Бастард Семи королевств (джен)

Что хорошо в бытии межевиком — в большинстве своем их почти не замечали.

Едет по дороге межевой рыцарь; в доспехе поплоше — значит, ищет к кому бы наняться, в доспехе получше — значит, уже нашел себе службу и кормится с нее. Появился межевой рыцарь на службе у лорда; кто такой, откуда — кому какое дело, пока он исправно исполняет свои обязанности. Приехал межевой рыцарь на турнир — понятно, зачем, счастья искать; повезет — запомнят, не повезет — много их тут, оборванцев ошивается. Ну, может, запомнят еще если герб был чудной или прозвище, да и то вряд ли: королевство большое, на всех чудаков со всех дорог никакой памяти не хватит.

Вот так вот и вышло, что Джону пришла в голову прекрасная мысль: прикинуться межевиком да пробраться в Королевскую Гавань.

"Шмаль дерьмо, приход пиздец", — в своей обычной прямой манере заявил ему брат перед отъездом. — "Как ты собираешься пробраться в замок?"

"Наймусь к кому-нибудь из лордов, что постоянно при дворе."

"А если их там не будет?"

"Турнир крупный, как я слышал. Кто-нибудь из придворных должен быть обязательно. Будем надеяться, что мне удастся к ним пробиться."

"Разве что надеяться. Ты ж долбоеб, а долбоебам везет."

Джону повезло несказанно: ему удалось наняться не к кому-нибудь, а к принцу, пусть и не совсем настоящему. Нежданно-негаданно выяснилось, что забавный дурачок, воспитанник Арлана Голозадого — бастард Дорнийца⁽¹⁾, дракон из грязи, что родился в Эшфорде, как и должно было случиться.

Отец его признал, объявил принцем крови, так что перед отъездом в столицу ему спешно собирали хоть какое-то подобие свиты, и Джон успел предложить свой меч, пока место свободно. О качестве свиты, правда, не слишком заботились — взяли даже женившегося на брюхатой лагерной девке Фоссовея, над которым смеялся весь Эшфорд... ну, и Джона взяли, да. Впрочем, он смирился с мыслью, что его выгонят, как только они доедут до столицы. Главное дело, что он в ней окажется, а уж там он что-нибудь придумает. Может, даже выйдет остаться на нынешнем месте: воспитанник Арлана, сьер Дункан — Дунк — был парнем хоть и не большого ума, зато добрым, душевным и расположенным к новым людям; глядишь, и уговорит папашу оставить при нем приглянувшегося межевика, и будет у Джона покровитель и крыша над головой, и, что всего важнее — доступ в Красный Замок. Ради замка — и кое-кого в нем — Джон и затеял всю авантюру, и если ему повезет...

Когда повезет. Должно повезти. Он всё продумал и рассчитал, он не мог споткнуться на последних шагах!

Сколько бы братец ни трындел, что это-де полное безумие — лезть под нос Дорнийцу и его свите.

— Вот гляжу я на тебя, мессьер, и диву даюсь: ты вроде рыцарь справный, хоть и байстрюк, с мозгами, цену себе знаешь, так что ж пошел не к какому приличному лорду, а к этому... стоеросу, прости Семеро?

Джон был уверен, что этот вопрос задавали себе многие в кортеже кронпринца, но озвучить его на второй или третий день пути решился только сьер Манфрид — межевик-дорниец на службе принца Мейкара, такой же хмурый и неразговорчивый, как сам принц. И, как сам принц, слабо выносивший Дункана, пролезшего с места ниже соли на высокий помост.

— И как мессьер угадал, что я бастард? — с интересом спросил он.

Он о таком прикрытии не думал, но оно ему понравилось.

— Так у тебя герб — от Уллеров, цвета — от Феллов, — все так же хмуро ответил сьер Манфрид. — Слепой догадается, так ты ж ещё и межевик. Сразу ясно: погнали на межу, как только нос до шпор дорос, надоело прижитка кормить.

Герб, признаться, Джон делал кое-как: чёрный огонь потому, что чёрный огонь, зелёный фон — потому что у отца такой был, глаз... ну, потому что глаз видит и Джон тоже видит. Но истолковали его крайне удачно: и родителей присочинили, и не простых, а из двух домов, славных отборными и богатыми на выдумку безумцами. А значит, будет куда меньше ненужных вопросов — и ненужных предложений, а то ловил он уже на себе заинтересованные взгляды некоторых свитских, и интересовало их явно не его воинское искусство, не хорошо подвешенный язык и даже не умение тренькать на чем подвернется.

— Принцу-бастарду бастард в присяжниках самое то, разве нет?

— Ты свисти да не засвистывайся, — сьер Манфрид сдвинул полуседые брови. — Песни соловьиные петь будешь принцу Валарру с его миньонами — они на любую ложь купятся, лишь бы рожа была посмазливее. А я вашу породу насквозь вижу, так что отвечай мне как перед богами — что тебе такого надо от недоумка этого? Или не от него, а от отца его, десницы?

В воздухе отчетливо запахло жареным. Ссориться со сьером Манфридом не стоило — еще пойдет и доложит обо всем принцу Мейкару, а это Джону нужно было меньше всего. Поэтому он решил сказать правду — в целом, без уточнений.

— Ты прав, мессьер, я мог наняться к кому угодно, — вздохнул он. — Хотя сьер Дункан, как ни странно, мне по сердцу, и господин он не из худших... только вот мне, если честно, до зарезу надо попасть в столицу. А бродячих рыцарей там не жалуют, сам знаешь — шуму и беспорядка, дескать, много, а проку мало.

Во всяком случае, так было пятнадцать лет назад, мысленно прибавил он.

— Зачем тебе в столицу? — сьер Манфрид совсем не собирался сдаваться так просто.

— Мне нужно найти одного человека.

— Что за человек? Мужик, баба?

— Женщина.

— Пригожая хоть?

— Не знаю, — честно ответил Джон. — Никогда об этом не думал. Наверное, раз ее в столицу увезли.

Сьер Манфрид нахмурился еще пуще.

— Мамка, или сестра? — спросил он вполголоса спустя время.

— Сестра, — не стал отрицать Джон.

— Тоже байстрючка?

— Угу.

— Похитили, или?..

Джон помедлил, обдумывая свои слова:

— Сама пошла, да выбора не было.

— И такое бывает, — кивнул сьер Манфрид. — Не хочу тебя расстраивать, мессьер, но сестру твою, скорее всего, на Шелковую продали, там ее ищи. И со стоероса деньги да побрякушки тянуть не стесняйся, пока можешь: десница на байстрюка своего не пожалеет, а тебе сестру выкупать.

Сестру Джона тот бордель, в который ее продали, не отпустил бы и за все сокровища мира, но сьера Манфрида он поблагодарил за совет: золото и ценности и впрямь лишними не будут, да и на Шелковую наведаться не помешает — у папаши покойного в свое время там было полно знакомых, не все же сгинули. Кто-то мог еще остаться жив и помочь Джону в его затее: не деньгами, хотя и они пригодились бы, но информацией и кое-какими весьма полезными порошками и настойками. Хотя ведь Дунк должен был стать белым плащом, разве нет?..

И убежищем, если вдруг понадобится срочно уносить ноги.

— Я поспрашиваю среди своих, как приедем, — пообещала Минна на одной из ночевок. — На вашей улице удовольствий большая летнийская община, кто-нибудь да не откажет в помощи.

Все-таки она была славной женщиной, даром что летнийка и прошмандовка, и женой оказалась в общем хорошей. Женился на ней Джон случайно, почти как тот Фоссовей на девке, но пока не жалел. Разве что немного тяготился супружеским долгом: Минне, как женщине здоровой, нужно было много, часто и разнообразно, а Джону... ну, в общем, нет. Или, по крайней мере, не с ней.

— Спасибо, милая.

— Только вот предупредить хочу, — Минна перевернулась на живот; ее необычные, ярко-рыжие волосы разметались по спине и укрыли ее почти до самых ягодиц. — Увезти твою сестру не получится, сложно слишком.

— Я не собираюсь ее увозить, — буркнул Джон. — Просто хочу встретиться.

— А если она не захочет?

— Как это — не захочет? — возмутился Джон. — Мы не виделись... — ох, сколько же? Малышу Ленни пошел пятнадцатый, значит... — почти восемь лет!

— Вот именно — восемь лет, — кивнула Минна. — И эти годы она провела с другими людьми. Она может быть счастлива с ними и не хотеть, чтобы ей напоминали о прошлом, тем более таком горьком, как ваше.

В этом Джон сильно сомневался: в отличие от Минны, он видел сестрины письма. Счастливый человек не станет писать семье, про которую хочет забыть, тем более так, чтобы злость и горечь из каждой строчки сочились.

— Я просто хочу ее увидеть и убедиться, что у нее, — не все настолько паршиво, как мы могли подумать, — все хорошо. Если она счастлива и благополучна, я растворюсь как ветер в море.

— И это мудрое решение, муж мой, — Минна толкнула его в грудь и взобралась сверху, седлая бедра. — А сейчас позволь как ветер в море раствориться твоим мыслям. Ты слишком много думаешь с тех пор, как мы уехали из Эшфорда, меня это угнетает.

Надо отдать должное ее умениям — мысли у Джона из головы в тот вечер вылетели почти все. Осталась только тёплая благодарность жене за обещанную помощь да одной шальной идейки.

Не выйдет ли пристроить свою летнийку — да и рыжулю Фоссовея — куда-нибудь в свиту принцессы, хоть горничной, хоть чернавкой? Всё-таки жены свитских рыцарей принца-бастарда, не пустое место, да и Дорниец не удержится небось унизить ненавистную чёрную принцессу, подкинув, скажем прямо, двух шлюх в услужение...

Но эту мысль еще надо было подкинуть Дункану, а до того при Дункане удержаться, а до того доехать до Королевской Гавани без приключений... но младший братец мог браниться, сколько пожелает: долбоебы (к которым Джон не относился) творят дичь как Семеро на душу положат, а у Джона был чёткий План, и Джон собирался его придерживаться — редактируя и улучшая его по ходу дела, разумеется.

Боги были на стороне Джона и его правого дела, иначе не объяснить натуральные чудеса.

Первое чудо состояло в том, что Джона с Фоссовеем, против всех ожиданий, не погнали немедленно на все четыре стороны и не заменили приличными людьми — то ли не нашли никого лучше, то ли даже не пытались искать, — а оставили при Дункане и даже выделили комнатку в Башне Десницы.

Комнатка была скорее чуланом, куда едва влезли кровать, сундук и табурет с кувшином для умывания, но зато это была крыша над головой (Минна всё равно остановилась у знакомой купчихи) и доступ к свежайшим сплетням и сведениям о Дорнийце и его окружении.

Так, например, в первую же неделю Джон выяснил, что караулы вокруг Башни Десницы меняются четырежды в день, и стражники набираются исключительно из преданных лично Дорнийцу людей; что сьер Гвейн Корбрей чаще других собратьев по Королевской Гвардии несет в Башне караул и нередко засиживается заполночь за беседами с Дорнийцем; что принца Валарра так же часто навещают его друзья и спутники из числа придворной молодежи, которых прозвали на эссосский лад "миньонами", и тоже задерживаются допоздна, а то и до утра; что с супругой общих покоев у принца Валарра не было и нет, что принцесса и её свита — сплошь заложники да заложницы — и немногочисленная челядь, — сплошь преданные Дорнийцу девки и мужики, — обитают в Девичьем Склепе, куда принц Валарр заглядывает хорошо если раз в месяц — и то, если отец ему прямо велит...

Что зря покойный добрый король для принцессы Дейны проделывал такую хорошую дверь — её заколотили, и выйти из Склепа принцесса и ее люди, похоже, могли только через Башню Десницы. Если же кто-то из них вызывал неудовольствие Дорнийца, галерея, ведущая из Башни, просто запиралась на засов, и Девичий Склеп, отрезанный от всего замка, превращался в настоящую тюрьму.

— Сурово, — заметил Джон, услышав об этом от стражников. — Обычно свекруха невестку кошмарит, а тут, значит, свёкор?

— Ты рот-то с мыльным корнем вымой, приблуда, и в следующий раз подумай, прежде чем открывать, — посоветовал в ответ Роланд Флауэрс, капитан стражи Дорнийца. — Она принцу как родная! Он и её, и дочерей своих братьев равно любит. Да только вот шустрая эта... принцесса не в меру, есть в кого, вот принц и заботится, чтобы она тихо сидела, ни во что сама не встряла и другим никакой беды не причинила. Да и зачем замужней женщине куда-то ходить без ведома мужа и его семьи, сам посуди?

— А если она в септу захочет? — Джон кивнул на вторую галерею, ведшую в сторону семигранной апсиды.

— Принц сказал, захочет — пусть через Башню ходит, — отрезал Флауэрс. — А если дел натворила, то пусть дома грехи замаливает, а не шастает по закоулкам да переходам, как воровка! И галерею ту запереть велел от греха подальше!

Как будто Дорниец мог поступить иначе и не оскорбить богов вслед за людьми. Но кое-что проверить всё-таки стоило — благо, замковая септа большую часть времени стояла забытая: семья Дейрона Бастарда предпочитала, разумеется, отстроенный Дейроном Бастардом собор, а свита... мало кто в свите что нынешнего короля, что его десницы, что сына десницы вообще заботился о богах.

А может быть, дело было в том, кто жил ещё недавно в Девичьем Склепе? Кто был недостаточно богат, чтобы позволить себе большой выход в город каждый праздничный день, и потому обычно сам ходил и семью водил именно сюда? И вспоминать об этом ком-то, может быть...

...впрочем, вряд ли.

Это бы означало, что у Дорнийца и его подпевал есть совесть и сердце.

В септе было тихо. Над алтарями поднимался дым, мешаясь с цветными лучами света из витражных окон. От корзин с лепестками пахло цветами: мягкий запах одуванчика, горьковатый — розы, маслянистый — бархатцев. Незримый ни для кого, склонялся перед Воином призрачный септон с длинной золотистой косой.

Джон поклонился ему и богам, кинул горстку ромашек в огонь и скользнул мимо к лестнице, ведущей на хоры.

Там пахло пылью и копотью — обычай, по которому во время больших служб дамы сидели здесь, наверху, давно ушёл в прошлое, а мальчики-певцы, сменившие благородных дам, теперь трудились в соборной септе. И всё же кто-то здесь ходил, и нередко: то тут, то там многолетняя пыль была потревожена, неудобно стоявшая лавка — подвинута...

Джон проверил замок и улыбнулся.

Так и есть: хитрая тирошийская конструкция только казалась невредимой. Ловкие руки её разобрали и пересобрали так, что стоило нажать в нужном месте, как механизм послушно открывался.

Интересно, это пригодились уроки дядюшки Тома или всё-таки сказалась кровь её помешанного на механике отца? Спросить бы при случае, раз уж появилась возможность проникнуть в Девичий Склеп, не привлекая внимания Дорнийца и его своры.

Вторым чудом оказались некоторые обитатели Шелковой улицы. Минна свое обещание сдержала и снеслась со своими сородичами, те поспрашивали своих приятелей и товарок по работе и, с ума спрыгнуть — сходу нашли полдюжины отцовских знакомцев, сумевших в свое время удачно залечь на дно и не попасться.

Даже Вилму, старую кухарку, стряпавшую для родителей еще на болоте; чудом уцелевшая в чистку, она теперь стряпала на девок в "Веселом перчике" — третьесортном борделе в нижней части Шелковой, хозяйкой которого была некогда знаменитая Иббенийка Нелл.

Тоже отцова приятельница, потому, может, и Вилму пригрела.

Джона ни Нелл, ни Вилма, конечно, не признали — ещё бы, видели-то последний раз белоголовым семилеткой, а теперь он взрослый бородатый мужчина, да ещё крашеный, — но когда он убедил старуху, что это в самом деле он, была несказанно рада, даже до слёз.

Что там, он и сам всплакнул, обняв ее и вдохнув знакомый с детства запах муки и горькой луковой подливы, которым пропиталось её платье.

— А ее я ведь тоже видела, — шепнула она, когда первая радость встречи несколько поутихла. — Сестричку твою. Тоже как-то отыскала старуху.

— Давно видела? — насторожился Джон. — То есть, у нее получается выбираться?

Положим, путь в септу она себе открыла, но чтобы попасть на Шелковую, нужно было еще миновать людей Дорнийца, замковую стражу и толпу слуг и придворных, не говоря уже о золотых плащах. Хотя с этим-то должно было быть попроще: в городской страже старожилы вполне могли помнить прежнего командира. И не узнавать в случайной девке его дочку.

— Давненько. Небось, стражу усилили, снарки драные. А раньше бывало, да, забегала сюда покричать и поплакаться. Плохо ей там, молодой господин.

— Ее... — Джон сглотнул. — Ее обижают? Травят?

— Как сказать, молодой господин, — замялась Вилма. — Они ей вздохнуть свободно не дают, по своей мерке кроят. И потом, — она понизила голос, — те, кто за морем, решат Простор пощипать али князю Марону напомнить, как должно вести себя с женой, а десница спрашивает с кого? С нее да с остальных.

Джон вспомнил заколоченную дверь, разговоры стражников и совсем как братец скрипнул зубами.

Ну да, действительно. Зачем издеваться напоказ, что люди-то скажут. Можно просто следить неотрывно, шагу не давать ступить, запирать — и все с присказкой, мол, для твоего же блага, сама виновата, что характер у тебя такой...

И спрашивать, как с заложницы, когда известная компания сотворит очередную дичь. Потому, что так положено, а против нее лично они, само собой, ничего не имеют.

Уроды. Уроды и ублюдки, во всех смыслах.

— А она ж еще ребеночка никак не родит, — вклинился в его мысли скрипучий голос Вилмы. — Да только не в ней, бедняжке, дело.

— Ну да, в том, что их делателя не дождешься, — мрачно хмыкнул Джон.

— Еще бы! — вдруг рассвирепела Вилма. — Он, стервец, с дружками своими кажинный месяц тут куролесит, и ладно бы у нас — а то ведь в "Голубой устрице"!

Джон припомнил, чем некогда славилась "Голубая устрица" — весьма... своеобразное заведение — и присвистнул. А он-то думал, миньонами⁽²⁾ приятелей принца Валарра называют по старой памяти, с тех пор, когда они были именно что очаровательными крохами в платьицах. Ан нет, смысл совсем другой оказался...

Хотя казалось бы, невелик труд супружеский долг выполнить... но видать, не для всех долги и обязательства созданы, некоторые выше этого.

— Да уж, тут детей разве что Матерь Небесная в трубу закинет, и то, едва ли. Побрезгует таким-то родителем.

— Еще бы не побрезгует! Да только этим не объяснишь, у них она виновата: раз понести не может, значит, хворая или того хуже, лунный пьет! — Вилма безнадежно махнула рукой. — Увези ее, молодой господин, ради всех Семерых, увези отсюда, пока ее совсем со свету не сжили! Ты же за этим сюда приехал?

Джон почувствовал, что в горле встает хороший такой ком — размером со Скалу Кастерли, если не больше.

— Не могу, — хотя хотелось, после всего увиденного и услышанного. Вломиться в Склеп, сгрести в охапку и утащить куда-нибудь, где ее не найдут и где она будет в покое и безопасности. — Мне по ее письмам показалось, что что-то не в порядке, и я приехал ее навестить. Узнать, так ли все плохо, — нет, не так. Все оказалось намного хуже. — А сейчас я хочу остаться и поддержать. И помочь, чем смогу.

И Джон даже знал, чем именно. Во всяком случае, этот пункт его Плана нарисовался вполне четко.

Теперь оставалось уговорить сестру, а для этого с ней надо было встретиться, а для этого — пропихнуть в Склеп Минну и Фоссовеиху — лучше вместе, чтобы не вызвать подозрений. И найти момент, чтобы подкатить с этой просьбой к Дунку, чтобы тот подкатил к Дорнийцу, когда тот будет в достаточно благодушном настроении, чтобы не отказать в такой малостью.

По счастью, за моментом не заржавело: Дейрон Недобрый решил, что ему деньги с увеличенных налогов девать некуда, и собрался устроить пир в честь вернувшихся из Эшфорда. Почти идеально — на пиру Джона с его просьбой точно никто не заметит.

* * *

Собираться на пир без денег, без подготовки и даже без зеркала — за него был повешенный на стену начищенный щит — оказалось сущим издевательством. Кто вообще устраивает пир меньше, чем через неделю после приезда почетных гостей? Дейрон Болван да его Дорниец, вот кто.

У Фоссовея-то в столице родственники, подкинули ему, чем срам прикрыть, а Дунку с Джоном как? Нет, новую одежонку-то Дунку, конечно, справили — негоже было оставлять его в тех лохмотьях, в которых он из Эшфорда приехал, — но будничную, на придворном пиру в ней не покажешься. А Джон с собой, разумеется, ничего не брал — да и что там брать: межевику половину носить не по чину, а другая половина была безнадёжно эссосского покроя и тоже слишком хороша для бедного бесхозного рыцаря.

Делать нечего — пришлось идти с протянутой рукой по всем знакомым и плохо знакомым, выпрашивая хоть какую ношеную тряпку приличного вида, чтоб ни себя, ни нанимателя не опозорить. И если на Джона быстро нашёлся и неплохой верх, и даже чёрный низ, не пригодившиеся одному из младших Феллов (который каким-то чудом, потому что боги были на стороне правого дела, даже определил Джона в сыновья покойной кузине) — то найти одежду на Дунка, которого явно с великаншей застенной делали...

Хорошо, он догадался упасть в ноги сьеру Роланду Крейкхоллу и добыл таким образом колет по размеру, но штаны-то где брать?!

Джон уже подумывал навестить прежний дом и покопаться в сундуках на чердаке — может, повезет, и найдет что-нибудь из вещей дяди, бежали-то налегке, не все же новые... хозяева... сожгли, а дядя ростом был выше Лилли, — но тут уже сам Дунк уперся и решительно заявил, мол, пойдет в обычных штанах, и начхать. Если кто-то будет смеяться — ну так он тупой бастард, темный, что твой погреб, неделю как с межи вылез и дворцового этикета не постиг, что с него взять? Пусть Джон с Фоссовеем о себе позаботятся, а уж он как-нибудь отболтается или отмолчится, не впервой.

Славным он был все-таки парнем. И как у Дорнийца такой получился?

— Слушайте, а почему ваши жены не могут жить с вами? — спросил Дункан. — Мы бы тогда тут не торчали, а пошли на пир сразу…

Они втроем стояли у ворот в замок: ждали, покуда из города прибудут их жены. Минна — от своей приятельницы из порта, а рыжая лагерная девка, по недоразумению ставшая рыцарской женой — от своих товарок с Шелковой. Фоссовей чуть из штанов не выпрыгивал, высматривая, когда ж его зазноба появится, Дункан переминался с ноги на ногу, а Джон поверял захваченный с собой пятиструнный лей: на пиру у Дорнийца вряд ли будет хорошая музыка, так что следовало и себя развлечь, и соседей по столу повеселить.

Благо, никто не удивится: с приходом зимы любой межевик с мало-мальским слухом превращался в певца и музыканта, потому что их кормили охотнее, чем бродячих рыцарей. Так говорил отец, а отец своё дело знал.

— Ты наши комнаты видел? А кровати? — хмыкнул Джон. — Туда щенка не запихнешь, не то, что жену.

— У нас статус такой, очень промежуточный, — терпеливо объяснил Фоссовей. — Вроде и высокий, но недостаточно, чтобы мы имели право держать при себе семью. А сами по себе наши жены во дворце жить не могут: они же ни при ком тут не состоят, кроме нас.

— А если бы состояли?

— Если бы состояли — жили бы с нами, — невесело хмыкнул Фоссовей. — Точнее, при своей госпоже, по соседству. Джон так-то прав, у нас в комнатах не то, что собаку — крысу держать негде. И кровати специально такие, вроде гроба, чтоб мы туда точно никого лишнего не положили.

Дунк нахмурился, явно пытаясь что-то думать. Стоило ему помочь.

— Я, кстати, слышал, у жены принца Валарра служанок маловато, — сказал он, как бы в пространство.

Конкретно такого он не слышал, но был уверен в своей правоте. Дорниец наверняка к своей пленнице, то есть невестке, допускал только проверенных и лично ему верных женщин — а таких никогда много не бывает, как и мужчин.

Дунк нахмурился ещё сильнее. Думанье ему точно давалось плохо, пришлось опять помогать:

— А ведь ты же её брат получаешься, — сказал он, точно ему это только что стукнуло в голову. — Может, предложишь ей наших жен в услужение? Или даже лучше того, кронпринцу предложишь, это же он невестке штат собирает. Ну, его люди, то есть.

Два намека по цене одного, хорошо бы, Дунк хоть один уловил...

— Это бы здорово, — мечтательно вздохнул Фоссовей. — Конечно, сестроебам прислуживать — то еще удовольствие, но хоть видеться почаще будем. А то, боюсь, сынок без меня родиться успеет, если не вырасти!

Дунк, конечно, охотно отпускал их в город по первой просьбе, но нельзя было злоупотреблять его добротой: бедолага нуждался в постоянном присмотре и заботе.

Ни дать ни взять уличный пес, которого еще ничему не научили, но в дом уже взяли, и он с тревогой смотрит по сторонам, не зная, что делать. У отца такой был, а каким красавцем вырос... и погиб, как пристало верному псу: рядом с хозяином.

— Ох, ну я попробую, — пообещал Дункан. — Но тут такое, ребят… принцесса на меня сердита, а принц Бейлор говорит, она не любит, когда он ей прислугу выбирает. Узнает, что я ей Минну с Рован сосватал — точно разозлится. И хорошо на меня, а если на девчонках злость срывать станет?

"Это вряд ли", — подумал Джон. С другой стороны, конечно, характер у принцессы Каллы всегда был тот ещё, и руки она распускала даже чаще, чем ее братья. Да и опять же, сколько лет прошло с тех пор, как все они были детьми, принцесса вполне могла и ожесточиться, и начать отыгрываться на беззащитных девках...

С третьей стороны, а так ли Джону было жаль Минну, чтобы не пренебречь подобной опасностью?

— За что сердита-то? — спросил он без особенного интереса.

Понятно, за что: за то, что сын Дорнийца.

— Небось бесится, что бастарда должна братом звать, — хмыкнул Фоссовей. — А ведь про нее про саму говорят, что она не от семени Претендента.

— Претендента? Это ты красиво сказал вместо Предателя, — Дунк покачал головой. — Да не знаю я, чего она на меня разозлилась! Я грушу сорвал в саду — она ругается, мол, эти деревья ее мать сажала, их без ее разрешения никто не трогает. Груши! Может, еще падалицу собирают только с подписью и печатью? Я извинился — она опять ругается, что я в богов не верю... будешь, кстати, грушу? Эгг сказал, что такие не любит.

Джон не стал отказываться — и, едва откусив от крепкого желтоватого бока, провалился в прошлое. Этот сладкий, но не приторный, чуть-чуть вяжущий вкус, этот горьковатый запах… сестра и братья всегда забирались на самый верх, пока он и малыши искали что-нибудь не очень гнилое в траве. А потом груши чистили и долго-долго варили с медом и пряностями, и отдавали детям снятые пенки, и приходилось следить, чтобы Роб не слопал все один, а отец смеялся, что отец Роба был точно такая же прорва, и мог целый торт со сливками умять, и так же улыбался заискивающе обоими двумя зубами, вот что значит — родная кровь...

Была бы принцесса в полной власти, был бы Дунк весь в синяках, а то и ребра бы ему намяли, должны же там хоть какие рыцари быть, не мог Дорниец совсем без охраны невестку оставить. Джон бы точно в глаз дал...

— Ну, — он сморгнул непрошеную слезу, — ты хоть извинился.

— Ну да. Что вломился без спросу, — кивнул тот.

Добавил, поразмыслив:

— А что, за груши тоже надо было?

До чего он иногда был… Дунком, с ума спрыгнуть. Арлан Голозадый его, видимо, за зверюшку держал, потому что людей обычно хоть чему-то учат. Например, не рвать фрукты в господских садах. Ладно поколотить — рядового межевика ведь могли и без руки оставить за такие фокусы, и как тогда жить?

— А ты как думаешь? Это ее сад. Может, тебя и на охоту разрешение брать не учили?

Дункан в ответ только вздохнул.

— Тогда мне лучше ей совсем на глаза не показываться, — сказал он мрачно. — Сад обокрал и не извинился, с ног чуть не сбил из-за рептиляки этой…

— Какой рептиляки? — изумился Фоссовей.

— Да этого... на змею похожего. Который еще присяжник ее.

— Дракан? — Джон поправил струны на грифе лея. Дракан — это было прямо хорошо, прямо очень хорошо. Это значило, у сестры все-таки есть рядом кто-то знакомый, близкий и родной, значило, что она не совсем одна тут в этом гадюшнике. Но надо было держать марку и говорить легко и беззаботно: — Ну да, не красавец, конечно, но бывает и похуже,

— Куда ж хуже, — охнул Дункан.

Куда-куда, есть тут одна помятая дорнийская морда...

Фоссовей хмыкнул:

— А вот говорят, у Сары Сноу от Джекейриса сына Рейниры родился волк-дракон.

— Для красоты же так говорят? Старки вроде волки, Таргариены — драконы, это даже я знаю!

— А думаешь, почему все говорят, что сын был, а никто его не видел? — поддержал шутку Джон. — Так всегда и пишут: родила волка-дракона. Или драконоволка. Только вообрази эту тварь: серая, чешуйчатая, между чешуями шерсть клоками торчит, пасть раззявлена, зубов прорва... ужас!

Раймун выбранился тихонько и пробурчал что-то опять про сраных сестроёбских язычников. Королевскую семью он до того не любил, что странно, что не за морем сидел с известной доброй компанией.

— Наверняка и этого кто-то из них натрахал, — сказал он вполголоса. — Просто не признаются.

Джон как раз хотел припомнить особенно соленые слухи о Дракане и его происхождении, которые собирал всю неделю, но тут у ворот притормозил потрепанный наемный паланкин. Глядя на выбиравшихся из него женщин, Джон тихонько облегченно выдохнул: если Фоссовеиха, как это свойственно женщинам её профессии, разрядилась в пух и прах и даже причесалась на дорнийский манер, то на Минну смотреть было куда приятнее. Словно угадав мысли Джона — а может, не желая лишнего внимания известно кого — та нарядилась хоть и в яркое, но строгое платье долинского покроя, а унаследованную от папаши-Редвина рыжую гриву спрятала под долинский же гейбл.

— Ты прямо как благородная дама, — восхищенно сказал ей Дункан; Минна заулыбалась, Фоссовей с рыжулей тихонько фыркнули, но Дункан, похоже, ничего не заметил. — Ну что, теперь идем?

Дите, как есть дите. Будто на праздник торопится.

1) Прозвище Бейлора Копьелома, данное ему сторонниками Блэкфайров — ПА.

Вернуться к тексту

2) Малыши, крошки, милые детки (баст. вал.)

Вернуться к тексту