить до скрипа. На нем была свежая рубашка, машина изнутри пахла чуть ли не хлоркой, но быстро заполнилась его запахом — сигаретами и одеколоном. Хайнц вел молчаливо, сосредоточенно, и только пальцы его временами нервно барабанили по рулю. В старом городе он поинтересовался:

— Хочешь прогуляться немного? Тут пять минут пешком. Погода, вроде, нормальная.

Она согласилась и они прошлись. Биргит было неспокойно. Она все думала, как спросить: стоит ли ей ждать, что он позовет ее к себе? А что она сделала бы, если бы позвал? Забрала бы свое согласие на брак назад, ушла бы? Или, наоборот, согласилась? Эти мысли мутили ее голову. Хайнц улыбнулся ей уголком губ, предложил ладонь — и она приняла ее, взяла его за руку. Тут ей стало ясно, что его самого трясет, что он весь холодный от волнения. Она спросила:

— О чем ты думаешь?

А он сказал:

— Думаю о том, что ты, наверное, считаешь меня дураком. Особенно после того, как я повел себя тогда перед концертом. Наговорил тебе разного, нагрубил.

Она не считала его дураком. Наоборот, ей казалось, никто не был меньше похож на дурака, чем он. Прогулка совсем не успокоила ни ее, ни его нервов.

За столиком, куда их усадили — в зале для некурящих — Хайнц несколько раз пролистал меню и как будто вообще не мог воспринять, что читает, заказал что-то первое попавшееся и вино — предварительно спросив у Биргит, будет ли она пить. А ей и правда захотелось выпить — чтобы немного успокоиться. Она попыталась ненавязчиво узнать мнение Хайнца, что ей следует заказать — в тщетной попытке сэкономить ему деньги и чтобы, может быть, он не решил, что потратил на нее слишком много. Но он даже не понял ее вопроса — нахмурил брови, поморгал и переспросил:

— Что заказать? Что хочешь, конечно. Или ты спрашиваешь, что названия означают? Ну тут ты, наверное, разбираешься лучше меня. Я второй раз в жизни в таком месте. Первый раз был с моим педагогом по случаю окончания школы. Так что я тут не знаток. Но попробую помочь, если надо.

Если Биргит и думала, что он мог обмануть ее, говоря, что раньше никогда не целовал женщин и не был с ними, то тут поняла, что он говорил правду. Он едва держал свое тело под контролем, успел за время ужина поперекладывать и салфетки, и спичечный коробок, и зажигалку, попереставлять подсвечник со свечой и вазу с цветами. И все же, в том, как он говорил, как пытался себя вести, была какая-то выверенность, неторопливость, даже объекты он передвигал с места на место задумчиво, математически точно, обстоятельно. Может быть, если бы он не был весь в холодном поту, то был бы вполне галантным кавалером.

— Что, — спросила Биргит с улыбкой, не удержавшись, — неужели это сложнее, чем выступать на концертах?

Хайнц усмехнулся — одновременно и нервно, и нежно.

— Ты уж прости меня за это. Сам не знаю, что на меня нашло. Но это вроде как особый день, понимаешь? Мое первое в жизни свидание. И сразу — с моей будущей женой, — его голос потеплел, стал спокойнее. — Так что, видишь, есть из-за чего переживать. Скажи, тебе тут нравится, может, надо тебе что-то, может, чего хочется, а может, холодно?

Биргит покачала головой. Ей все нравилось.

— А тебе чего хочется? — спросила она неожиданно для себя самой прямо. Но такое случалось с ней в последнее время. — Хочешь со мной переспать?

Хайнц от ее слов поперхнулся вином. Он поставил бокал на стол и смотрел на нее, подняв брови, пока его лицо расцветало красными пятнами.

— Биргит, — сказал он негромко, — конечно, я хочу с тобой переспать. А кто бы на моем месте не хотел? Я только об этом и думаю.

Тогда ее изумил его ответ, но вскоре она привыкла, что он отвечал на ее вопросы честно. Впрочем, без вульгарности.

— Ты потому привел меня в ресторан?

Он задумался после этих слов, покрутил в пальцах вилку, положил ее — снова взял и снова положил.

— Не вижу взаимосвязи. Может быть, я сегодня просто поглупел от близости к тебе, потому и не понимаю, о чем ты. В конце концов, мой мозг сейчас плохо снабжается кровью. Я весь какой-то расхлябанный стал, меня и педагог ругает… Ладно, что это я. Я привел тебя в ресторан, потому что хочу ухаживать за тобой. Делать то, что тебя порадует, показать, что я не какой-то пустомеля. Я, может, неопытный, но прекрасно понимаю, что важно в таких вопросах. Если тебе понравится, если будет со мной приятно — я тебя еще много куда хочу позвать. Озвучу тебе потом свои идеи. Чтобы не все сразу вываливать.

— Приятно? — переспросила Биргит, зная, что лучше замолчать, но что-то внутри нее так и побуждало его дразнить. Потому что она хотела видеть его реакцию. — Ты имеешь в виду, когда ты увидишь, что тебе со мной приятно, ты пригласишь меня еще куда-то? Вернешь мне долг?

Тут его лицо так изменилось, что ей самой стало жарко от стыда.

— Ох, Биргит, — пробормотал он, допивая залпом из своего бокала. — Это то, что ты обо мне думаешь? Я произвел на тебя такое впечатление? Думаешь, если я в своей жизни кроме фортепиано ничего и не касался, то я из дикого леса? Только и жду, чтобы начать себя удовлетворять? Потому и жениться решил? Нет, меня не так воспитывали. То есть я себя не так воспитал. Но прости, если тебе так показалось.

— Нет, это ты меня прости, что тебе это сказала.

Ей после этого уже кусок в горло не лез. Этот был самый первый момент, когда она, почувствовав укол совести за то, что причинила ему боль, впервые призналась сама себе — она была в него абсолютно и бесповоротно влюблена.

Хайнц взял ее ладонь, положил поверх своей и принялся медленно гладить свободной ладонью — неторопливо, обстоятельно, разглаживая каждую морщинку на коже, каждое несовершенство, каждую едва заметную впадинку.

— Да ты знаешь, тебе и просить не нужно. Я тебя и так сразу простил. И за все прощу, что бы ни случилось.

— Вот так просто?

— А что, в браке можно по-другому? Человеку прощаешь, если его любишь.

— Но пока еще рано говорить о любви. Такое нельзя знать заранее. Думаю, невозможно любить кого-то по-настоящему, с кем не прожил вместе долгое время.

— Ну, Биргит. Может ты и права. Наверное, права. Но, ты пойми, любовь — она ведь в любой момент есть. Просто это разная любовь. Young love. Это то, что у меня к тебе. А у тех, кто долго вместе — уже другая любовь. Но всему свое время. Я знаю, что у меня есть к тебе чувство. И потом будет, уже иное. Изменившееся. Хотя об этом не говорят… Может, я смущаю тебя. Прости. Просто, раз уж начал — пока ты со мной, я тебя всегда любить буду. Буду любить, потому что хочу любить.

— Разве это так работает? Любить, потому что хочешь любить?

— Да, — кивнул он. — У меня это так и работает.

— А если человек тебе больно сделает? Все равно любить будешь?

— Может, в этом и есть тягость любви, — произнес он задумчиво. — Что так оно часто и происходит. Что, если тебе больно делают, все равно остаешься верен своему слову, вкладываешь себя всего. Любишь, пока есть силы. А ты что же, хочешь сделать мне больно? Играть со мной хочешь? Мне кажется, ты не из таких.

— Нет, я не хочу делать тебе больно.

— Хорошо. Тогда у нас все получится.

Ей тогда и правда подумалось — у них все получится. Хайнц заметил каким-то образом, что разговор ее обеспокоил, что еда остывает у нее на тарелке, и начал говорить о другом — о менее значимом — сумел ее развеселить, облегчить ее настроение, а когда увидел, что она слегка опьянела — и это от двух-то бокалов, — оставил бутылку в сторону и попытался привлечь внимание Биргит к еде. Он сделал это очень неловко, явно всеми силами избегая того, чтобы давать советы, и эта его неловкость была заметна — отчего она рассмеялась. Она ощутила волчий голод, съела все, что было у нее на тарелке, заказала что-то еще — и о Ругере Швальбе и его ресторанах уже не вспоминала.

— Слушай, — спросила Биргит немного пьяно. — Я все же не понимаю, что мы будем делать после. Ты предложил пойти в “Бохо”. Это там, где играют рок-н-ролл? Ладно, давай. А дальше — неужели ничего не захочешь? Просто отвезешь меня обратно в общежитие?

Она так странно, наверное, говорила, что Хайнц только улыбнулся.

— У тебя точно будут силы еще и на клуб сегодня? Там толпы народу, накурено, шумно. Но можно сходить — потанцуем, послушаем “Битлз”. Что до остального — чего бы мне ни хотелось, единственное место, куда ты сегодня поедешь — это к себе домой.

— Почему? — спросила она даже как-то обиженно.

— Почему? — он чуть наклонился вперед, погладил ее висок, ответил серьезно: — Биргит, очень просто. Пока мы не женаты — я тебе по документам никто. Если ты забеременеешь от меня вот так, вне брака, я тебя никак не смогу защитить от всего, что может вылиться на женщину в подобной ситуации. Я тебя никогда не поставлю в такое положение. Просто не могу. И потом, тебе сейчас вообще нельзя беременеть, пока ты только начала учиться. Нельзя, понимаешь?

— Но другие же это как-то делают. И не беременеют. Значит, все возможно.

— Наудачу делают, — он заплатил, помог ей одеться и, когда они вышли на холодную улицу, наконец закурил. — Рискуют. Да, конечно, многие так и делают. Да и не только в этом дело.

— А в чем тогда?

— Ну, — он подумал, — мне слов пока не хватает, чтобы это объяснить. Может, это и мальчишеское что-то. Из рыцарских романов. Да и потом, зачем торопиться? Нам надо узнать друг друга получше сначала.

Биргит завороженно смотрела, как он держит в пальцах сигарету, как глубоко затягивается и медленно выдыхает. Смотрела на его губы — и в очередной раз, когда он выдыхал, приблизилась к нему так быстро, что, хоть он и пытался этого не делать, ему пришлось выпустить дым ей прямо в лицо.

— Биргит, у тебя так все волосы пропахнут.

— Они в клубе и так пропахнут. А я, может, хочу, чтобы они твоим дымом пропахли.

— А как же: “Я никогда не буду встречаться с мужчиной, который курит”?

Она пожала плечами:

— Передумала.

Тогда Хайнц рассмеялся и сказал уже прямо:

— Мне кажется, на тебя вино сильно подействовало. Может, ты говоришь то, что и вовсе не думаешь.

— Наоборот, я говорю именно то, что думаю.

Не дав ему сделать очередную затяжку, она поцеловала его. Он этого не ожидал, растерянно вздохнул ей в губы, но тут же ответил, взял за затылок и не торопясь поцеловал. Это длилось, как показалось Биргит, очень долго — но закончилось все равно слишком быстро. Поразительно, подумала она, как может подействовать на человека одно-единственное простое действие. В голове у нее шумело, ноги почти не держали, а это гипнотическое, размеренное движение — трение языка о язык — как будто предвосхищало то, что произойдет и с другими частями их тел. Ей хотелось сказать Хайнцу что-нибудь откровенное, что-нибудь, что поразит своей прямотой и ее саму, отчего она раскраснеется, будет стыдиться потом смотреть ему в глаза при свете дня. Что-то вроде: “Посмотри, что ты со мной делаешь, хочешь проверить? Я позволю тебе, только протяни руку”. Но она сумела промолчать.

Они проехали до клуба — к улице, еще считавшейся центральной, но уже показавшейся Биргит какой-то заштатной, грязной, подозрительной, с шастающими туда-сюда фигурами — наркоторговцами и проститутками. Она думала, такое бывает только в больших городах, в каком-нибудь Гамбурге, или того пуще — в Нью-Йорке. Про Америку вообще всегда ходила и самая манящая, и самая дурная молва. Хайнц поискал безопасное место для парковки — подальше от всего этого и под фонарями.

“Бохо” был под землей — и поглотил их, как черная, гулкая и гудящая подобно улью пещера. Наверное, его построили по примеру ливерпульского “Каверн”. И играли тут, действительно, “Битлз” — очень неплохо, но качество было почти невозможно расслышать за многократно усиленными басами и человеческим шумом. Все стояли друг у друга на головах, пахло сигаретами, пивом, только ленивый не дергался всем телом, толкая людей вокруг. Хайнц крепко прижал к себе Биргит и не отпускал, и потом, когда они и правда вошли в общий ритм, подвигались под “Ей было всего семнадцать” и “Я хочу держать тебя за руку” — он все продолжал следить за ней глазами. Хайнц вполне себе получал удовольствие от происходящего и подпевал всем песням — что Биргит изумило — да и сама она вспомнила свои годы у Хольбайнов и деревенские клубы.

Они попрощались на территории университета. Оба были совершенно не в том состоянии, в котором встретились — о себе Биргит даже боялась думать, а у Хайнца его уложенные в начале вечера волосы встали торчком, рубашка была такой смятой и мокрой, точно он отработал в ней смену грузчиком. Его воротник и щека были запачканы пудрой и красной помадой.

— Извини за это, — смущенно произнесла Биргит, указав на рубашку. — Могу постирать, если хочешь.

— Да ты что, — он махнул рукой, — я сам постираю. А может, и не постираю, на память оставлю. Не понимаешь разве — мне это видеть, наоборот, приятно.

Он подарил ей небольшой букет — который, как оказалось, лежал среди других его вещей на заднем сиденье. При этом снова весь покраснел, говорил запинаясь.

— Я не знал, захочешь ли ты такое и понравится ли тебе… Может, ты вообще считаешь, что это несовременно или слащаво. Или, может, не захочешь, чтобы у тебя их заметили и что-то заподозрили, начали над тобой смеяться. Пустили слухи, что ты спишь со своим аккомпаниатором. Ну, я все это знаю. Но, надеюсь, этого не произойдет. Я просто хотел подарить тебе цветы. Так что, если тебя это не оскорбит, я буду рад, если…

Она увидела, что он снова начинает заговариваться. Взяла букет, поцеловала Хайнца в губы, погладила по коротко стриженному затылку. Хайнц растерянно замолчал.

— Не волнуйся, — сказала она, — я пронесу его под пальто. Никто не заметит.

Сейчас Биргит окончательно протрезвела — и была очень благодарна, что Хайнц не воспользовался ей, пока она несла какую-то ерунду часом ранее. Хотя он, наверное, даже не знал, как это — кем-то воспользоваться.

Хотя Хайнца и могли увидеть, он все равно прошел с ней до дверей общежития, проследил, как она вошла внутрь. Отправил ей на прощание воздушный поцелуй.

Его цветы стояли долго и каждую минуту напоминали о нем. Потом он принес ей новые — и еще, и еще. Он любил дарить ей что-то, и это были не обязательно большие вещи, широкие жесты или грандиозные букеты. Часто это были совсем незначительные мелочи — те, о которых она мимолетом упоминала. Однажды, например, она сказала, что соскучилась по макрели в масле — и он принес ей эту макрель, проник как-то в женское общежитие, открыл их незапертую дверь в комнату и оставил у порога консервы — с хлебом, потому что, конечно, консервы следовало есть с хлебом. Приложил записку: “Пять хлебов, две рыбы и один поцелуй. Умножь все в пять тысяч раз. Х.”

Биргит быстро оценила это, и ей захотелось отвечать ему тем же. Она не знала, что ему дарить, ведь у него как будто все было. Спросив, добиться ответа тоже было невозможно, потому что Хайнц просто сказал: “Мне уже достаточно того, что ты рядом. Это и есть мой подарок”. Это звучало как то, что дедушки с бабушками могли сказать внуку перед тем, как начать нахваливать его неумелые поделки. Хотя что Биргит вообще знала о дедушках с бабушками, о внуках и о семье.

Потому она сама пару раз пригласила его в кино или музей. Приносила ему в кабинет, где он занимался, бутерброды. Варила для него кофе. Даже дарила ему цветы — он их засовывал в петлицу на лацкане или во внутренний карман пиджака. Ее очередную розу — небольшую, ярко-алую — он слишком сильно сжал в ладони и шипы поранили ему пальцы.

— Значит, так и надо, — сказал он. — Раз порезался твоей розой — так и надо.

Он убрал ее под пиджак, сказал — пусть находится ближе к сердцу.

* * *

Биргит было двадцать один, ему — двадцать два, так что разрешение родителей на брак им уже не было нужно. Хайнц устроился на официальную работу, боясь, что у него возникнут проблемы с документами в ЗАГСе. В целом Биргит видела его не так часто, как ей хотелось бы. В полутемных кабинетах после ночных репетиций, незадолго до закрытия здания в полночь, когда комендант уже начинал стучать в двери, они целовались, пока им не переставало хватать дыхания, но Хайнц никогда не распускал руки, хотя Биргит ему не запрещала. Ей все казалось, что ему нравилось ждать, мечтать о чем-то. Может, хоть ей хотелось этого и самой, она все равно еще не понимала, о чем именно он мечтает. Он словно хотел продлить момент невинности — тот, что скоро промелькнет и исчезнет.

Собрав все нужные документы, они сходили в местную ратушу и записались на конец февраля. Биргит удивило, что из них двоих особо тщательно проверялся Хайнц, а с нее почти ничего не требовалось — словно она была собачкой в сумке, прилагавшейся к человеку.

В остальном — помимо романтики — в их жизни было больше обыкновенных, повседневных вопросов, которые следовало решить.

Хайнц пригласил Биргит к себе, чтобы она могла осмотреть квартиру и решить, в какой комнате хочет жить, что из мебели стоит купить, а что продать, и стоит ли делать перестановку. В боковой комнатке — почти кладовке — ночевал в детстве Хайнц. В гостиной когда-то спали его родители, а теперь жил сам Хайнц. В третьей комнате располагался отцовский кабинет, но все три — не считая части гостиной — были под завязку забиты хламом. Впрочем, этот хлам мог быть местами очень ценным — в углу стояли клавесин и маленький рояль, чуть подальше — арфа, тут и там — чехлы с оркестровыми инструментами, где совсем ширпотребом, а где по виду чуть ли не барочными. И все это было окружено книгами, нотами, рассыпавшимися в руках тетрадками.

— У меня не хватало духу это разобрать, — смущенно объяснил Хайнц. — Это все от отца, он любил коллекционировать. Но я сам понимаю, что пора этим заняться. Конец старого, начало нового. Он был бы рад, что я тут освоился.

— Можно помочь тебе разобрать бумаги?

— Да, конечно. Только они все в пыли.

Так она начала сортировать вместе с ним громоздившиеся от стены до стены стопки. Учебники — налево, ноты — в центр, личные записи — направо. Хайнц просматривал их и решал, что стоит оставить себе, а что можно отвезти в библиотеку.

Заметив, что Биргит зачастила, соседка снизу пустила слухи, что “студент водит к себе девушек”, что пора привлечь его к ответственности за блуд, и даже однажды преградила им путь со шваброй в руке.

— Фрау Юнг, примите, пожалуйста, к сведению, что это моя невеста и она будет теперь часто сюда приходить, — Хайнц отодвинул ее в сторону, даже не замедлив шаг. — Попрошу вас ее уважать, как вы уважали моего отца.

Биргит, потупившись, прошла следом. Соседка сзади начала рассыпаться в поздравлениях, и Хайнц крикнул ей, свесившись со второго этажа:

— Благодарю, до свидания, хорошего дня.

— Всегда хотелось дать отповедь этой старой ведьме, — признался он, закрыв за ними входную дверь. — Она еще, помнится, что-то моей матери говорила, а ведь это уже сколько лет назад было.

* * *

Хайнц показал ей фотографии родителей, немного грустно отметив, что теперь делит с отцом одну альма-матер. Биргит долго рассматривала эти давно стертые временем лица, особенно его нарядную, в белой фате и платье мать на свадебном снимке. Ее поразило, что тут — как и на всех других фотографиях — у нее был почти несчастный, просительный взгляд, как будто она боялась будущего, которого добивалась сама.

— Нет, она, вроде, не была несчастна, — ответил на это Хайнц. — На первых порах, по крайней мере. И тут уже присутствую я.

Он указал на материнскую фигуру в белом.

— Отцу дали увольнение, чтобы он мог на ней жениться. Видишь, он в военной форме. Тогда такие дела очень быстро решались. Платье они, наверняка, с большим трудом где-то раздобыли — смогли одолжить или взять напрокат. Хотя времена какие были тяжелые. Но, зная мою мать, она бы только в таком платье и согласилась произнести “да”.

Биргит завидовала Хайнцу, что у него есть своя семейная история. Она ведь не знала ни отца, ни матери, а может быть, у них тоже была любовь, может, из этой любви они и решились оставить ее у дверей монастыря.

Хайнц взял ее за руку. Нахмурившись, осмотрел ее лицо и поцеловал во влажную щеку.

— У нас будет своя семья, — сказал он. — Которую мы сами построим. Давай научимся на ошибках родителей и сделаем лучше.

* * *

Хайнц познакомился со стариками Хольбайнами. За обеденным столом его долго допытывали вопросами о житье-бытье — о возрасте, работе и о том, где они познакомились (“на лекции про Бетховена и французскую революцию”). Но вечером, когда отец предложил Хайнцу присесть у камина и выпить с ним стаканчик, Биргит услышала из-за двери, как Хольбайн задает вопрос: “И зачем такая спешка? Мне приходит в голову только одна причина. Разве ты не понимаешь, что этим ты ей закрыл все двери в карьеру? Можешь не отвечать, я твоего брата знаю — сам таким был. А деньги у тебя откуда? Ты же студент. Будете жить впроголодь, пока не выпустишься. Или ты такой гениальный музыкант, что тебе закон не писан?”

Биргит взглянула в щелку между дверей. Ей стало стыдно от этого назидания, даже не ей предназначавшегося. Хайнц сидел, опустив голову, над стаканом со шнапсом. Хольбайн стукнул его по затылку, проходя мимо за бутылкой, и тяжело опустился в кресло.

— Если нужно, я дам вам деньги, — сказал Хольбайн после паузы. — Не будет моя дочь голодать, и внуки не будут.

И тут Хайнц сел прямее, расправил плечи.

— Биргит никогда и не будет голодать, герр Хольбайн. Вы уж поверьте.

Матушка Хольбайн позвала Биргит к себе.

— Ну что, лапонька, вот ты и выходишь замуж, — она протянула ей морщинистые, с худыми пальцами и широкими костяшками ладони. — Сыновья у меня погибли, а дочерей не родилось, так что ты получишь от меня все, что я сшила. Это будет твое приданое. Я знаю, вы, молодежь, уже живете иначе, что вам все эти стариковские причуды. Но ты возьми уж это себе на память. Отдашь потом своим дочкам. Здесь, — она открыла сундук и начала вынимать одно за другим вышитые покрывала, — крестильные одеяла моих детей, скатерть, полотенца. Салфетки, серебряные приборы. И вот, смотри, — она с трудом сняла с пальца одно из колец, — оно у нас всегда передавалось от женщины к женщине. Оно твое.

Она по очереди показала Биргит все, о чем говорила, объяснила значение вышитого узора. Придержала Биргит за руку, надевая на ее палец кольцо, и в этот момент расплакалась, принялась вытирать лицо платком. У Биргит самой комок подступил в горлу, когда она посмотрела в понимающие глаза матушки Хольбайн.

— Раньше еще у нас как было — всякие обряды, о которых все меньше вспоминают. Приданое жених перевозил к себе в повозке, встречался по пути с людьми, выпивал шнапс. А на двери невесты висел венок. Все женщины ночью собиралась в ее доме, готовились, делились советами для новобрачных. А теперь вы, молодые, все знаете. Вам палец в рот не клади, лишнего не скажи, — она засмеялась. — Все себе на уме. А вот мое кружево. Ты знаешь, как долго его вязать, так что оно очень дорогое. Смотри, не выбрасывай. А еще — уж не знаю, надо ли тебе — у меня тут есть кое-какие рецепты. Сладкие и мясные пироги, рождественская утка, клецки… Как говорят, “любовь приходит через желудок”. Приготовишь мужу — он с тобой и поласковее будет.

Биргит только крепко ее обняла, вытирая собственные слезы.

Вечером она не нашла Хайнца в доме. Старик Хольбайн сидел у камина с трубкой в зубах, протянув ноги в сторону тлеющих углей.

— Тебе налить еще шнапса? — спросила Биргит, садясь рядом.

— Биргит, глупая ты девочка. И во что ты ввязалась.

— Я не беременна, папа.

— Если и нет, то скоро будешь, — Хольбайн покачал головой. — Как мне тебя от этого уберечь?

— А где Хайнц? — Биргит вдруг осенило. — Ты, что ли, прогнал его?

— Если бы и прогнал, то туда ему и дорога, — пробурчал он. — Но нет, он должен сейчас курятник чистить.

Биргит ночевала в своей старой спальне, а Хайнцу постелили на полу в гостиной. Уже около полуночи он закончил свои дела, стоял на улице у колодца и молча поливал себя из ковша, отмываясь от грязи. Биргит взглянула на него через окно — уже начались заморозки, а он был раздет по пояс и мылся в холодной воде. Это был первый раз, когда Биргит увидела его почти обнаженным — вот так, ночью, в ярком свете луны, и не было в этом зрелище ничего от лощеных пин-ап открыток с улыбчивыми полуголыми моряками, только безумная, будоражащая темнота, время суток, когда мистические создания приходят на землю, когда Христос молился в Гефсиманском саду. Биргит знала, что сейчас, если бы Хайнц вошел к ней в спальню, она заставила бы его лечь с ней в постель.

Потому, чтобы не допустить этого, она вышла полностью одетая на порог комнаты, прикрыв за собой дверь. Хайнц нашел ее там, с любопытством взглянул на то, как она стоит, запахнувшись в кардиган и скрестив руки поверх груди.

— Мне нравится твой отец, — сказал он. — Приятный и рассудительный человек. Уверен, и я ему тоже понравился. А еще от меня, кажется, до сих пор пахнет куриным пометом.

* * *

Оркестр и хор репетировали “Рождественскую ораторию” Баха. Начался рождественский сезон — с его радостным звуком деревянных духовых, колядками, сен-сансовским французским сладкоречием, похожим на блестящую открытку, с генделевским бравурным “Мессией”. Но все, конечно, испытывали особый трепет перед Бахом, перед его тонко выверенной, звонкой полифонией, вызывающей у слушателей мгновенный отклик — да, это то, что они слышали на Рождество еще в детстве.

Все репетиции проводили ассистенты дирижера — то есть другие студенты. Только под конец пришел сам Ральф Штайнбах и сразу принялся дотошно критиковать каждую мелочь. Теодор, певший в первой кантате партию евангелиста, звучал заметно хуже обычного — он почти отпрыгнул в сторону, когда Штайнбах на него рявкнул: “Герр Рапп, вы хотите, чтобы вас заменили?”. Биргит, которой досталась ария “О, люди Сиона” и речитатив перед ней, увидела, как Теодор, вжав голову в плечи, с убитым выражением лица возвращается к своему стулу.

Биргит Штайнбах полностью проигнорировал, что считалось с его стороны знаком расположения, и она облегченно выдохнула.

Дальше досталось хористам.

— Что вы все ноете, — крикнул Штайнбах, прервав оркестр. — “Ах, младенец Иисус, сотвори себе колыбель! В центре сердца моего, чтобы я помнил о тебе”. Это колыбельная, чтоб вы все в ад провалились, а вы все мямлите и едва произносите согласные, как будто немецкий вам не родной. Вы еще танцевать начните, как черные в церквях, превратим Баха в вертеп разбойников! Да от такого Иисус у вас не уснет, а повесится. Еще раз!

— У него одна и та же шарманка каждый год, — в перерыве шепнул Биргит солист-бас. — Приходит всегда только под конец, да и с оркестром своим возиться не любит, скидывает все на студентов, а потом все разносит. Мало согласных, много согласных, скрипачки фальшивят, слепошарые не следят за рукой, то вопим, то голосим, то гундосим. А однажды ударил парнишку из хора, перепутавшего такты. Но все, кто его лично не знает, его любят, недаром билеты на его концерты нарасхват.

— Но оркестр в итоге, конечно, звучит очень хорошо, — осторожно ответила Биргит.

Теодор, стоя в углу коридора, перелистывал ноты, бормотал себе под нос тексты речитативов и, когда Биргит подошла его поддержать, отвернулся, вытирая рукой глаза.

— Какое я ничтожество, — тихо заметил он. — Почему, почему я никогда не могу спеть лучше?

— Ты поешь очень хорошо, Теодор, — Биргит стало его жаль. — Просто этот человек обращается со всеми по-скотски. Ты не заслужил этого. Никто не заслужил.

— Но ты не понимаешь, он прав. Он перфекционист, хочет сделать все идеально. Если бы он был не прав, его бы так не уважали. Не приглашали бы его на гастроли — во Франкфуртскую оперу, в западный Берлин, даже в Байройт. Там его вообще очень любят. А я… а что я.

— Теодор, ну ты пойми. Невозможно петь хорошо, когда на тебя постоянно давят. У нас с тобой очень хрупкий инструмент. Сильно зависит от настроения и от отношения людей вокруг. Лично я считаю, что ты прекрасный певец.

Теодор сначала махнул рукой, но потом его лицо порозовело.

— Если ты так считаешь, я постараюсь тебе поверить. Спасибо, что ты такая, какая есть: добрая и понимающая.

— Ну, друзья же помогают друг другу, — повторила его собственную фразу Биргит.

Она понимала, что нужно как-то дать своему приятелю понять, что между ними действительно теперь могут быть только дружеские отношения. Что бы там Теодор ни говорил, он питал к ней симпатию — это было очевидно. Почему мир устроен так сложно, почему она действительно просто не может остаться с ним в хороших дружеских отношениях. Почему с мужчинами всегда должно быть или все, или ничего.

* * *

Клара, милая Клара, которая даже не поняла, какой опасности они могли подвергнуться на протестах, совсем не держала на нее зла. Она всегда шила для себя одежду и предложила Биргит сшить ей в подарок на свадьбу платье. Биргит пришлось поддаться мягкой настойчивости подруги, выбрать с ней ткань и фасон, а потом просто отдаться на милость ее умелых рук, снимающих мерки, приметывающих и подгоняющих ткань по фигуре.

Биргит хотелось, чтобы платье можно было носить и после свадьбы, поэтому они остановились на модном желтом цвете — в тон ее светлым волосам, — средней длине и вырезе лодочкой, элегантных рукавах до локтя — такое платье подойдет и для лета. Вдобавок к этому Клара пошила шерстяной жакет — прямо как у Жаклин Кеннеди, даже лучше. Потому что она подогнала его так точно, что он не сдавливал грудь и не висел под ней неопрятным мешком — а это было для Биргит частой проблемой.

Клара и Биргит вместе прошлись по магазинам, подобрав ей подходящие туфли. Февраль обещал быть сухим и бесснежным — а значит, вполне уместными были лодочки. Хайнц предложил девушкам свозить их во Франкфурт — в Кауфхоф или куда они захотят, — но Клара, посмеявшись, дала ему от ворот поворот. “Нечего, — сказала она, — тебе смотреть на то, во что будет одета невеста”.

А в тот самый день из ее вещей в комнате общежития уже почти ничего не осталось. Все вынесли Хайнц со своим черноволосым другом — постепенно, чтобы не привлекать внимания, перевезли чемодан и сумки с одеждой через Овечью гору.

Девушки из ближайших комнат собрались у Биргит и Клары, выпили шампанского, вовсю шутили и поздравляли. Но настроение было не только приподнятым. Внезапно Биргит, сидевшую с бокалом шампанского в своей новой, красивой одежде, с прической, старательно сконструированной подругами, окутала неясная, необъяснимая грусть. Она уже чувствовала, что между девушками и нею пролегает невидимый мост, что они находятся на той стороне, а она уже на этой, что скоро она минует последнее препятствие и окажется еще дальше, а этот мир — беззаботного холостого студенчества — будет уже не вернуть.

И в тот момент, когда она выходила вместе с Кларой из кампуса на территорию города, от фонтанов ее окликнул Теодор.

— А я как раз с утренней службы, где у меня халтура, — довольно прокричал он, выпуская облачка теплого дыхания в ледяной воздух. — А ты это куда отправляешься, такая нарядная?

— Герр Рапп, — немного кокетливо ответила ему вместо Биргит Клара. — Будьте любезны не задавать сейчас лишних вопросов. Разве вы не знаете, что по утрам всегда собирается очень важный для нас, девушек, клуб женского здоровья?