Не прислоняться (гет)

Я мстительно ухмыляюсь и подхожу к девице вплотную.

— Документы.

Она не спорит. Даже не закатывает глаза. Просто расстегивает карман спортивной сумки, достает пластиковую карту и протягивает мне.

Это почему-то настораживает сильнее, чем если бы она начала ломаться.

Я беру карту.

Олеся Залесская

Ниже год рождения и цветовая кодировка «родного» потока — синий кружок.

Отмечаю про себя, что она младше меня на год.

Поднимаю глаза.

— Что ты здесь делаешь, Олеся из ночного потока?

— А ты что делал у нас, Данко из дневного?

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

В башке мигом рождается сотня мыслей про шпионаж и бандитов из неблагополучных потоков, которые только и мечтают о том, как бы взять в заложники кого-нибудь из пограничников.

— У тебя на нашивке написано, — отвечает она с таким лицом, будто я умственно отсталый и «понабрали тут кого попало у метро».

— Не знал, что ты умеешь читать, — парирую я, чувствуя себя идиотом. — Как еще объяснить, что ты не смогла прочитать закон, запрещающий гражданам ночного потока находиться вне дома с шести до двадцати четырех часов. — Я демонстративно смотрю на наручные часы. — О, кажется, сейчас как раз примерно с шести до двадцати четырех.

Она изображает вежливую улыбочку, но в глазах читается «пошел нахуй».

— О, кажется, я читала что-то такое, — чирикает она. — В сортире, прежде чем подтереться.

— На вопрос отвечай. Зачем залезла не в свой поток? Встречаешься с кем-то?

— Хочешь узнать, есть ли у меня парень тут?

Я громко фыркаю. Так громко, что какая-то женщина с собачкой на коленях возмущенно смотрит на меня.

— Не заговаривай мне зубы.

— Просто хотела посмотреть, как у вас тут. Реклама такая красивая была, — издевательски, с придыханием говорит Олеся. — Маркетологам зачет. Потому что на самом деле тут все так же, как у нас. Люди друг друга ненавидят, река грязная, а смотровая площадка вечно на ремонте. Еще и толпы пограничников, влюбленных в собственные задницы.

Поезд начинает замедлять ход.

— На следующей станции выходим, уяснила? И без фокусов. Твоя карта у меня.

Олеся стирает с лица улыбочку и смотрит на меня почти обиженно.

Поезд подползает к станции, в динамике вежливая тетка объявляет остановку так, будто приглашает на медленный танец.

— Часто так делаешь? — отрывисто спрашиваю, когда мы выходим на платформу.

Эта станция выглядит по-другому, но в центре зала имеется точно такой же «хуй на лбу», как у нас.

— Что именно?

— Нарушаешь.

Она ненадолго задумывается. Прикидывает, а потом обреченно вздыхает:

— Часто.

— Насколько часто?

— Настолько, чтобы мои трусики оставались сухими при виде пограничника.

Я шагаю вперед, придерживая ее за локоть. Насчет трусиков — это она зря, потому что мое воображение мигом рисует мне тысячу и один способ, как бы я мог вызвать их спонтанное намокание.

— Тогда почему на документах отметок нет?

— Не попадаюсь, — лаконично отвечает Олеся. — И сегодня не попалась бы, если бы не ты. Значит, ты пограничник… — будто размышляя вслух, выдыхает она после небольшой паузы и фыркает: — Тася никогда не умела выбирать себе мужиков.

Олеся устало улыбается. Но не мне. Скорее, про себя.

Я украдкой разглядываю ее профиль. Красивая. Красивая, блядь, и смелая. Дебильное сочетание. На стажировке нам говорили, что таких надо сразу тащить на оформление, без долгих разговоров. Никита оживился и спросил, почему. А препод рявкнул: «Потому что рядом с ними у вас мозг отключается, а хер поднимается! И соблюдение Устава становится слишком обременительной обязанностью».

Мы заржали всей группой, а командир с красной от гнева рожей продолжил лекцию.

— Давно «зайцем» скачешь?

— Со школы.

— И ни разу не брали?

— Ну почему. Пару раз брали. Но чаще всего так же, как ты, — она снисходительно усмехается. — Познакомиться хотели, «документики предъявите», вся вот эта фигня. А в документиках вместо размера сисек и адреса, где ему отсосут, — синий кружочек.

— Я не собирался с тобой знакомиться, — перебиваю я прежде, чем успеваю подумать.

Олеся издает смешок и коротенькое «угу», полное сарказма.

Я рывком открываю красную дверь и киваю на лестницу, чтобы она шла первая.

Она заходит, я следом.

Дверь не успевает закрыться, а я не успеваю сделать шаг, потому что Олеся разворачивается, ударив меня волосами по шее, поднимается на цыпочки, хватает за отвороты форменной куртки и тянется ко мне.

Я успеваю посмотреть ей в глаза. Почувствовать быстрое, теплое дыхание, увидеть приоткрытые губы, глубокий желобок под носом, который придает ее лицу слегка капризный вид. И ресницы.

Пальцы у нее цепкие.

Между нами — только четверть секунды. Я машинально закрываю глаза, подаваясь вперед — и…

Олеся выдергивает карточку у меня из пальцев. Второй рукой толкает меня в грудь и, почти касаясь губами моего рта, шепчет:

— Прощай, охреневший.

— Стоять! — рычу я, но она уже вылетает за дверь, которая из-за тугого доводчика не успела закрыться.

Она бежит не к выходу, где я бы ее догнал и зажал в два счета, а к поезду, двери которого вот-вот закроются.

Уже звучит глухое «осторожно, двери…»

В толпе ее ловить неудобно. А тормозить состав из-за еще не оформленной нарушительницы — запрещено. Пока нет бумажки, у меня нет оснований нарушать график ради ее поимки.

Олеся ныряет в вагон между чьим-то плечом и чьей-то сумкой, легко, как вода просачивается в щель.

Створки смыкаются прямо у меня перед носом.

Олеся улыбается мне — всю ту бесконечную секунду, пока поезд трогается с места.

Я скалю зубы и ударяю кулаками по стеклу.

Она стучит пальцем по надписи на его изнанке, и я читаю по губам:

— Не прислоняться.

Издевательски улыбается, сучка.

Состав мягко дергается и начинает движение.

Я остаюсь на платформе.

Один. С дубинкой в руке.

Сердце колотится в глотке.

Сзади раздается короткий смешок.

Оборачиваюсь. Эрик. Местный Никита. На каждой станции есть такой Никита, который катит яйца к любой сисечной активности.

— Ты у нее доки проверить хотел или трахнуть? — Эрик провожает поезд взглядом, как будто способен различить, за кем именно я гнался. — Судя по тому, с каким рвением ты за ней гнался, ставлю на второе.

— Иди нахуй.

— Красивая хоть?

— Да, — злобно выплевываю я.

Вот какого дьявола она красивая? Какого дьявола я повелся как малолетка? Да она обвела меня вокруг пальца как младенца! Судя по всему, не первый раз так делает, потому и отметок никаких нет.

Я реально закрыл глаза.

Закрыл. Глаза.

Никому нельзя об этом рассказывать. Стану, блядь, легендой позора. Облажался я по полной. Как по инструкции. Мозг отключается, хер поднимается.

— Документы успел посмотреть? — доносится словно издалека голос Эрика. — Если имя запомнил, мужики красиво все оформят, никто не подкопается. Даже ты сам поверишь, что она у тебя не свалила, а дошла куда надо и подпись свою в протоколе поставила.

Я собираюсь выложить все как есть, а еще лучше — повесить объявление с ее именем на позорном столбе, но когда открываю рот, говорю прямо противоположное:

— Не успел. Быстро сбежала, сучка.

По уму — описать приметы, назвать вагон, передать на следующую станцию, устроить ей теплую встречу с моими коллегами.

Я этого не делаю.

Потому что тогда придется объяснять, каким образом я ее упустил.

«Она шагнула ко мне, и я на секунду решил, что сейчас будем целоваться».

Спасибо, блядь. Отличный рапорт. Способствует, наверное, карьерному росту.

Я сую дубинку обратно в крепление на ремне и пересекаю платформу, чтобы сесть в поезд, который отвезет меня обратно.

Домой прихожу злой как черт.

А там еще двое таких же, только постарше.

— …тебе бы все шутки шутить, пап, — бурчит отец, наливая себе виски в стакан. — В министерстве обеспокоены тем, что курьерская сеть слишком разрослась. Велено немедленно заблокировать все каналы подпольной коммуникации…

— Пальцем затыкать эти каналы будешь, что ли?

— А вот это мне и предстоит придумать, — раздраженно отзывается отец. — Ну, не самому, конечно… моим парням… Хотя спрашивать будут с меня, а не с них.

Я замираю в коридоре: один рукав куртки уже болтается пустой, во втором все еще моя рука.

— Блядь, угораздило же, — шипит папа. — Мишаня, гондон, эту идею главному подал. Мол, парки — очень популярное место встречи заказчиков с курьерами, вот пусть Островский и разбирается…

— А ты как хотел? — сварливо отвечает дед. — Он на твое место метит, вот и подсунул тебе этот висяк…

— Почему висяк? — встревоженно перебивает отец.

— Да потому что искоренение подпольной коммуникации — это сказка про белого бычка. Люди всегда будут хотеть трахаться и зарабатывать. Поэтому и спрос, и предложение никуда не денутся.

— Утешил, — ворчит он. — Ты бы лучше идею подкинул, вместо того чтобы философствовать.

— Вот тебе моя идея. — Дед, судя по звукам, поднимается из кресла. Оба они кряхтят. — Верните все взад. Хватит маяться дурью. Давно уже нет никакого перенаселения, просто очень уж всем понравилась эта система.

— Папа, а ты можешь орать еще громче? — гусем шипит отец. — Не все соседи услышали!

Дед понизил голос, но не замолчал:

— Раньше народ шастал когда хотел, встречался с кем хотел, кучковался где попало. А теперь красота. Все фиксируется. Когда вышел, во сколько вернулся. Времени хватает только на одно дело в день: либо на работу сходить, либо потратить заработанное.

Отец молчит. Кажется, делает глоток виски.

— Инфраструктуру можно больше не расширять. Зачем строить еще больницы, дороги и станции, если можно одну и ту же дрянь гонять в четыре смены? Управлять, опять же, проще. Толпы нет — значит, нет стадного инстинкта. Каждый сидит в своем домике. — Дед делает телевизор погромче и продолжает: — Но самое главное — когда все запрещено, любое разрешение начинает чего-то стоить. Хочешь остаться в дневном? Роди. Хочешь плюшки? Дослужись и выслужись. Хочешь прогулочку ночью? Купи билетик. Запрет — это не стена, Славочка. Это касса.

Отец вздыхает так тяжело, что даже мне в коридоре становится его жалко.

— Ты же сам много лет служил этой системе.

— А я и не говорю, что я какой-то другой. Служил. Ради тебя, ради Лики. Чтобы на кладбище, как говорит Васька, с ветерком. Гражданин теперь сам все свои грехи знает: опоздал домой — виноват. Попался в чужом потоке — сам дурак. Не удержал семью в правильном времени — плохо старался. Даже внушать вину не надо. Удобно до невозможности.

Я все же снимаю второй рукав, отправляю куртку в шкаф и прохожу на кухню.

Дед с отцом тут же замолкают.

Мы с папой жмем друг другу руки.

— Как на службе?

— Да как обычно.

Хотел засосать нарушительницу, но она сбежала.

— Ты там давай, прояви себя, чтобы мне было чем аргументировать, когда пойду просить за тебя…

Из башки не идут слова про курьеров, и когда отец уходит в кабинет, я тут же перехожу к делу:

— Дед, а что еще за подпольная сеть?

— Ты там в коридоре уши грел, что ли? — ворчит он, прищурившись.

— Ну так. Вы не особо шептали.

Дед смотрит на меня исподлобья, потом машет рукой:

— Да что там понимать. Курьеры таскают между потоками то, что нельзя светить в чатах. Записки, фотки, подарки мелкие. Так мои бабка с дедом амурничали, когда интернет еще не придумали. Только сейчас это считается контрабандой.

— И много таких?

Мне как-то в голову не приходило, что услуги подобного рода востребованы. Одно дело — пиццу заказать, другое — общаться с кем-то из другого потока.

— Достаточно. Легкие деньги все любят.

— И как их распознать?

— Чаще всего это молодые красивые девки.

— Почему именно они?

— Да потому что ловить их входит в обязанности молодых здоровых самцов. Или не очень молодых, — мелко хихикает дед. — Так или иначе, главная их задача — доставить посылку любой ценой. У кого для этого придется отсосать, ни заказчика, ни получателя не волнует. Если надо, и улыбнутся, и прижмутся, и глазками похлопают.

А почему раньше мне никто про это не рассказывал? Я повелся, как деревенский дурак на ярмарке.

Но знаете что?

Сразу становится легче.

Это не я лох. Просто бизнес хорошо отлажен.

Иду к себе в комнату, на ходу расстегивая рубашку. Злость еще не ушла, но стала чище. Без этой липкой, унизительной примеси, от которой меня почти тошнило.

Я ложусь на кровать и закидываю руки за голову.

Олесю надо выкинуть из башки. Прямо сейчас. Как окурок в урну.

Сучка охреневшая.

За окном гудит вечерний проспект. Я закрываю глаза и с мазохистским удовольствием думаю:

«Ну и пошла она нахуй».