Осень на двоих. Последнее мгновение вечности (гет)

Удар колокола раскатился по коридорам и классам пансиона глубоким, тягучим перезвоном, ознаменовав начало урока. В аудитории, залитой неярким, рассеянным светом, что лился из высоких арочных окон, смолкли последние шепотки и воцарилась сосредоточенная, почти торжественная тишина. Ученики, в строгих темно-синих мантиях с серебристой вышивкой герба пансиона, замерли за партами с некоторой опаской наблюдая за профессором у преподавательского стола.

В пансионе, да и вне его стен, о ней ходило немало разных слухов. Несмотря на довольно юный, по меркам научного сообщества, возраст, она была личной ученицей ректора Института Артефактологии и занимала должность научного руководителя на кафедре исследований магических технологий. Помимо этого, профессор была одной из основателей крупнейшего экспедиционного центра по исследованию нового мира, а её фундаментальный труд по Новой истории магии всколыхнул волшебное сообщество, став краеугольным камнем современной историографии и послужив отправной точкой для многих исследований в разных областях. Некоторые называли её гением и пророчили великое будущее, некоторые поговаривали, что все её достижения — результат удачных связей во влиятельных кругах, некоторые ставили под вопрос её исследования, называя их «необоснованными выдумками». Однако никто не мог оспорить того факта, что она стояла у истоков рождения нового мира и была среди тех, кто принимал участие в открытии Врат Перехода. Поговаривали даже, что она знает настоящую личность самого Короля магии.

Дважды в неделю по личной просьбе директора пансиона профессор читала курс «Новой Истории Магии». Лекции той, кто своими глазами видела, как строился новый мир не решался пропускать даже самый отчаянный сорванец. Особенно принимая во внимание строгий и непреклонный нрав профессора.

Профессор Грейнджер обвела класс медленным, оценивающим взглядом. Для этих детей, которых в прессе называли «поколением Перехода», события шестилетней давности не были чем-то эфемерным и существующим лишь на страницах учебников. Хоть в момент открытия врат им было не более шести лет, многие помнили ужасы войны с магглами и пережили немало потерь. Они прекрасно знали, как зарождался новый мир. Важно было не просто рассказать им историю, а заложить верные основы и моральные ценности. Ради этого она и согласилась вести курс, хоть до конца и не была уверена, что задача ей по силам.

— Сегодня, — негромкий, размеренный голос профессора заполнил тишину, — мы отложим в сторону хронологию и обсудим основы. Структуру мира, в котором вы живёте, и главный урок, который нам преподала история, — она сделала небольшую паузу. — Неизведанному и новому всегда сопутствуют страх и отторжение, — продолжила Гермиона, неторопливо прохаживаясь вдоль первого ряда. — Это естественная реакция. Но представьте: в одно мгновение в одном месте оказывается огромное количество людей. Разных культур, языков, традиций, социальных укладов. Все они напуганы, дезориентированы и не понимают ни нового мира, ни, зачастую, друг друга. Что может помочь им сплотиться?

В воздух взметнулось несколько рук. Гермиона кивнула серьёзной девочке с двумя аккуратными косичками, расположившейся во втором ряду.

— Общая беда, профессор? — предположила она.

— Общая угроза или катастрофа способна сплотить людей, но лишь на время. Как только непосредственная опасность минует, старые противоречия всплывут вновь, подогретые стрессом и неопределённостью. Что ещё?

— Лидер! — уверенно выкрикнул русоволосый мальчик с задней парты.

— Руку, мистер Брайт, — невольно копируя хорошо ей знакомый строгий тон Минервы, отчеканила Гермиона, метнув на подростка суровый взгляд, мальчишка тут же стушевался, осторожно поднимая руку и повторяя свой ответ. — Это хорошая мысль. Но что, если таких лидеров — десятки? Каждый из древних магических родов, из разных школ, министерств, влиятельных семей… Каждый будет считать свой путь единственно верным и желать установить свой порядок. Как избежать хаоса?

В классе повисло задумчивое молчание, пока наконец всё тот же русоволосый мальчик снова не поднял руку.

— Вы говорите о создании Совета, профессор?

— Совет действительно стал фундаментом, на котором можно построить общее будущее, — Гермиона остановилась, положив ладони на полированную столешницу. — Но что заставит десятки разобщённых волшебников захотеть создать его? Страх? Он пройдёт. Выгода? Она у всех разная. Есть сила, которая действует на всех — это время, — на этих словах в классе вновь повисла тишина. — Время — самый могущественный и неумолимый инструмент. Оно стирает в пыль неприступные горы и осушает глубочайшие океаны. Тысячелетия назад волшебное сообщество раскололось и пошло разными путями. Время стёрло нашу память и нашу историю, возвело барьеры преодолеть которые нам только предстоит. Но это же время однажды сгладит острые углы, научит жить в новом мире и позволит построить общее будущее. Мы бессильны перед временем, но оно может стать как страшным врагом, так и добрым помощником, если мы будем правильно им распоряжаться. Однако, — после непродолжительной паузы продолжила говорить Гермиона, — это вовсе не означает, что следует просто сидеть и дожидаться, когда мир изменится к лучшему. Как верно заметил мистер Брайт, создание Совета — одна из важнейших отправных точек нашего будущего. Это стало первым и самым важным решением. Кто знает, как принималось это решение?

В воздух снова взметнулось несколько рук. Гермиона подавила невольную улыбку, заметив, как горят нетерпением глаза некоторых учеников — те едва не подпрыгивали на месте. В них она не могла не узнать себя.

— Мисс Дэлейн?

Просияв так, словно ей вручают медаль, одна из учениц тут же торопливо затараторила

— В Совет вошли не просто сильнейшие или самые знатные, но те, кто в час хаоса проявил хладнокровие, организаторский талант и, что важнее всего, способность мыслить не категориями «своих», а категориями выживания всего нашего вида! — продекламировала она, явно заученный наизусть материал из книг.

Гермиона смерила девочку задумчивым взглядом. Иногда, она почти сочувствовала своим бывшим профессорам, начиная понимать отчего её прилежное цитирование научных трудов так раздражало некоторых из них.

Потому что книги не всегда были истиной в последней инстанции. А зачастую, даже приносили больше вреда. Как например идиотическое пособие, выпущенное Учебным комитетом Совета, что воспевало их величие похлеще «Илиады» Гомера. Прочитав тот опус, можно было подумать, что именно благодаря членам Совета свершился переход, была основана столица и построен практически утопичный волшебный мир. Имён тех, кто пожертвовал собой, как и тех, кто и по сей день непрестанно трудился ради этого мира в пособии было не найти. Даже Короля там упомянули мимоходом, словно он не имел никакого отношения ни к текущей политике, ни к деятельности Совета.

И конечно, не было там рассказано о том, сколько склок, интриг и конфликтов пришлось погасить, прежде чем эти «великими деятели» хотя бы уселись за стол переговоров. Сколько мелочных старых обид тлело и по сей день между аристократическими кланами разных стран. О том, как тень этого соперничества легла в каждый пункт Соглашения. О бесконечных политических манёврах, о тихом саботаже, о семьях вроде Малфоев, которые, формально уступив власть, выстроили целую сеть экономического и информационного влияния, пытаясь тонко направлять решения Совета в нужное русло. О глухом недовольстве тех, кого Переход застал врасплох.

И как же объяснить этим детям, что Верховный Совет Перехода — это просто кучка склочных, жадных до власти волшебников, которые так и застряли в старом мире, протаскивая в новую политику архаичные взгляды и ценности? Как донести, что текущий Совет — лишь временная мера и весьма нестабильная, а ради благополучия магического сообщества не следует слепо принимать на веру всё то, что диктует им сейчас правительство? Что придёт время и именно кто-то из этих детей, так прилежно читающих глупые книжки, может стать частью нового правления и куда важнее не превращать членов Совета в кумиров, а стремиться быть лучше них.

— Волшебникам пришлось заново строить мир, — голос Гермионы вновь обрёл твёрдость. — Нужно было создать всё: от системы распределения продовольствия и работы банков в новых условиях, до свода законов, системы образования и координации научных исследований. Этот груз лёг на плечи Совета и созданных при нём комитетов. Но вы должны понимать, что этот путь для волшебного мира только начинается и на нём могут оступаться даже члены Совета. Все мы отчасти двигаемся наощупь и учимся жить по-новому. Поэтому не стоит возлагать все свои ожидания лишь на Совет. Они строят мир, но пока заложен лишь хрупкий фундамент. А укреплять и делать его лучше будете именно вы.

— Профессор, — подняв руку, заговорила одна из учениц, — в «Учении о Переходе» написано, что Совет установил крепкую систему международного сотрудничества, благодаря которой в нашем обществе сохраняются мир и порядок. Вы с этим не согласны?

— Нынешний порядок куплен ценой тысяч компромиссов, мисс Легран, — стараясь говорить нейтрально ответила Гермиона. — А это всегда мера временная и шаткая.

«Похожая на карточный домик, который сдует первым же слабым ветром», — с мысленным смешком добавила про себя Гермиона.

— Более того, — продолжила говорить она, — даже сам термин «международный» нарушает концепцию единства, к которой должно стремиться магическое сообщество. Мы более не разделены на страны и между нами нет границ. Однако некоторые по-прежнему стремятся их возводить и поддерживать.

Конфликты не утихали и по сей день. Волшебники из стран, где сосуществование с магглами было относительно спокойным, а варлоки и католическая церковь не устроили «охоту на ведьм», с трудом принимали новые реалии. Это был мир, о котором они не просили. Для них переход стал разрушением привычного, знакомого уклада. Недовольство с годами только крепло, плотно переплетаясь с непринятием того, что теперь кто-то другой будет диктовать им как жить дальше. В Совете и Короле они видели диктаторов, навязывающих чуждые им порядки, втайне формируя анклавы и сообщества, живущие по своим законам. Это глухое брожение то затихало, то вспыхивало вновь, как тлеющий торфяник, грозясь однажды перерасти в пожар, пока Совет был слишком занят внутренними распрями.

Мысли её прервал осторожный голос с задних рядов:

— Профессор. Но, а что насчёт Короля? Разве он не должен вмешаться?

Ах да. Король. Эта фигура, за шесть лет обросшая мифами и домыслами похлеще Мерлина, была ещё одним камнем преткновения. Одних его существование успокаивало, других — раздражало, третьих — откровенно пугало. Для неё же…

Для неё он всё ещё был ярким всполохом в памяти, не угасающим ни на миг с того дня, как свершился переход.

Широкая, открытая всем ветрам площадка, напоминающая Астрономическую Башню. Воздух, что будто искрился от переполняющей его магии. Дивный город, что лежал у подножия башни словно сверкающая мозаика. И Том, в одиночестве стоящий перед каменной аркой. Он смотрел сквозь неё на раскинувшийся далеко внизу мир, но кажется совершенно его не видел. В алых глазах не отражалось ровным счётом ничего: ни торжества, ни скорби — лишь холодная, всепоглощающая пропасть. Его последние слова, прежде чем Том исчез в воронке аппарации, до сих пор горьким эхом потери отдавались в душе Гермионы: «Переход завершён. Дальше… делайте что хотите».

Тогда она подумала, что больше никогда его не увидит.

— Король, — медленно проговорила Гермиона, тщательно подбирая слова, — это не просто важная фигура, наделённая абсолютной властью. Он был признан древними драконами и самой магией. Он символ и центр волшебного сообщества. Однако в тот момент, когда все мы оказались здесь, он знал, что не должен оказывать давления. Поэтому Его Величество сознательно делегировал управление Совету, понимая, что в ситуации, требующей объединения сотен разнородных групп, коллективный опыт и представительство важнее единовластия, пусть и благого. Поэтому он редко вмешивается в управление, присутствуя на собраниях лишь в случае, когда Совету требуется его мудрость.

«Хотя честнее было бы сказать, — пронеслось в её голове, — что он является на заседания только когда дрязги и амбиции членов Совета окончательно переходят все границы разумного».

В такие моменты Том и правда посещал заседания Совета. В ледяном молчании выслушивал их ругань, до смерти пугая некоторых особо впечатлительных служащих, и выносил вердикт, который никто не смел оспорить.

— А правда, что он всегда в маске? — подняв руку, с любопытством спросила одна из учениц.

— Да.

— Но зачем? В книгах пишут, что в момент признания драконами все почувствовали его присутствие и связь с ним! Значит, его и так все узнают. Какой смысл скрывать лицо?

Связь. Гермиона помнила это странное, почти физическое ощущение — тончайшую, но неразрывную нить, протянувшуюся из глубины её собственного существа к тому, кого драконы признали Королём. Она чувствовала его мощь, спокойную и бездонную, как океан. И знала — то же самое ощутили в тот миг и другие. Видела это же непреодолимое притяжение в глазах Драко и Блэйза, обращённых к Тому. Он словно находился в центре гигантской паутины — одно движение и вся сеть содрогнётся. Это пугало больше, чем Империус, потому что казалось естественным как дыхание. Подчиниться любой воле. Выполнить любой приказ. И сильнее всех в тот миг испугался сам Том, ощутив ту власть, которую обрёл в одно мгновение. Гермиона помнила, как он отступил в тень, укрываясь от ищущих взглядов, как на миг в ужасе распахнулись его глаза, в осознании собственного чудовищного могущества. В то мгновение он лучше прочих понимал, что должен научиться контролировать свои силы и свою волю, если не желал обратить волшебный мир в коллекцию безвольных марионеток.

— Маска, — негромко заговорила Гермиона, отбрасывая воспоминания, — это тоже символ. Она отделяет личность от должности. Тем, кто приходит к Королю за судом или советом, нужен не человек со своими слабостями и пристрастиями. Им нужно воплощение Закона, Порядка и Воли.

— А если мы встретим его на улице без маски? Узнаем? Почувствуем?

— Нет. Король способен полностью скрывать своё присутствие. Вы не ощутите ровным счётом ничего.

— А правда, что вы знаете его лично? И видели его лицо? — едва ли не с благоговейным трепетом прошептала одна из учениц.

— Да.

— И… каков он?

— Он…

«Упрямый, циничный, заносчивый, злопамятный, невыносимый, своенравный эгоист», — с привычной насмешливой горечью подумалось Гермионе. А ещё — одинокий человек, возложивший на свои плечи слишком много и несущий груз, который вскоре просто его сломает.

— Великий волшебник, — наконец вздохнула она.

От собственных слов хотелось поморщиться, но кто бы мог оспорить данное утверждение? Даже отбросив громкий титул, его сила после перехода превосходила всех ныне живущих магов.

— Помимо политики и быта, — решительно меняя тему, чуть громче заговорила Гермиона, — нам предстояло разобраться с самым главным — магией. Уже в первые дни стало ясно, что она течёт здесь иначе. Природные резервы волшебников начали расти, простые заклинания давали неожиданные эффекты, пробуждались наследия и способности, которые ранее считались утраченными. Чтобы понять, систематизировать и обезопасить этот взрывной рост, по инициативе Совета были основаны семь специализированных институтов. Кто сможет их перечислить?

Гермиона указала на ученика в первом ряду.

— Мистер Эриз.

— Институт Артефактологии, Институт Пространственной Магии, Институт Стихийных Искусств, Институт Медицины и Фармацевтики, Институт Менталистики, Институт Теургии и Порядка и… Институт Магического Естествознания.

— Отлично. В чём специфика Института Медицины помимо очевидного?

— Они не только разрабатывают новые зелья и методы целительства, — с готовностью подхватила другая ученица. — Они исследуют, как новая магия влияет на организм. И у них есть… Сектор комплексной реабилитации.

При этих словах медленно поднялась рука ученика на заднем ряду. В его глазах царила смута слишком тяжёлая для такого юного возраста. Гермиона уже знала этот взгляд — видела не раз у сирот, переживших слишком много ужасов войны с магглами и варлоками. Эту тень не смогли развеять ни переход в новый мир, ни нынешняя спокойная жизнь. В первую очередь именно для таких детей были организованы пансионы, где они могли жить и учиться до совершеннолетия.

— Да, мистер Эклин?

— Правда, что в этом Секторе содержатся варлоки? — угрюмо спросил он.

В классе повисла напряжённая тишина. Тема для многих была болезненной, без надобности её старались не поднимать и не обсуждать. Но раз этот ребёнок решился заговорить о таком на уроке, значит его гнев и чувство несправедливости достигли своего предела.

— Правда.

— Но… почему их тоже перенесло? — подрагивающим от ярости голосом спросил мальчик. — Почему мы должны заботиться о них?!

Молодой мистер Эклин был не первым, кто задавал такой вопрос. Когда Гермиона узнала о том, что в одной из клиник находятся варлоки, её и саму посетила та же мысль. Это тогда у многих вызвало шок и волну возмущения. К счастью, все варлоки были надёжно заперты в палатах клиники с массой магических ограничений, поэтому не представляли угрозы для остальных. Но сам факт их присутствия сильно нервировал тех, кто успел с ними столкнуться. Некоторое время ходили разговоры о том, как следует поступить с воинством церкви, были предложения просто избавиться от них. В то время на одном из открытых собраний Совета выступил Кёльт Вилберг с речью в защиту варлоков. Его расчёты, доказывающие, что долгосрочное содержание варлоков в камерах обойдётся в разы дороже реабилитации, а также лично им разработанная уникальная программа, которая могла в будущем лечь в основу многих медицинских практик, переломили ход дискуссии. Так было положено начало экспериментальной реабилитационной программы, которую Вилберг же и возглавил. Его тезис о том, что истинное исцеление общества начинается с попытки исцелить самых сломленных, тогда показался Гермионе довольно лицемерным, но именно он в итоге позволили ей примириться с присутствием варлоков. И сейчас она надеялась донести эту мысль до своих учеников.

— Потому что они, прежде всего, маги. Как и мы, — твёрдо сказала она.

— Они убийцы, — с ненавистью выплюнул Эклин, в его глазах горело пламя личной боли, которую словами и уговорами увы усмирить Гермиона не могла.

— И это тоже правда, — спокойно согласилась она. — Как и то, что годами их жестоко обучали, закладывая в голову ложные истины и превращая в живое оружие. Их воля и разум были отняты, сломлены и искалечены.

Правдой было и то, что среди варлоков были дети. Подростки двенадцати-тринадцати лет. Те, кого церковь успела искалечить, но не сломала до конца. Те, кто не стал убийцами, но был жертвами. В первую очередь ради таких детей была основана реабилитационная программа.

— Разве их это оправдывает? — не желая уступать, процедил ученик.

— Нет. Но задайте себе вопрос, который задал Свету целитель Вилберг: что есть справедливость в новом мире? Месть или попытка исправить то, что может быть исправлено? Программа реабилитации — это не оправдание. Это долгий и, возможно, безнадёжный эксперимент. Если варлокам не удастся вернуть сознание, они проведут остаток дней в безопасной изоляции. Но если программа реабилитации будет успешной, то они получат второй шанс прожить жизнь, которую у них отняли. А если и мы отнимем этот шанс, то чем будем лучше них?

Эклин опустил голову, уперев горящий непримиримым гневом взгляд в парту, но больше не спорил, казалось, серьёзно обдумывая слова профессора. Гермиона не ожидала, что этот мальчик, как и прочие жертвы варлоков, в одно мгновение отпустит свою боль и ненависть. Не существовало единственного верного ответа на вопрос о том почему в новый мир были перенесены варлоки и как с ними следует поступать. Так же, как не было его на вопрос о магических преступниках, которые прямо в камерах тюрем тоже перекочевали в новый мир. Можно было бы просто заключить, что магия переноса была лишь нейтральным инструментом, перемещающим всех, кто подходил под критерий «волшебник». Но чья же воля тогда создала защитные чары, которые не позволили варлокам или заключённым разбежаться? Чья воля стёрла и обезвредила все руны некроманта, уничтожив при переходе инферналов? Чья воля возвела великолепный город? Чей мягкий, ласковый голос в момент перехода пообещал, что её родители проживут спокойную и мирную жизнь, их память будет бережно, безболезненно переписана, и они не узнают горя утраты любимой дочери?

Что или кто на самом деле управлял переходом?

Мир был сложным, неоднозначным и не спешил давать лёгкие ответы.

Время же… время возможно расставит всё по своим местам.

— Теперь, — нарушая повисшую мрачную тишину в классе, снова заговорила Гермиона, — перейдём к истории первых магов. Откройте учебники на тридцатой странице…

Мягкий звон колокола заглушил последние отзвуки лекции.

— Урок окончен, — заканчивая рассказ, объявила Гермиона. — К следующему разу прочтите третью главу и подготовьте эссе на тему «Влияния истории на современное магическое общество». Свободны.

Ученики, с шумом и оживлёнными разговорами, высыпали в коридор. Гермиона неспеша собрала в портфель свитки с лекционными заметками и книги и покинула аудиторию, направляясь к выходу из учебного корпуса пансиона. Шагнув из прохладной тени крыльца под свод голубого неба, она подставила лицо потоку летнего ветра, а взгляд невольно устремился к шпилю Центральной Башни, сияющему в лучах полуденного солнца.

Шесть лет назад она открыла глаза на вершине этой башни. С тех пор она была там лишь один раз, когда Хельга презентовала комитету магических технологий свои разработки и не стремилась возвращаться. Несмотря на то, что бывшее здание Министерства магии после переноса едва ли можно было узнать, память то и дело услужливо подбрасывала образы искажённых силуэтов инферналов, мрачные коридоры, залитые жутковатым синим свечением и невыразимое чувство вины, от которого становилось трудно дышать, пока она смотрела как Гарри вместе с Томом входят в Комнату Смерти.

Уроки истории всегда навевали слишком много воспоминаний, от которых порой хотелось сбежать. Решив немного прогуляться, Гермиона миновала остановку с самодвижущимися дилижансами и побрела по красно-коричневой мостовой, что, извиваясь, стелилась вдоль трёх и четырёхэтажных зданий, разветвляясь на множество маленьких улочек и переулков. В открытых витринах лавок и магазинчиков были выставлены разнообразные товары: от домашней утвари и украшений, до артефактов и зелий. В воздухе едва уловимо плыли ароматы выпечки и пряностей, доносящиеся от небольшой пекарни, причудливо смешиваясь с благоуханием цветов, распустившихся на клумбах.

Вот так прогуливаясь по городу, Гермиона всё чаще ловила себя на мысли, что постепенно, день за днём начинает чувствовать себя здесь как дома.

Жалела ли она о своём решении перейти?

В тот миг, когда мир поглотил ослепительный свет, она погрузилась в состояние, похожее на сон. В том сне на грани сознания и небытия с ней кто-то говорил. Она не знала чей это был голос, не могла даже определить мужчине он принадлежал или женщине. Он будто звучал из глубин её собственного подсознания. Тогда тот голос спросил, чего она хочет — уйти или остаться. Решение далось мучительно. Но оно было принято задолго до перехода. Гермиона должна была увидеть мир за гранью. И должна была выполнить то, что пообещала Двойнику. Оставалось лишь принять последствия и научиться жить по-новому.

К её собственному удивлению, это оказалось куда проще, чем она полагала. Острая, режущая боль потери и тоска по родителям притупились, словно между ней и этими воспоминаниями опустилось толстое, матовое стекло. Чувства не исчезли. Они остались — тихие, далёкие, окрашенные мягкой, почти нежной грустью. Лица родителей в её памяти постепенно теряли чёткость, становясь смутными образами, озарёнными светом общей любви, но лишёнными конкретных черт. Она не знала, так ли это для других магглорождённых, но, наблюдая с какой лёгкостью большинство из них приспосабливалось к новой жизни, догадывалась что эта отстранённость коснулась всех. Грань перехода не стирала любовь и привязанность, но смягчала боль разрыва, позволяя идти вперёд.

Новая жизнь… Гермиона подняла голову, глядя в голубое небо. Жизнь здесь принесла много чудесного, необычного, ошеломляющего. Но и тяжёлого.

Столица стала пристанищем для всех волшебников и ведьм. Их было невообразимо много и все они были слишком разными. И хоть языковой барьер пал после перехода, позволив им понимать друг друга, это не упростило попыток договориться. Говоря на одном языке, они не слышали друг друга. Спорили о ширине улиц, о том, чьи архитектурные каноны должны быть основными, о законах, правлении, расположении домов. Даже перенесённые усадьбы, которые теперь соседствовали с чужаками, стали причиной для конфликтов. Некоторые покидали город, отправляясь в долгие и опасные экспедиции в дикие земли, надеясь найти место, где можно жить по-старому. Некоторые возвращались разочарованные или наоборот воодушевлённые новыми знаниями. Некоторые не возвращались вообще.

Причиной для недовольства послужило и исчезновение домовиков. Гермиона, как и некоторые исследователи из разных институтов, предполагала, что причиной тому было их неестественное происхождение. Исторически эльфы были искусственно сотворены, являясь пойманными стихийными духами, заключёнными в физическую оболочку. Поэтому после перехода их тела разрушились, высвобождая природных духов. Та же участь постигла прочих существ, созданных с помощью чародейства, наподобие дементоров — они были развоплощены, а питающую их магию поглотил Поток. В итоге они просто исчезли как развеянные чары. Иногда Гермиона задавалась вопросом, что случилось с Виви после смерти Гарри. Эльф был очень привязан к нему и куда отправился после смерти хозяина она не знала. Возможно, воссоединился с другими духами где-то глубоко в лесах.

Вполне очевидно, что для семей, у которых служили эльфы, это стало неприятным открытием и вызывало возмущение. Однако, ходили слухи, что в некоторых домах завелись неизвестные невидимые создания, которые иногда помогали по хозяйству. Волшебники верили, что это были их домовики, вернувшиеся к ним по доброй воле и в благодарность оставляли им угощения или милые безделушки, которые могли понравиться феям. Впрочем, такими помощниками обзавелись далеко не все семьи, а лишь те, которые хорошо относились к своим домовикам.

«Шесть лет», — со вздохом подумала Гермиона, сворачивая на более широкий проспект.

Шести лет не хватило, чтобы привыкнуть к тому, как ощущается здесь магия, как зависят от неё природа и климат. Не хватило, чтобы освоить или понять пробудившиеся в некоторых наследия. Не хватило, чтобы изучить и разгадать новые созвездия и влияние двух лун в ночном небе. Не хватило, чтобы узнать обо всех магических существах и растениях. На это, быть может, не хватит и шести столетий.

Но шести лет оказалось достаточно, чтобы даже самые упрямые смирились с неизбежностью.

Вот принять это — уже задачка потруднее. Для многих оказалось не просто признать то, что все они теперь — единое общество, и им предстоит либо создать нечто цельное, либо погрязнуть в бесконечных конфликтах.

Но самым главным было то, что этот мир полностью принадлежал им — не нужно больше прятаться и скрываться, бояться церкви или варлоков, магглорождённых не будут притеснять за их происхождение как волшебники, так и магглы. Да и само понятие «магглорождённый» вскоре канет в лету, а на смену ему уже пришло новое — «первый из рода». И как бы Гермиона ни ругала Совет, они и правда многое делали для того, чтобы сберечь этот огромный, великолепный город, привнести что-то новое и запустить новый виток развития волшебного мира. И в этом им оказывалось активное содействие теми, для кого переход стал спасением, новым шагом и возможностью. Учёные и исследователи, вдохновлённые бескрайними просторами для изучения, дети и подростки, не обременённые грузом старых традиций и устоев, с жадностью стремящиеся познать новый мир. Были даже те, кто не оставлял попыток найти сам Магический Поток.

В своей книге Гермиона, опираясь на историю Двойника и собственные изыскания, описала его как некую энергию, питающую мир. Но для некоторых сухая научная теория обернулась навязчивой идеей. Кто-то надеялся получить от Потока источник абсолютной силы, кто-то желал изучить из академического любопытства и постичь законы мироздания, а кто-то узрел в Потоке черты божества. Исторически, маги не были религиозны. Возможно, причиной служило то, что для них сама концепция «чуда» по маггловским меркам была чем-то обыденным, а возможно то, что когда-то в давние времена сами маги и породили в головах магглов концепцию божественности, выступая в роли этих самых богов. Однако Поток воспринимался некоторыми как грандиозное и всемогущее существо, питающее всех энергией и создавшее целый мир. Были даже попытки организовать культы поклонения, не ставшие, впрочем, особо популярными среди населения, вызывая насмешки одних и задумчивость других.

Для самой Гермионы Поток не был каким-то всевидящим существом, управляющим своими творениями и вершившим их судьбы. В её понимании, это скорее был источник энергии, пронизывающий весь мир. Некая осознанная, но не персонифицированная форма жизни, существующая по своим законам. Бесстрастная и нейтральная как стихия. Превращать такую сущность в объект поклонения казалось ей глубочайшим непониманием. Возможно, когда-нибудь они узнают о Потоке больше, но пока он оставался лишь красивой абстракцией.

Погружённая в размышления, Гермиона не заметила, как добралась до узкого, тенистого переулка, утопающего в зелени плюща, вьющегося по стенам. Здесь, втиснувшись между высоким домом с витражными окнами и лавкой сладостей располагался один из самых популярных бутиков одежды под вывеской «Салон ведьмы Ди». Название было нарочито простым, да и магазинчик на первый взгляд казался скромным, однако не было в столице ни одной модницы, которая не знала бы про это место.

Гермиона на секунду задержалась у витрины, рассматривая оживлённые манекены в кружевных нарядах и шляпках, которые при её приближении начали крутиться, демонстрируя изысканные ткани и оригинальный крой платьев, после чего толкнула входную дверь, звякнув висящем над ней колокольчиком.

В просторном светлом зале витали ароматы корицы, шоколада и цитруса, а вдоль стен были расставлены всё те же двигающиеся манекены, которые любезно присели в реверансах и склонили головы при виде посетительницы. За прилавком, расслабленно листая свежий выпуск газеты, расположилась владелица магазина. Услышав, как открылась дверь, она оторвалась от чтения, и на её губах расцвела знакомая «лисья» улыбка. Лицо, когда-то изуродованное ожогами, почти исцелилось, сохранив тонкую вязь серебристых шрамов напоминающих росчерки морозных узоров на стекле. Лишь левый глаз, сейчас скрытый ажурной повязкой, так навсегда и утратил фиалковый цвет и способность видеть.

Хозяйка отбросила назад тяжёлую волну медово-золотых кудрей и облокотилась на стойку, с прищуром изучая гостью.

— Смотрите-ка, кто решил пожаловать в мою скромную лавочку, — нарочито медленно растягивая гласные, промурлыкала Дафна. — Чего желаете, профессор Грейнджер? Новую шляпку? Новое платье? — она сделала театральную паузу, скользнув взглядом от небрежно завязанного пучка Гермионы и строго застёгнутого на все пуговицы воротника серого платья до чуть потёртых, изношенных ботинок. — Или, небольшую консультацию о том, как следить за собой и выбирать наряд, который не выглядит как мешок?

Гермиона лишь фыркнула, присаживаясь в гостевое кресло и сбрасывая сумку на свободный стул. Она знала эту игру. Под слоем мёда в голосе Дафны всегда сквозила нотка игривой иронии, создавая впечатление, будто та видит собеседника насквозь, с непринуждённым весельем читая его точно раскрытую книгу.

— Ты со всеми посетителями так общаешься?

— О нет, моя дорогая, только с теми, на кого я очень обижена, — Дафна перекочевала из-за своей стойки к столу, а по воздуху за ней уже плыл поднос с чайным сервизом и печеньями. — К твоему сведению, ты пропустила открытие моего нового салона ароматов, — опустив поднос на стол, Дафна разлила по чашкам чай, придвинув одну к Гермионе. — Даже уважаемый мистер Блэк оставил свои экспедиции, чтобы заглянуть. А вот лучшая подруга даже не нашла времени черкнуть пару строк в ответ, — Дафна закинула ногу на ногу, переплела пальцы на колене и ласково улыбнулась. — Так что не обижайся, если в чае вдруг окажется яд.

Гермиона сдержанно покосилась на чашку, не зная, что больше выводит её из равновесия — упоминание о яде или то, что Дафна Гринграсс записала её в свои лучшие подружки. Она показательно понюхала напиток и сделала крошечный глоток, поставив чашку обратно на блюдце.

— Мне жаль, что так вышло. Но я никак не могла пропустить научную конференцию. Ты знаешь, сколько мы с Хельгой готовились к презентации…

— Да-да, — всем своим видом демонстрируя смертельную скуку, Дафна поставила локоть на ручку кресла, подперев ладонью голову, — кто я такая, чтобы мешать научному прогрессу? Всего-то мелкая торговка.

Гермиона подавила смешок.

— Для «мелкой торговки» великоват размах твоего бизнеса, — заметила она. — Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты решила заняться именно модой?

— Потому что люблю красивых людей, — Гринграсс невинно хлопнула ресницами и поправила крохотную складку на своём безупречном изумрудном платье. — И потому что ещё больше люблю делать их красивыми. Взять, например тебя. Снизойди ты со своего научного пьедестала до простых радостей жизни, давно бы обзавелась легионом поклонников.

— Есть вещи поважнее внешности…

— Ой да прекрати. Никто ведь не запрещает тебе быть одновременно умной и привлекательной, — Дафна немного подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Глядишь, так и наш неприступный Король Драмы сменил бы гнев на милость. Разве что тебе самой наконец надоело чего-то от него ждать.

Гермиона вздохнула. Эту тему она уж точно обсуждать не хотела.

— Как поживает Сириус? Я не видела его почти год.

— Всё так же колесит с экспедициями, — Дафна чуть повела плечом в недовольстве. — Явился на приём в грязном тряпье и вонял псиной. Одной Моргане известно, где он бродяжничал, но явно пренебрегал гигиеной. Пришлось отмывать его, прежде чем выпускать в приличное общество. Впрочем, — по губам Гринграсс скользнула задумчивая улыбка и она лениво провела пальцем по ободку своей чашки, — тяжёлый физический труд и глупые приключения пошли ему на пользу. Стоило его причесать да приодеть и оказалось, что Блэк очень даже ничего, — в единственном здоровом глазе Дафны вспыхнул азартный огонёк. — Вполне неплохая партия.

Гермиона поперхнулась чаем.

— Прошу прощения?! Ты положила глаз на Сириуса?!

— А что не так?

— Но… — Грейнджер растеряно моргала, даже не зная с чего начать перечислять всё что было «не так», — он тебя старше на двадцать лет.

— И? — Дафна выгнула бровь, наматывая на палец локон своих золотистых волос. — Волшебники медленно стареют, а если верить последним исследованиям, прирост магической энергии может продлить среднюю продолжительность жизни и до двухсот лет.

— Это не доказано.

— Проверим на Хельге. Ей как раз должно скоро за сто с чем-то перевалить.

— Но Сириус — крёстный Гарри, — упавшим голосом напомнила Гермиона. — Почти отец… насколько вообще это приемлемо — засматриваться на отца своего бывшего парня? И… как же Гарри?

— А что он в каком-то будущем планировал воскреснуть? — сухо уточнила Гринграсс, бросая свой игривый тон. — В таком случае ему стоило заранее меня предупредить на какой срок брать обет безбрачия. Или, по-твоему, я теперь должна до конца жизни о нём скорбеть?

Гермиона с преувеличенной аккуратностью поставила чашку на стол, обращая на подругу тяжёлый, испепеляющий взгляд.

— Даже для тебя это прозвучало слишком жестоко, — мрачно чеканя каждое слово, сказала она. — Тебе будто плевать…

— Гермиона, — Дафна со вздохом откинулась на спинку кресла, отворачиваясь к окну, — я видела десятки вариаций будущего, в которых пережила его смерть. Во многих из этих видений всё сложилось куда трагичнее. Когда с таким сталкиваешься, невольно начинаешь относиться к смерти иначе, — она помедлила, барабаня пальцами по подлокотнику, и снова обратила взгляд к собеседнице: — Я не насмехаюсь над его жертвой и не обесцениваю её, но… жизнь идёт дальше, как бы банально это ни звучало. Ты можешь либо застрять в прошлом, оплакивая кого-то, либо… отпустить.

— И… отпустить ты решила, прибрав к рукам его крёстного, — постно закончила за подругу Гермиона.

— Он вполне в моём вкусе, — Дафна чуть хмыкнула, отгоняя холодную тень тоски, на миг отразившуюся в фиалковом взгляде. — Всегда была неравнодушна к безрассудным дурачкам с комплексом героя, — она улыбнулась, снова возвращаясь к своей ироничной манере речи. — Ты знала, что он переписал свой дом на Ремуса и Тонкс?

— Нет. Как отреагировал Ремус?

— Злился, конечно, — Гринграсс смешливо сощурилась, явно получая удовольствие от воспоминаний. — Устроил ему знатную выволочку.

— В твоём присутствии?

— Ну конечно же нет! — рассмеявшись, Дафна махнула рукой. — Я совершенно случайно подслушивала в соседней комнате.

«Совершенно случайно. Ну да».

Иногда Гермиона задавалась вопросом — существовало ли в словаре Дафны Гринграсс такое слово как «совесть».

— И… чем всё закончилось?

— В целом ничем. Сириус отпирался до хрипоты, а Ремус твердил, что тот снова бежит от проблем и замыкается в себе.

При этих словах Гермиона только мысленно вздохнула. Неудивительно, что Блэк в итоге так и не смог жить в том доме. Он готовил его для жизни с Гарри, а в итоге… В тех пустых комнатах, должно быть, поселилось слишком много тяжёлых воспоминаний.

— Думаю, для него это способ… не оставаться на месте. Принять то, что случилось.

— Что ж, — после недолгого молчания, Дафна сделала глоток чая и лукаво взглянула на гостью поверх чашки, — мы побеседовали о науке, о последних новостях, обсудили знакомых… пожалуй достаточно для светского вступления. Зачем ты пришла сегодня?

Гермиона нервно заёрзала в кресле. От проницательного взгляда подруги она чувствовала себя как под прицелом ружья. Грейнджер помедлила секунду, в последний раз задаваясь вопросом правильно ли поступает, потом потянулась к своей сумке и вытащила из внутреннего кармана запечатанный конверт.

— Я бы… хотела попросить тебя передать это Тому, — положив письмо на полированную столешницу, она чуть подтолкнула его в сторону Дафны.

Та взглянула на конверт как на особо мерзкое насекомое.

— Гермиона, дорогая, — нарочито ласковым тоном проворковала она, — что же навело тебя на мысль, будто я похожа на почтовую сову?

— Ну… настоящие совы до адресата добраться не могут, — отводя взгляд, пробормотала Грейнджер.

— И с чего же ты решила, что мне повезёт больше? — Дафна чуть склонила голову к плечу. — Или же, у тебя политические интересы, которые ты не можешь озвучить лично и рассчитываешь анонимно протащить в Совет?

— Ты не хуже меня знаешь, что даже будь это так, он бы проигнорировал такое обращение.

— Ты личный друг Короля. Твоё слово весит больше, чем голоса десятка старых интриганов в Совете. Зачем так осторожничать?

Гермиона фыркнула, закатив глаза.

— Скажи это Драко. Он пытался играть в эту игру с подачи Люциуса. И как? Получилось у него?

Во взгляде Дафны вспыхнул озорной огонёк.

— Наш Драко пробился в палату Совета младшим секретарём старшего секретаря помощника Советника. Разве не блестящую карьеру сделал наш мальчик всего-то к двадцати трём годам? Глядишь, к шестидесяти дослужится до помощника, — несмотря на то, что её тон звучал почти благоговейно, скрытая за словами издёвка была слишком уж очевидна.

— Драко добился лишь одного, — сдерживая непрошеную улыбку, сказала Гермиона, — показал всем особо «прытким» что Король не принимает ничью сторону. Более того, личное знакомство с ним скорее мешает. По крайней мере, когда кто-то пытается использовать его имя как рычаг.

— Вот уж точно, — Дафна вновь откинулась на спинку кресла, в задумчивости постукивая кончиком пальца по подбородку. — Он невыносимо бдителен в таких вопросах, — она усмехнулась, словно припомнив нечто забавное. — Люциус, кажется, до сих пор вздрагивает и оглядывается. Один «визит вежливости» для разъяснения позиции — и он стал образцом послушания. На словах по крайней мере.

— Ты, кстати, замечала, — Гермиона перевела разговор, — что многие, кто знал Тома раньше, стали забывать его лицо? Некоторые даже имени не помнят.

— Ещё бы, — Дафна взмахнула рукой и со стороны стойки в их сторону поплыли по воздуху хрустальный графин с ярко-оранжевой жидкостью и пара тонких бокалов. — Не знаю, сознательно он это сделал или нет, иногда даже удивляюсь, что сама до сих пор его помню. С нашего вредного Величества станется — лишить нас всех воспоминаний, — графин с бокалами с тихим звоном опустились на стол между ними, Дафна наполнила бокалы, подвинув один к Гермионе. — Фруктовое вино, — пояснила она на вопросительный взгляд подруги, — очень сладкое. На вкус чем-то напоминает апельсины, хотя в этом мире их нет.

Гермиона смерила напиток подозрительным взглядом, но всё же взяла бокал, пригубив немного. Необычный кисло-сладкий вкус и правда напоминал цитрусовые нотки апельсинов или грейпфрута, но с причудливым пряным оттенком.

— И где ты только находишь все свои деликатесы и напитки? — оценила она, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. — Нигде такого не видела.

— Цени мои великолепные связи, — с загадочной улыбкой мурлыкнула Дафна, поигрывая бокалом. — Вскоре это станет непременным атрибутом всех светских приёмов. Но мы как будто отклонились от темы, — её взгляд упал на лежащий перед ней конверт и по губам Гринграсс скользнула плутоватая усмешка, — ты опять пытаешься меня заговорить, хм? Что же такого в этом письме, раз ты так умоляешь меня его передать?

— Не припомню, чтобы я умоляла…

Заметив сконфуженное выражение лица собеседницы, Дафна только развеселилась ещё больше, в искрящемся иронией фиалковом взгляде вовсю плясали глумливые черти.

— Неужели Гермиона Грейнджер, Героиня Войны, автор главного труда эпохи, протеже Хельги Эндрюс и подающая самые блистательные надежды учёная просто… испугалась холодного приёма?

Гермиона скривилась будто прожевала лимон, даже не зная, что раздражает её больше — дурацкие громкие титулы или проницательность подруги. Она сделала ещё глоток вина, скрывая за бокалом возникшую неловкость.

— Это… очень важно. Но он не станет меня слушать.

— А вот мне думается, вам уже давно пора поговорить. Вы же были довольно близки.

— Были, — Гермиона скорбно уставилась в свой бокал и, сама не зная зачем признаётся в этом кому-то вроде Дафны, почти шёпотом выдавила: — Теперь он меня ненавидит.

Впервые она произнесла это вслух. И тем более заговорила об этом с посторонними. Возможно, виной тому был крепкий алкоголь, скрытый за обманчиво сладким вкусом, но как только эти слова вырвались на свободу, в душе будто развязался тугой, колючий узел. Гермиона нерешительно взглянула на собеседницу. Та, к счастью, не проявила ни удивления, ни сочувствия. Должно быть, для Дафны это и не стало неожиданным открытием — она всегда была догадливой.

— Из-за Гарри? — вопросительно изогнув брови, уточнила Гринграсс, скорее просто чтобы поддержать диалог.

— Я пыталась объяснить про нерушимую клятву, — сердито бросила Гермиона, вдруг теряя всякое желание и дальше замалчивать собственное негодование. — Но когда этот упрямый баран кого-нибудь слушал?!

— Думаю, он прекрасно осознаёт, что твоей вины в этом нет, — голос Дафны приобрёл несвойственную ей мягкость. — Не ты одна знала, чем всё закончится. И я и он сам догадывались о том, что Гарри собирался пожертвовать собой.

— Тогда почему с тобой он… — Гермиона взмахнула рукой, не в силах договорить.

— Потому что ко мне он всегда был равнодушен, — отстранённо напомнила Дафна. — А от себя ему деться некуда. Ты единственная из нас четверых, на кого он может злиться в такой ситуации.

— Четверых? Ты, я, Том и…

— Увы, на мёртвых злиться бесполезно, — по губам Гринграсс скользнула печальная улыбка. — Иначе он бы с удовольствием обвинил во всём Гарри и припоминал ему до скончания веков.

Гермиона подавила вспыхнувшую в душе горечь и несколько раз торопливо моргнула, прогоняя из глаз непрошенную влагу. Проклятое вино сделало её чересчур эмоциональной. Она поставила почти опустевший бокал на стол, пытаясь взять под контроль разбушевавшиеся чувства.

— Раз, — Грейнджер прочистила горло, — раз ты не хочешь передать письмо, то… почему бы не попросить Блэйза? Он мастер по проникновению туда, куда не звали.

— Блэйз на него в обиде.

— Снова? На этот раз за что?

— Как за что? — Дафна закатила глаза. — Он проигнорировал праздник в честь рождения их с Джинни первенца. Прислал какую-то ерунду в подарок и даже поздравительной открытки не приложил.

Гермиона промолчала. Насколько она могла припомнить, в подарок от Тома чета Забини получила артефакт по ценности и редкости сопоставимый с реликвиями основателей Хогвартса. Та ещё «ерунда».

— Он и на свадьбу их не пришёл, — напомнила она. — И на свадьбу Люпина с Тонкс. Стоило бы уже перестать надеяться.

— Как ты перестала? — насмешливо поддела Гринграсс и тут же вздохнула с нарочитой печалью: — Увы, наш Блэйз такой же сентиментальный дурачок — ждёт, что Том однажды одумается и вернётся в наши любящие объятия.

— Я ничего уже давно от него не жду…

— Почему же тогда ходишь к нему каждый год накануне дня рождения Гарри, хм?

«Почему? — Гермиона отвела взгляд, её пальцы нервно стиснули подлокотники кресла. — И правда же, почему?»

Шесть лет. Шесть лет Том избегал их как чумы, пропускал все праздники и приглашения, вычёркивал из своей жизни любые напоминания о прошлом с такой методичностью, что это само по себе стало памятником его потере. Так почему она продолжала биться в закрытые и запертые двери? Почему пыталась вытащить этого упрямого болвана из добровольной изоляции? Почему надеялась, что однажды он попробует снова жить, а не существовать?

«Потому что ты будешь ему нужна», — шептал ей настойчивый голос почти померкшего воспоминания. И каждый раз, когда она хотела сдаться, он снова и снова звучал в голове. Но как она могла сказать об этом? Как могла хоть кому-то объяснить то, что не сама до конца понимала? Что не могла вымолвить вслух?

— Я… я не могу этого объяснить, — почти шёпотом сказала она. — Но он обязательно должен понять…

— Так скажи сама. Не ищи в этом посредников. Вам давно пора поговорить. Эта стена между вами никому не нужна. Особенно ему. Хотя он последний, кто в этом признается.

— Он не станет слушать меня, — прошептала Гермиона, чувствуя, как старый ком вины и горя поднимается к горлу.

— Так заставь его. Ты во многом ему уступаешь, но только не в упрямстве.

— Не уверена, что это комплимент, — пробормотала Гермиона.

— А это и не он, — высокомерно вздёрнув нос, оповестила Гринграсс. — Терпеть не могу упрямых людей. Но, — она поставила подбородок на тыльную сторону ладони и многозначительно улыбнулась, — упрямые головы разбивают даже самые крепкие стены. Уж тебе ли не знать?

* * *

Лес, что стелился у подножия гор, был местом красивым и живописным — над головой качали изумрудными кронами вековые деревья, в густой листве разносился щебет птиц, порой до слуха доносился шорох травы под лапками мелких зверьков, а вдали мерно гудел речной поток и слышался гул водопадов. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь густую листву, освещали усыпанные бело-голубыми цветами поляны. Целители и зельевары частенько ходили сюда за травами, а учёные собирали экземпляры ещё не изученных растений, чтобы исследовать их природу и свойства. Множество узких тропинок разветвлялось между деревьями, где-то можно было даже найти завязанные на ветках цветные ленты или следы временных стоянок, но стоило только добраться до реки и пересечь её по узкому каменному мосту, как лес вокруг неуловимо менялся. Сначала стихали все звуки, замирали трепещущие на ветру листья, цветущие поляны сменялись поросшими серым мхом оврагами, воздух становился холоднее, затягиваясь влажным, пронизывающим сумраком. Свет тускнел, окрашивая лес в серо-болотные тона. Инстинкт, древний и неумолимый, кричал в каждом нерве: «Опасность! Беги!». И словно само это место излучало угрозу и твердило: «Уходи прочь. Тебе здесь не рады». Некоторые волшебники, по глупости или отчаянию добравшиеся до этой незримой черты, разворачивались и бежали прочь. Некоторые, в попытках, исследовать странное явление, напрочь терялись в непроходимых дебрях и могли плутать несколько суток в густом тумане, прежде чем им удавалось найти обратный путь. Измотанные и перепуганные, они возвращались в город, пересказывая жуткие истории о «чаще за рекой». Ходили даже слухи, что где-то в этих чащобах логово жуткого существа, что дремало в лесах с древних времён.

В какой-то степени, слухи не лгали. Тут и правда жил некто жуткий и опасный.

Но не в логове или пещере, а в мрачном особняке у Плачущих скал, что получили своё название из-за тонких нитей воды, что круглый год струились, сбегая по мшистым желобам с голых, отвесных камней, поблёскивая в скупом свете и собираясь в мелкие, ледяные ручьи у подножия. Со стороны это выглядело так, будто гора вечно плачет тихими, безмолвными слезами. Воздух вокруг всегда был чуть прохладнее, а в тишине, если прислушаться, можно было уловить низкий, едва различимый гул, исходящий из самых недр каменной толщи. Венчал скалы Ястребиный утёс из тёмного, почти сизого камня, впившегося в склон подобно когтю гигантской птицы. «Плачущие скалы» и «Ястребиный утёс». Если так задуматься, названия были весьма символичными. Хоть мало кто и мог об этом догадаться.

Именно в тени утёса, будто наполовину вросший в него, и располагался особняк хозяина земель, окружённый диким, запущенным садом. Блэйз в шутку называл это место «логовом Румпельштильцхена», потешаясь над собственным остроумием, которого большинство чистокровных волшебников не понимало. Гермионе же оно больше напоминало заброшенный дом с привидениями.

Добираться сюда приходилось пешком, от самой границы леса. Чары, опутавшие утёс и подступы к нему, были коварны как паутина. Они отталкивали, путали, сбивали с пути, заставляя кружить на месте, подменяя реальность иллюзиями. А попытка аппарировать и вовсе могла закончиться в ледяном горном озере за десятки миль или в самом центре пустоши.

Смерив тяжёлым взглядом фасад из серого камня, лишённый любых изысков и украшений, и высокие арочные окна похожие на чёрные, безжизненные провалы пустых глазниц, Гермиона сдула со лба прядь каштановых волос, взмокших от долгой прогулки, и решительно поднялась на высокое крыльцо, постучав в массивную дверь из тёмного дерева. После долгой тишины створки бесшумно отворились, впуская её в просторный, холодный холл, освещённый лишь бледными огоньками, плывшими под сводами.

Гермиона не любила здесь бывать. И дело было не только в том, что само это место напоминало сосредоточение чужой скорби. Внутреннее убранство зависело от того, рад ли хозяин гостю. Для Дафны, Драко или Блэйза, быть может, тут всё и выглядело уютно и красиво. Для неё же… пространство всегда сжималось до стылых, пустынных холлов, где пахло старым камнем, пылью и плесенью. Прямо перед ней, теряясь во мраке, вздымалась широкая лестница, затянутая паутиной. А дальше — бесконечные анфилады закрытых дверей.

Внутри особняк был значительно больше, уходя куда-то вглубь скалы. Если не знать дороги, в лабиринтах его галерей и коридоров можно было заблудиться навсегда. Особенностью этого места был не только его эксцентричный хозяин, но и уникальная, необъятная коллекция утерянных артефактов, рукописей и гримуаров не имевших законных владельцев, что перекочевали сюда после перехода со всего старого мира. Быть может, здесь даже хранились древние реликвии со времён до изгнания магов. Они заполняли бесчисленные комнаты, доступ в которые был строго ограничен. Многие артефакты ещё не были изучены и категоризированы. Именно этим значительную часть времени и занимался владелец особняка. Потому что больше заняться ему было решительно нечем.

Жилые помещения, единственное место, не пропитанное магией иллюзий, располагались на самом верху. Поднявшись по лестнице, которая сегодня казалась особенно длинной, Гермиона вышла в просторный, светлый холл и направилась прямиком в малую гостиную, заглянув в приоткрытую дверь. Внутри царила умиротворённая тишина, а в дальней части комнаты на небольшом диванчике возле окна расположилась женщина, бережно прижимающая к груди маленького, пушистого зверька, чем-то напоминающего кролика.

Гермиона постучала пару раз костяшками пальцев по косяку и шагнула в гостиную. По узким плечам скользнула волна гладких белых волос, когда женщина обернулась, и на гостью уставилась пара неестественно больших миндалевидных глаз цвета расправленного золота с чёрными вертикальными зрачками. Узкое лицо с высокими, сильно выдающимися скулами и треугольным подбородком казалось застывшей белой маской без единой эмоции. Продолжая с нежностью перебирать длинными, чёрными когтями шерсть зверька в своих руках, женщина чуть склонила голову к плечу. В невыразительных, янтарных глазах на миг скользнуло нечто похожее на хищный интерес.

Гермиона очень надеялась, что та не рассматривает её в качестве более сытного ужина. Даже теперь она чувствовала себя немного не в своей тарелке наедине с Нагини, с трудом понимая, что происходит в голове излишне обжорливой рептилии.

— Привет, — негромко пробормотала она, стараясь держаться поближе к выходу, — я ищу твоего хозяина.

Человеческая ипостась фамильяра Тома ещё пару секунд без всякого выражения рассматривала Грейнджер. Наконец, продолжая удерживать зверька одной рукой, она медленно подняла вторую, на которой в лучах пробивающегося через окна солнца можно было разглядеть бледно-зелёные чешуйки, и показала три пальца.

— Третья лаборатория? — на всякий случай уточнила Гермиона.

Нагини неторопливо кивнула и, потеряв к ней всякий интерес, вновь сосредоточила всё внимание на зверьке. Тихо выдохнув, Гермиона поспешила оставить змею в покое и вышла в коридор. Миновав обеденный зал с пустующим сейчас столом и ответвления коридоров, что вели в личные покои и рабочие кабинеты, она добралась до лабораторий, быстро отыскав нужную дверь. По ту сторону царил уже знакомый бардак: чертежи, свитки, раскрытые фолианты с пожелтевшими страницами, инструменты причудливой формы, детали непонятных механизмов, а посреди всего этого хаоса, склонившись над столом, работал Том Арчер. С помощью тонких, зачарованных щипцов он копался во внутренностях какого-то бронзового устройства и даже не поднял головы при появлении Гермионы.

Осторожно переступая через разбросанные по полу книги и части каких-то механизмов, она прошла вглубь лаборатории и задумчиво оглядела погром, что был так несвойственен педантичному характеру Арчера. Её взгляд ненадолго задержался на белоснежной сове, которая чистила перья, расположившись на верхушке шкафа. Птица на мгновение остановилась, обратив к незваной гостье равнодушно-любопытствующий взгляд, после чего флегматично вернулась к своему занятию.

Да уж. Никто в этом доме не был ей рад. Впрочем, по дороге сюда Гермиона успела настроиться на «тёплый» приём. В этот раз даже не было так обидно.

— Знаешь, — пропуская приветствие, заговорила она, — тебе хоть иногда нужно выходить на солнце. Ты становишься похож на привидение.

Том открутил от артефакта крошечную, испещрённую рунами шестерёнку, положил её на бархатную подушечку и, наконец, бросил на Гермиону мимолётный взгляд. Выглядел он, по правде сказать, прекрасно — юношеская утончённость черт за годы сменилась благородной, почти надменной строгостью, а мраморная бледность кожи и рубиновые глаза придавали облику нотку холодной, опасной недостижимости. Всё в нём — от безукоризненного среза воротника до мягкой волны волос, спадающих на высокий лоб — дышало воплощением безупречной элегантности. Мысленно Гермиона не могла не соглашаться с Дафной, которая в шутку говаривала, будто Том носит маску лишь ради того, чтобы не сразить наповал весь Совет своей красотой.

Если бы только к этой красоте прилагался ещё и сносный характер…

Гермиона со вздохом присела на низкий табурет.

— Как ты? — спросила она, не зная, как завязать разговор.

— Неплохо, — его голос был низким и чуть хрипловатым, как после долгого молчания.

— Мы… скучаем по тебе, — Гермиона сделала короткую паузу и попыталась улыбнуться. — Блэйз правда дуется, что ты не навестил их с Джинни.

— Переживут, — он снова опустил взгляд, погружаясь в изучение какой-то схемы.

Гермиона чуть скривила губы в досаде. Похоже, на светские беседы он был не настроен. А значит пора переходить к сути, пока её и вовсе не выставили вон.

— Том… — она сделала глубокий вдох, словно готовилась с головой нырнуть в холодный и бездонный омут, — как долго ты ещё планируешь сидеть здесь, прячась от всего мира? Ты себя здесь похоронить решил?

— Боюсь, это вас не касается, профессор Грейнджер.

— А мне кажется, касается, — не сводя с него пристального взгляда, отчеканила она. — До каких пор ты будешь считать меня… кем? Предателем? Врагом?

Арчер с преувеличенной неторопливостью отложил щипцы, наконец, пристально взглянув в лицо собеседницы. В его глазах не было ни злобы, ни тепла — лишь привычная, ледяная отстранённость.

— Я не считаю тебя врагом, — его голос оставался ровным и безразличным. — Врагов ненавидят. Я же… ничего к тебе не испытываю.

Ложь. Горькая, злая, очевидная ложь. Будь это правдой, особняк бы не встречал её каждый раз этими тёмными холлами и мрачными залами. Так не приветствуют тех, к кому равнодушны.

— Вот как? — Гермиона с лёгкой полуулыбкой вопросительно изогнула бровь. — Так отчего же тогда я ещё не забыла твоё лицо, имя и дорогу сюда? Как забыли все прочие, кого ты вознамерился полностью вычеркнуть из своей жизни. Даже Люциус в итоге забыл.

Уголок губ Тома дрогнул в недоброй усмешке.

— Люциус, — медленно протянул он, — имел неосторожность вообразить, будто наше… общее прошлое даёт ему право на моё покровительство в его политических играх.

— Если не ошибаюсь, это пытался провернуть и Драко.

— У Драко хватило ума не шантажировать меня, намекая, что некоторые мои секреты могут стать достоянием Совета, если я не поддержу его проекты.

Гермиона изумлённо распахнула глаза.

— Люциус… тебе угрожал?

— Не напрямую. Но намёк был достаточно прозрачен. Глупо, конечно.

— Странно, что он до сих пор ходит по земле, а не пылится где-то в виде садового гнома.

— Смерть, дорогая Гермиона, — самое простое и примитивное решение, — Том откинулся на спинку кресла, надменно глядя на собеседницу. — Есть куда более… увлекательные способы заставить человека корчиться в муках, сожалея о каждом сделанном выборе.

— Вот как? — с губ Гермионы на выдохе сорвался почти нервный смешок. — А меня ты… тоже мучаешь?

Тиканье часов на стене после её вопроса показалось невыносимо громким, пока Арчер молчал, словно раздумывая над ответом.

— Тебе так кажется?

— Мне кажется, что ты злопамятный болван, — с досадливым раздражением констатировала она. — И ещё мне кажется, что твоя злость на весь мир однажды сожрёт тебя живьём. Я тысячу раз говорила тебе, что не могла ничего рассказать.

— Я помню, — в его голосе читалась усталая отстранённость. — Проблема не в этом.

— Тогда в чём?

— В том, что ты знала! — с громким скрежетом отодвинув стул, он вдруг резко поднялся на ноги, его тень, искажённая тусклыми огнями лаборатории, накрыла её холодной, чёрной вуалью. — Ты знала, к чему всё идёт! И вместо того, чтобы искать выход, искать любой способ его спасти, ты буквально заставила его поклясться, что он пойдёт к проклятой Арке, — в глазах Тома стремительно разгоралось пламя столь неукротимое и яростное, что казалось, оно вот-вот обретёт материальность и охватит весь особняк. — Ты оформила его смерть в нерушимый обет, а теперь приходишь и спрашиваешь отчего я не желаю вести с тобой любезные беседы?!

— А он что, по-твоему, был идиотом, которого можно было обмануть или удержать силой?! — вопреки первой волне страха, что захлестнула её перед гневом Арчера, Гермиона и сама вскочила на ноги, быстро теряя самообладание. — Он всё знал и всё рассчитал! Моя задача была лишь убедиться, что он не погибнет раньше времени, пытаясь защитить всех нас по пути!

— Он что, по-твоему, был жертвенной овцой, которую надо было вести на убой?! Ты могла повлиять! Могла попытаться его спасти!

— Не могла! И ты не мог! Он никому из нас этого не позволил бы! — её голос сорвался, эхом отозвавшись в каменных стенах. — Если хочешь кого-то ненавидеть — ненавидь его! Ненавидь его за этот выбор!

Алые глаза полыхнули таким чистым, немым бешенством, что Гермионе на миг показалось, будто он сейчас и правда её испепелит, но пламя угасло, оставив после себя лишь опустошённое, выжженное пепелище.

— Самая бесполезная вещь на свете, — прошептал он, медленно опускаясь на стул, будто этот всплеск отнял у него все силы, — это ненавидеть мертвецов.

— Как и любить их, — тихо добавила Гермиона, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

Они встретились взглядами, в которых, как в зеркалах, каждый из них видел отражение собственной боли. Долгие годы они никак не желали посмотреть друг другу в глаза, стоя по разные стороны одной могилы. Том, скривившись, отвернулся, подцепив пальцами наполовину разобранный механизм. В воздухе повисло тяжёлое молчание.

Пытаясь вернуть разговору хоть каплю нормальности, Гермиона кивнула на прибор.

— Что это?

— Не знаю. Ещё один кусок бесполезного хлама, — он со вздохом бросил его на стол. — Как и добрая половина собранной тут рухляди.

— Ты до сих пор не выяснил, откуда взялся этот особняк и все эти артефакты?

— Нет.

— Не думал, что кто-то намеренно отправил тебя сюда?

— Кто? Твой распрекрасный Поток? — с ядовитой усмешкой фыркнул Том, подперев ладонью голову. — Полагаешь, он решил, что одинокому сумасшедшему Королю нужно хобби, чтобы не обезуметь окончательно?

— Поток не вмешивается в судьбы отдельных существ. Будь ты дракон, Король или кто-то ещё. — Гермиона сделала паузу, глядя ему в глаза. — И ты это знал бы, если бы читал мою книгу.

— Я читал, — буркнул он, отводя взгляд.

— Это неправда.

— Правда.

Взгляд Гермионы упал на знакомый переплёт, пылившийся под грудой бумаг на дальнем конце стола. Это было первое издание её книги, которую Гермиона оставила в этой самой лаборатории ещё четыре года назад. Она указала на него подбородком.

— Открой.

Том на секунду замер, затем, с видом человека, выполняющего глупейшую прихоть на свете, протянул руку, вытащил книгу из-под стопки чертежей и раскрыл её где-то посередине. Раздался отчётливый хруст, характерный для свежего корешка, который никогда не разгибался. Том медленно поднял взгляд на Гермиону, та в ответ лишь чуть приподняла бровь, в тайне наслаждаясь своим маленьким триумфом.

— Не пойму, почему ты так настаиваешь, чтобы я её прочёл, — пробормотал он, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Ждёшь лестных отзывов? Так я, и не читая, могу сказать, что это скука смертная.

— А ты попробуй прочитать, — с ироничным вызовом, предложила она. — И дай мне аргументированную рецензию, а не это предвзятое брюзжание.

— Мне есть чем заняться.

— Правда? — Гермиона многозначительно усмехнулась. — И чем же? Годами разбирать и каталогизировать… как ты там выразился? «Хлам»? Этим ты так занят, Ваше Величество?

Арчер смерил её хмурым взглядом.

— Зачем ты пришла, Гермиона? Читать мне лекции о пользе свежего воздуха и критиковать моё времяпрепровождение?

— Я пришла, — она запнулась, на миг растеряв решительность, — я пришла, чтобы тебя увидеть, — наконец, твёрдо объявила она. — Пришла сказать, что скучаю по тебе и что мне тебя не хватает. Ещё я пришла, потому что мне каждый день страшно, что однажды ты просто… исчезнешь. Что утопишь себя в этой скорби.

— Я вовсе не скорблю.

— Ты буквально живёшь в особняке под Плачущей горой близ Ястребиного утёса. Я в жизни не поверю, что эти названия так лихо прижились в народе просто случайно. Ты воздвиг памятник своей потере и хоронишь себя в нём. Этого ли… — Гермиона вновь помедлила, — этого ли хотел для тебя Гарри, когда уходил?

Том промолчал, глядя куда-то в сторону. Она смотрела на его профиль, освещённый холодным светом лаборатории, на напряжённую линию плеч, на пальцы, сжимающие край стола. И внезапно её переполнила волна старой, неугасаемой привязанности, смешанной с тоской и состраданием.

— Том, — её голос стал тише, мягче. — Могу я, в память обо всех годах, что мы с тобой друг друга знаем, попросить тебя об одной вещи?

Он насторожено покосился на неё.

— Ты знаешь, что как политическая фигура я не…

— Это не про политику, — перебила она. — Это очень личная просьба. И очень простая.

— Говори, — помедлив, уступил он.

— Прочитай мою книгу. До последней страницы. Пожалуйста.

Он долго молчал, изучая её лицо, словно пытался найти подвох или придумать причину для отказа. В рубиновых глазах плотно переплеталось упрямое желание отказать и странная беспомощность перед её внимательным, открытым взглядом.

— Хорошо, — наконец сдался он, устало прикрывая глаза. — Удовлетворена? Теперь ты можешь уйти? Я занят.

— Сделай это сегодня. Обещай.

— Да, да. Иди уже Мерлина ради.

— И выходи хоть иногда из этого склепа, — добавила Гермиона, уже отступая к двери. — А то в твоём присутствии даже призракам скоро станет неловко от своей живости.

Ответом ей был раздражённый, но беззлобный вздох. Обрадованная этой крошечной, хрупкой брешью, что образовалась в ледяной стене между ними, Гермиона вышла из лаборатории, тихо прикрыв за собой дверь.

После её ухода, Том остался сидеть за столом, уставившись на лежащую перед ним книгу. Через несколько минут он протянул руку и взял её. Пальцы скользнули по кожаной обложке, ощущая выпуклые буквы названия и замерли, так и не открыв ни страницы. Тишина лаборатории обволакивала его, густея, как смола. Лишь убедившись, что Гермиона покинула пределы особняка, он бросил книгу обратно на стол, откинулся на спинку высокого кресла, запрокинув голову, и уставился в сводчатый потолок лаборатории, где в застывших тенях танцевали отблески огней.

Приподняв голову, он окинул взглядом свою захламлённую лабораторию и скривился, сам себя презирая за устроенный бардак. В последнее время он и правда совсем перестал обращать внимание на то, что его окружает. Поднявшись из-за стола, он потянулся, чувствуя, как ноет от долгой неподвижности тело. Заметив движение, Хэдвиг перестала чистить перья и с шорохом сорвалась со своего насеста, усевшись на его плечо. Арчер машинально погладил мягкие, белые перья, прихватил книгу и вышел в коридор, направляясь вглубь жилого крыла.

Когда-то он подолгу бродил среди этих заброшенных залов и комнат. Всё здесь было ему знакомо и не знакомо одновременно, будто кто-то причудливым образом сплавил воедино сразу несколько совершенно разных зданий, включая особняк Риддлов. Он не знал отчего случайная аппарация в первый день перехода забросила его именно сюда — к дверям незнакомого особняка, что будто частично врос в каменный склон скалы. Здесь его уже ждала Нагини, которую перенесло прямо вместе со старым кабинетом Тёмного Лорда и камином, возле которого спокойно грелась змея, когда её застала волна перехода. Некоторое время спустя, сюда же прилетела Хэдвиг. Том бы никогда не признался себе, что испытал всплеск почти безумной надежды, когда увидел возле окна белоснежную сову Поттера. В первый миг он почти поверил, что она принесла письмо от Гарри. Реальность, однако, оказалась куда прозаичнее — Хэдвиг похоже просто почувствовала нечто знакомое в особняке и вернулась сюда, сочтя это место своим домом. Возможно, она думала, что раз здесь Том, то где-то рядом должен быть и её хозяин. А может, она просто искала последнюю связь с ним. Том так и не смог её прогнать, позволив летать, где вздумается и запретив Нагини на неё нападать.

Позже, среди многочисленных комнат он нашёл и ту, где остались на полках личные вещи Гарри, коллекция старых дневников Салазара, фотоальбомы, медальон Лили Поттер, небольшая библиотека из книг, что он успел забрать из дома Блэков и школьных учебников, а также бесчисленное множество записей с расшифровками пророчества Слизерина, листая которые, Том наконец нашёл все недостающие кусочки мозаики, о которых так предусмотрительно умолчал Поттер, включая упоминание о том, что жертвой для врат должна была стать дочь Салазара. Все эти вещи и книги Гарри не приносил с собой, когда присоединился к Тому, да и сама комната Арчеру была не знакома. Скорее всего так выглядел дом в Годриковой Лощине, где Гарри укрывался от всех после катастрофы на пятом курсе. Именно в тот день, блуждая между оставленными и забытыми вещами лучшего друга, Том наконец понял истинное назначение этого особняка — он хранил все утерянные магические предметы, манускрипты и артефакты старого мира. В какой-то степени это и правда был склеп, где остались похоронены обрывки чужих жизней и воспоминаний. Всё, чему не нашлось места в новом мире, было собрано здесь. И Том Арчер счёл себя прекрасным дополнением к этой мрачной коллекции, укрывшись в особняке от мира, где каждая песчинка и камень напоминали о том, чем ему пришлось заплатить, в обмен на сомнительное благополучие сотен незнакомцев, до которых ему не было дела.

Том толкнул дверь, проходя в небольшую гостиную, и взмахом руки зажёг парящие под потолком сферы. Тёплый оранжевый свет разогнал густые тени, придав комнате домашнего уюта. Хэдвиг, взмахнув крыльями, сорвалась с его плеча и угнездилась на специально устроенном для неё деревянном насесте. Том бросил на журнальный столик книгу Гермионы и вытащил из ящика мешочек с совиным лакомством, наполнив кормушку. Хэдвиг тут же придвинулась ближе, ловя клювом угощения. Убедившись, что сова Поттера в ближайшее время не скончается от голода, Том сел в одно из кресел, смерив хмурым взглядом книгу Гермионы. Он всё ещё не мог заставить себя её открыть. В сознании билось абсурдное детское упрямство.

Шесть лет. Всего шесть лет с того дня, когда реальность раскололась и собралась заново. А он чувствовал себя так, будто протащил на себе каменную глыбу через все века человеческой истории. Усталость копилась в каждом сколотом и вновь склеенном обломке души. Ему была в тягость собственная жизнь. В первые месяцы после Перехода он с каким-то исступлённым, почти маниакальным рвением пытался погрузиться в работу. Он изучал собственную магию и учился управлять своими возросшими способностями, исследовал бесчисленные артефакты особняка … Это был бег. Бег от тишины в собственной голове, от картины, что всплывала каждый раз, как он закрывал глаза: силуэт Гарри, растворяющийся в сизой дымке Арки.

Том безрадостно усмехнулся. Надо признать, в побегах от реальности он весьма преуспел. Но чем дальше, тем больше это походило на бег по замкнутому кругу.

Позже, он всё-таки решил покинуть своё укрытие. Даже стал принимать участие в новом мироустройстве: консультировал комитеты, разбирался с варлоками, присутствовал на собраниях только учреждённого Совета… Мерлин, эти собрания. Он сидел там, слушая, как кучка неблагодарных, ограниченных политиканов грызлась из-за того, почему центральным залом собраний должно быть бывшее британское Министерство или как делегаты от немецких и французских кварталов, чьи дома оказались на одной улице, вели бесконечные дебаты о ширине тротуаров и приоритете в архитектурных стилях. Как Люциус Малфой и ему подобные, с их любезными улыбками, пытались протащить выгодные только им законы, обложить налогами новые ремёсла, монополизировать торговлю редкими ресурсами. Они не строили, а только делили, не видя пределов собственной жадности.

Столько жизней было отдано. Августус. Беллатрикс и Родольфус. Дамблдор. Десятки авроров, Пожирателей, членов Ордена, чьи имена канут в истории никем не увековеченные… И один вечно улыбающийся идиот, который верил в утопию, где все, оставив распри, будут работать ради общего будущего. Полнейший, неисправимый, прекрасный дурак.

Их общество, сколоченное из страха, алчности и амбиций, с самого своего изгнания в мир магглов не было идеальным. Оно и не могло построить идеального мира. А Том… Том не хотел идеального мира. Не для них. Не для этих отбросов, которые даже не понимали, какой ценой вырван этот шанс. Они просто несли с собой в новый мир весь свой старый, гнилой багаж.

Иногда, в самые тёмные ночи, когда тишина начинала давить на виски, он размышлял об одном простом решении — выпустить из-под контроля всю свою подавляющую волю Короля и накрыть город одним, всеобъемлющим заклинанием подчинения. Превратить эту толпу в послушных марионеток, лишённых своих мерзких, эгоистичных желаний. И тогда, быть может, наступил бы покой. По крайней мере, они перестали бы его так раздражать.

Однако вряд ли эта была та утопия, о которой мечтал Гарри.

— Видел бы ты это жалкое зрелище, — голос Арчера, хриплый от долгого молчания, разорвал тишину, обращаясь к потолку. — Твою прекрасную мечту они превратили в базарную площадь. Скоро они поубивают друг друга из-за места за столом Совета или права назвать переулок в свою честь. Если бы ты знал… если бы видел, кому вручаешь этот мир… стал бы жертвовать собой?

Ответа, как всегда, не последовало. Только эхо его собственных слов, потерявшееся в каменных сводах потолка. Том уже привык говорить сам с собой. Это успокаивало. Позволяло отвлечься от разрушительных, чёрных помыслов и этого вечного, ледяного одиночества.

Конечно, помимо отбросов были и те, кто стремился сделать мир лучше. Учёные из институтов, делавшие открытия, о которых в старом мире можно было только мечтать. Художники, вдохновлённые новыми ландшафтами, писавшие живые картины. Поэты, слагавшие оды драконам и Потоку. Простые волшебники, которые разбивали сады с невиданными растениями, открывали маленькие мастерские, учили детей в новых школах. Мир был полон жизни, яростной, жадной, творческой. В нём было невероятно много прекрасного. О них Том тоже знал. Просто разучился это видеть, глядя на всё через однотонную, тусклую призму собственной потери.

С тяжёлым вздохом он обратил взгляд к окну, за которым в сумерках синели очертания гор и в этот момент тишину нарушило тихое звяканье посуды — на столе перед Арчером появился чайный сервиз и тарелка с закусками. Том негромко хмыкнул. Вот и объявился ещё один загадочный обитатель особняка, который обосновался здесь почти сразу после появления Арчера.

Поначалу Том думал, что в особняке и правда завелись привидения, однако для призраков невидимый жилец был слишком уж прилежен: вещи сами собой расставлялись по местам, раскиданные книги возвращались на полки, одежда аккуратно складывалась, а на кухне как по расписанию появлялся свежий завтрак и ужин. Иногда, засидевшись допоздна, Том нередко замечал возле себя чашку с чаем или, как сейчас, тарелку с перекусом. И всё это в совокупности очень уж напоминало привычную услужливость домовиков. Эти подозрения только подтвердились, когда в городе начали разбредаться слухи о духах-помощниках, которыми стали бывшие домовики.

Тогда Арчер довольно быстро вычислил личность своего невидимого соседа — было в этом духе что-то от своенравного домовика Поттера. Он мог нарочно спрятать нужный инструмент, чтобы Том оторвался от чертежей, или устроить грохот на кухне, если Арчер забывал поесть. Временами Том подумывал выгнать наглого паразита, но всё не находил времени этим заняться. Вместо этого он стал оставлять на видном месте блестящие безделушки или конфеты, что вызывало весьма бурную и восторженную реакцию. Кто бы мог подумать, что Виви так любит сладкое…

Так Том и жил. С обжорливой совой, не менее обжорливой змеёй и… обжорливым домовиком. Довольно жалкое существование, если вдуматься.

С горечью стряхнув с себя эти мысли, Том бросил мантию на спинку кресла, оставшись в простых чёрных брюках и рубашке с расстёгнутым воротником, взял чашку с чаем и, сделав глоток, смерил книгу очередным задумчивым взглядом.

— И что же такого я должен тут узреть, о великая Грейнджер? — проворчал он себе под нос.

Отставив чашку, Арчер взял вместо неё злополучный труд, попутно закидывая ноги на резной табурет и наконец раскрыл книгу.

Первые страницы он пробегал взглядом почти механически. Поток, драконы, изгнание, Духи-Хранители, король… большую часть этой истории он так или иначе уже прекрасно знал. Ничего нового. Сухая, академичная фактология, щедро сдобренная морализаторскими выводами. Дойдя до последней страницы, он уже собрался закрыть книгу, но его пальцы замерли, когда на чистом листе бумаги стали появляться слова, будто кто-то писал их от руки аккуратным, убористым почерком. Этот почерк был ему хорошо знаком. Этим же почерком были исписаны десятки научных работ Института артефактологии, которые он читал как по работе, так и ради интереса, этим почерком она когда-то делала пометки на полях его эссе, после чего они с жаром спорили до хрипоты, этим же почерком когда-то писала письма, адресованные ему…

То, что появлялось на пустой странице книги сейчас, тоже напоминало письмо.

«Дорогой Том,

Я рада что ты наконец решился прочитать эту книгу. Надеюсь, историческая часть не показалась тебе слишком скучной — она была необходимым фундаментом для того, что я собираюсь тебе рассказать. К сожалению, никак иначе объяснить тебе остальное я бы не смогла. Только так твой ум, самый проницательный из всех, что я знаю, найдёт связи там, где другие видят лишь мифы и домыслы.

Однажды, как тебе хорошо известно, я чуть не умерла. И в тот момент, когда я оказалась на самой грани смерти, меня спас тот, кого Гарри называл Двойником. В обмен на моё спасение, он взял с меня три обещания и поведал три истории. Теперь же, я готова поделиться ими с тобой….

Том замер, его пальцы стиснули страницы, сминая бумагу. Взгляд следовал за появляющимися словами, но разум никак не мог уловить их смысл. Она рассказывала о нём, о Томе Риддле и о крестражах, о перерождении Волдеморта. Об утерянном осколке души, который так и не вернулся к нему в ночь возрождения, а остался у Гарри… который всё это время был его крестражем. О том, как его друг разрушил собственную личность, о его магии и Двойнике. О том, что последний осколок души Волдеморта стал тем якорем, который не позволил Гарри полностью уничтожить самого себя.

«Крестраж не просто часть души, — писала в своих размышлениях Гермиона, — это своего рода осколок личности, воссозданный в момент ритуала. Что будет, если малая часть этого осколка растворится в другой душе и сольётся с чужой магией? Тёмный Лорд создавал крестражи, чтобы обрести бессмертие, но что произойдёт, если этот крестраж станет элементом другой души? Можно ли сказать, что в таком случае подобное бессмертие разделят и хозяин души, и новый носитель? И что станет с новым носителем, если тело разрушится? Сможет ли связь с создателем крестража удержать другую душу от полного исчезновения?»

Дальше она рассказывала о Духах-Хранителях, о том, что Гарри был носителем Говорящего и Знающего, что последний перешёл к нему через крестраж Волдеморта, и именно его влияние вело Гарри к Арке, сделав почти одержимым идеей перехода в их родной мир.

Том читал всё дальше, его взгляд метался от слова, к слову, а ум с лихорадочной скоростью, выстраивал связи, отбрасывая невозможное, нащупывая скрытые за каждой строкой смыслы. Он понимал, к чему она ведёт, видел, что пытается мягко укрыть за теориями и догадками. Душа, магия и крестраж слитые воедино причудливой волей судьбы… и ритуал призыва Духа-Хранителя.

«Я множество раз пыталась сказать всё это вслух, — писала в своём в послании Гермиона, — пыталась изучить эту магию, но стоило только начать думать об этом, как все воспоминания будто накрывало туманом. Обряд призыва Духа-Хранителя был передан мне Двойником лишь для того, чтобы я вернула это знание тебе. Никто кроме Короля не может им воспользоваться. И когда я допишу следующие строки, наверняка и вовсе забуду об этом ритуале».

В глубине алых глаз Тома злость сплеталась с дикой почти безумной надеждой. От заполонивших голову мыслей сбивалось дыхание и дрожали руки.

«Я не знаю, что из этого выйдет. Возможно, ничего. Возможно, этим я принесла тебе лишь новое проклятье. Но я хочу верить, что не ошиблась. Что моё послание дарует тебе нечто более осязаемое, чем простую надежду.

С любовью,

Гермиона».

Чушь. Бред отчаявшегося ума.

Том уже вставал с кресла, направляясь в библиотеку, где хранились сотни бесценных трудов, включая и те, что принадлежали Риддлу. Он не позволял себе верить, душил и давил в пыль любые проблески надежды. Надежда — самое опасное и глупое чувство. Оно добивало лучше любого проклятия.

Но он должен был убедиться.

Распахнув массивные двустворчатые двери, он стремительным шагом пересёк зал, взмахом руки призывая с полок нужные книги и усаживаясь за широкий дубовый стол. Ночь сменилась днём, за ним наступили сумерки, а Том всё сидел за огромным столом, покрывая листы бумаги схемами, руническими кругами, уравнениями магического баланса. Он соединял теорию создания крестражей с принципами возврата осколков души, накладывал на это схему стабилизации сознания из трудов по менталистике, и всё это обрамлял ритуалом призыва Духа-Хранителя, описанным Гермионой. И когда перед ним на столе лежал готовый, чудовищно сложный магический чертёж, объединявший полдюжины разных, едва ли не противоречащих друг другу чар и рунических символов, он замер, глядя на результаты своих трудов.

— Что же я творю?

Запустив пальцы в волосы, прошептал он, почти не узнавая собственного почерка: резкого, размашистого, почти нечитаемого. Так пишут одержимые. Так чертят карты безумцы, уверенные, что нашли путь к сокровищу. Вот только карты эти зачастую ведут прямиком в бездну.

Том провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с него липкую пелену забытья, и только сейчас осознал, что за окнами уже начало светать. Он просидел здесь день и две ночи, не чувствуя ни голода, ни усталости, ни времени. Только этот бешеный стук в висках: «Убедиться. Убедиться, что это возможно». Он перевёл взгляд на свои руки — пальцы мелко дрожали.

Глупость. Отчаянная, безрассудная глупость. Ритуал, который он выстроил, балансировал на грани теории и чистого безумия. Слияние крестража, остаточной души и призыв Духа-Хранителя — эта конструкция могла взорвать к чертям всё поместье, испепелить половину горы, выжечь его разум дотла. Или просто… не сделать ничего. Оставить его стоять посреди библиотеки с пустыми руками и разорванной в клочья надеждой. Но в груди — там, где последние шесть лет зияла выстуженная пустота, — вдруг затеплился крошечный, жгучий уголёк, которого он не чувствовал так давно, что успел забыть, каково это — просто хотеть.

Жить. Действовать. Надеяться.

— Мерлин, — выдохнул Том и коротко, почти истерически рассмеялся. — Я же совсем рехнулся.

Он отшатнулся от стола, будто чертёж мог вот-вот взорваться, и принялся мерить библиотеку шагами.

Десять шагов вдоль стеллажей.

Поворот.

Десять шагов обратно.

И снова поворот.

К счастью, лишь пыльные фолианты на полках были свидетелями его безумия.

«Она ведь права, — стучало в голове. — Она права, и это хуже всего».

Гермиона. Она думала, что он её ненавидел. Он и сам себя какое-то время в этом упрямо убеждал. По правде, ненавидел он только себя. За то что мог предотвратить, но так этого и не сделал. За то что Гарри был прав — Том шёл в министерство, зная, чем всё закончится. Догадываясь. И намерено лишил и его, и себя возможности к отступлению. После смерти Гарри он нуждался в Гермионе больше, чем в ком-либо ещё, но упрямо наказывал себя, отталкивая её всё дальше. Запрещая себе искать смысл в мире, за который было заплачено жизнью лучшего друга.

— Я слишком сосредоточился на своей потере, — прошептал Том, останавливаясь у окна, за которым занимался рассвет. Солнце медленно выползало из-за гряды Плачущих скал, окрашивая влажные каменные желоба в розовато-золотистые тона. Туман над ущельем таял, открывая далёкие, поросшие лесом холмы. Новый мир просыпался. Жил. Дышал.

А Том всё это время смотрел на него сквозь мутное стекло и видел только собственную боль. Он упёрся ладонями в подоконник, чувствуя, как стылый камень холодит кожу. Его лицо в отражении — бледное, осунувшееся, с лихорадочно горящими от двух бессонных ночей глазами, скривилось в отвращении к самому себе.

Шесть лет. Шесть лет он провёл в этом добровольном заточении, перебирая чужие артефакты, закапываясь в мёртвые знания, убегая от живых людей. От Блэйза, который ворчал и дулся, но всё равно присылал приглашения на все праздники и навязчиво досаждал своим присутствием при каждом удобном случае. От Дафны и её понимающей улыбки, за которой пряталась тревога. От Гермионы, которая вопреки всему, продолжала пытаться спасти его от самого себя. От Драко, который в первую их встречу после Перехода молча врезал ему по физиономии, а потом добрых тридцать минут орал на него за то, что Том их бросил и сбежал.

«Спрятался здесь, как трус и делаешь вид, что тебе плевать! — схватив Арчера за грудки, рычал тогда он. — А нам, по-твоему, не больно? Думаешь, ты один потерял кого-то?!»

— Идиот, — прошептал он собственному отражению. — Какой же я идиот.

Он думал, что отдаёт дань памяти погибшему другу, замуровав себя заживо в этом особняке. Думал, что имеет право на скорбь, на ненависть к миру, который посмел существовать дальше. Но Гарри… Гарри ушёл не для того, чтобы Том похоронил себя рядом с его вещами. Гарри ушёл, потому что верил: Том сможет построить что-то новое. Не для всех этих склочных политиканов из Совета — для себя. Для тех, кто был им дорог.

«Иди дальше по этой дороге и найди то идеальное будущее, которого мы не нашли здесь. Проживи его за нас двоих».

Гарри сказал это там, у Арки. А Том… Том сделал ровно наоборот.

Он резко развернулся и снова подошёл к столу. Чертёж лежал на том же месте, поблёскивая в утреннем свете чёткими линиями рун. Том смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается тягучая, мучительная борьба.

Если его догадки верны, если крестраж действительно удержал часть личности Гарри, и ритуал сработает… Если всё это не безумная теория его помутившегося ума — он сможет вернуть его.

Сможет. Если рискнёт.

Том протянул руку к чертежу и замер, не коснувшись бумаги.

А если нет?

Если ритуал вернёт не Гарри, а его тень? Кого-то лишь похожего на него, но чужого. Ненастоящего. Что тогда? Он так и будет продолжать цепляться за детский образ? За несбывшиеся мечты двух восьмилетних мальчишек и клятву, которую они оба нарушили? Запрётся здесь вместе с тенью прошлого, и они будут вдвоём доживать свой век в этом склепе? Как два старых призрака, которым не о чем больше говорить, потому что всё важное осталось по ту сторону Арки.

Имеет ли он право действовать столь импульсивно и необдуманно? Имеет ли право проводить непроверенный и рискованный ритуал, собранный в полубреду за пару ночей? Смеет ли залить свинцом и сковать цепями чужую душу, навечно привязав её к себе?

— Нет, — выдохнул Арчер.

Нет. Этого Гарри не заслужил.

Гарри Поттер, этот улыбчивый болван с комплексом героя, отдал всё, чтобы у Тома и остальных был шанс на нормальную жизнь. На то, чтобы перестать прятаться, воевать и терять. Он умер, потому что верил: этот новый мир стоит того. Что люди, которые в нём живут — пусть несовершенные, пусть склочные и жадные, — смогут однажды измениться. Что Том… Том однажды отбросит все свои маски и будет просто жить дальше. Даже без Гарри.

— Чёртов ты идеалист, — с горькой усмешкой прошептал Том, глядя на чертёж. — Даже мёртвый умудряешься вменять мне свои глупые фантазии, — в глазах защипало, и Том моргнул несколько раз, прогоняя непрошенные слёзы. — Ты хотел, чтобы я жил, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Чтобы нашёл в этом мире что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Не ради тебя, Гарри. Ради себя, — голос дрогнул, и Том замолчал, сжав зубы и заставляя себя дышать ровнее.

В тишине библиотеки было слышно, как за окном заливаются утренними трелями птицы и где-то на кухне возится с завтраком Виви. Жизнь продолжалась. Обычная, тихая жизнь, которую Том так старательно игнорировал все эти годы. Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые за шесть лет ему захотелось открыть все окна и впустить внутрь свежий воздух и солнечный свет.

И отчего бы, собственно, не сделать этого прямо сейчас?

Взмахом руки он направил в сторону окна небольшой магический импульс, распахнув тяжёлые створки. Внутрь хлынул поток тёплого воздуха, пахнущего смолой, хвоей и цветущими травами. Где-то в этом мире, настоящем и прекрасном, существовал глупый, до смешного сентиментальный Дух-Хранитель со снежно-белыми волосами, серебристо-зелёными глазами и… частичкой души Тома. Дух, построивший новый город и создавший этот особняк, чтобы однажды сюда пришёл Том и обрёл здесь новый дом. Это был вовсе не склеп. А приветственный подарок того, кто всегда был рядом. Возможно, однажды Том решится с ним встретиться. Но не сейчас.

Сейчас же… По губам Арчера скользнула лёгкая улыбка, спокойная и свободная: «Кажется я задолжал Блэйзу и Джинни извинения… да и не только им».

Он медленно и бережно свернул чертёж, пряча его между страниц «Новой истории магии», закрыл книгу и провёл ладонью по обложке в последнем прощании после чего поставил её на самую верхнюю полку, куда не дотянуться случайному гостю.

— Ты уже сделал для меня достаточно, — тихо сказал Том. — Больше, чем кто-либо смог бы когда-нибудь сделать. Позволь мне теперь вернуть тебе этот долг.

Он постоял ещё немного, вглядываясь в ряды книг на полках. В груди саднило — остро и больно, но холодная, мертвенная пустота, следовавшая за ним на протяжении шести лет, отступала.

— Однажды мы встретимся снова, — сказал он, глядя на корешок, губы сами собой растянулись в улыбке. — Прощай, Гарри. И до встречи.