Не та книга (джен)

Если быть точным, Дамблдор сидел не в купе, а в своём собственном кабинете. Который начинался прямо с порога вагонного коридора.

— Проходи, Гарри. Присаживайся.

Директор оторвался на мгновение от бумаг, кивнул на одинокий стул напротив своего монументального стола и вернулся к важной писанине.

Помедлив, Гарри вошёл в кабинет и двинулся к стулу. Медлил он не просто так: мальчик готовил к запуску призрачный хроноворот. В распоряжении «хрономодулятора» теперь имелось почти десять минут «на поиграться». И хотя Дамблдор, как и любая публичная фигура, обожает многочасовую болтовню об очевидных вещах, но в умелых руках…

Ничего не получилось: хроноворот уже работал. Сам собой. В ещё одном, новом и непонятном режиме: ключ утоплен до собственной рукоятки, а сама рукоятка согнута в непонятно откуда взявшемся шарнире и плашмя прижата к циферблату. Будто поверх стрелок примагнитили резное сердечко. Оторвать невозможно.

Часы громко тикали, но как-то странно: постоянно запинаясь, останавливаясь, щёлкая и запускаясь заново. На исправную и равномерную работу это было не похоже.

Это не сердечко, внезапно догадался мальчик. Это щиток. Часы исправны и работают в режиме защиты. Кто-то ещё кроме Гарри пытается играть здесь со временем, и Гарри слышит тиканье чужого хроноворота. Взгляд мимолётно скользнул по директорской бороде: уж под ней да в невидимости можно спрятать тысячи блестящих штуковин.

Что ж, это вполне разумно, ведь оказаться во власти чужого времени — значит гарантированно лишиться любых шансов на победу. Пусть умные часы спокойно поработают арбитром честной игры.

Момент истины достоин лишь истинного времени.

— Уж прости, что пришлось тебя так выдернуть. — Дамблдор говорил, не отрываясь от бумаг, и его раскаяние присутствовало лишь в грамматике. — В какой-то мере нам, директорам, подвластна каждая дверь в школе. А волшебный поезд — это тоже часть её стен.

Предложенный Гарри стул полыхал какой-то непонятной магией, а потому мальчик присел рядом — на воздух. Под монументальной столешницей не разглядишь, хотя Гарри было всё равно. Мальчик уже начал ощущать знакомый ветерок, не имеющий отношения ни к воздуху, ни к материи.

Кто-то из присутствующих сегодня определит свои отношения с Вечностью. Или побывает у неё на аудиенции.

Дамблдор выдерживал педагогическую паузу, а потому Гарри решил уделить внимание окружающей обстановке. Обстановка вела себя провоцирующе: сверкала, колебалась, вращалась, постукивала и пощёлкивала, исходила паром и бурлила пузырями. На заполняющих стены книжных стеллажах двигалось практически всё что присутствовало — даже книги и книжные полки. Гарри как воздушного мага это отвлекало, раздражало и не давало сосредоточиться на балансе. Мальчику пришлось отрешить границы наблюдаемого от непонятной машинерии. Это помогло, хотя и заставило задуматься, случайно ли сегодня у директора активированы все наличные декорации.

Директор завершил декоративную писанину, вернул перо в чернильницу, устало помассировал переносицу и водрузил на место очки-половинки. Во взгляде и дыхании не было ни капли веселья или несерьёзности. Шутки закончились.

— Скажи мне, Гарри: что происходит?

Отвечать или как-либо реагировать на этот банальный развод Гарри не стал. Тем более что сразу после слова «Гарри» мальчик почти потерял возможность видеть глазами: всё запорошило снегом ментальной защиты. Взгляда тоже не отвёл: ничего сейчас директор не найдёт в его спокойном как космос микрокосме, даже если прорвётся туда.

— Молчание тебе не поможет.

— Вы не задали вопрос, профессор.

Дамблдор дёрнул щекой, хотя под бородой это было незаметно.

— Что ты делал за пределами школы? Да так, что мне пришлось лично искать тебя по вагонам?

— Извините, профессор. Очень хочется домой. Наши ребята натурально часы считают.

Гарри не считал зазорным врать директору, хотя прямо сейчас совершенно искренне озвучивал правду и только правду. Его главный учитель по правде и только правде сидел перед ним.

— Тебе так не нравится в Хогвартсе? У нас сегодня праздничный пир запланирован. Разве у Дурслей дома лучше?

— Я боялся, что профессор МакГонагалл даже сегодня нас припашет… Извините. С других факультетов отпускают погулять, а нас…

— Гарри, не стоит считать других идиотами. — Директорский голос посуровел. — Ты не ночевал на факультете. А вчера тебя видели в Запретном коридоре. Что мы должны были подумать?

Хорошо, когда собеседник допускает подобную ошибку и задаёт сразу несколько вопросов. Можно отвечать только на тот, который удобнее.

— Ах, это. Меня вчера кто-то ударил по голове и кинул в этот гиблый коридор.

— Ударил? По голове?

— Близнецы, наверное. Я очнулся, оклемался, обнаружил где я, ушёл оттуда и решил спрятаться. Не хочу провести в больнице лишнюю неделю. В ваш коридор я не ходил.

— Не ходил? Как ты мог не ходить, если ты там уже очнулся? И, вообще-то, там ещё пожар был.

— Про пожар не знаю, а огонь был. Эти придурки перегородили пламенем выход.

— И? Как же ты ушёл?

— Дождался, пока погаснет, и ушёл.

— Гарри, там выгорело всё от начала и до конца! О чём ты говоришь?

— Профессор, я не знаю, что там было после того, как я ушёл. Может, придурки вернулись и добавили?

Дамблдор медлил со следующим вопросом. Гарри врал, демонстративно и не скрывая. Однако вся эта ложь была основана на чистопробном директорском вранье, таком же демонстративном и издевательском. В ней, этой ученической лжи, даже уличить было нельзя без самоподставы. Директор врёт как дышит, всегда и во всём, во сне и наяву — так с чего бы ему надеяться хоть на что-то кроме его же монеты на сдачу?

Директор это понимал. Гарри понимал, что директор понимает. Директор вполне мог понимать, что Гарри тоже понимает.

Так, наверное, с Дамблдором когда-то разговаривал Том Риддл. Когда-то и с какого-то времени. Но директор не желал верить, что и этот ребёнок для него потерян, по его вине или без неё.

— Кроме тебя, пропала Гермиона Грэйнджер. — Дамблдор попытался воззвать к личным привязанностям этого пока что небесчувственного галчонка. — С вечера нигде найти не можем. Ты ничего не хочешь мне сказать?

— М-м… Сегодня рано утром Гермиона была на факультете, — Гарри пожал плечами и посмотрел туда, где находился камин. Глаза как по заказу опять запорошило метелью. — Может, послать домовика в спальни проверить?

— Рано утром? Вы с ней виделись?

— Очень рано. Может, ночью. Было темно. Да, наверное, это было ночью.

— Вы с ней виделись?

Ответом было спокойное молчание.

— Гарри!

— Давайте пошлём домовика, профессор. Или старосту. Это надёжнее. Раз вы говорите, мне теперь и самому стало интересно, на месте ли она.

Директор вздохнул, откинулся на спинку кресла и снял очки.

— Обязательно пошлём. Чуть позже.

В старческих руках появилась замшевая ветошь, и директор принялся неспешно протирать очки. Бессонная ночь, постоянно летящая в глаза метель и необходимость обдумать дальнейшую стратегию разговора требовали взять небольшую паузу. Взывать к бескорыстному долгу у этого ежонка сейчас бессмысленно: он ощетинился, разуверился и умело огрызается. Ему кажется, что умело, но дело не в этом. Почему? Почему он ничему не верит?

— Враньё, Гарри… — Директор говорил негромко и не отрываясь от своего занятия. — В чём-то этот порок похож на тёмную магию. Начать очень легко, остановиться — невозможно. Потрясающе удобно поначалу, но рано или поздно заменяет собой всю твою жизнь. Не бери пример со стариков во вранье. Ты слишком рано начал, вот в чём проблема.

Гарри ничего не ответил. Дамблдор дополировал вторую линзу, поднял пасмурный взор и долго смотрел на сидящего перед ним ученика. Без метели смотрел. Просто глаза в глаза.

— Ты очень разочаровал старика в этом году, Гарри. Ты меня понимаешь?

Это было похоже на предложение вскрыть карты. Ну, кроме тех, что в рукаве, в карманах и за голенищем. Первую линию обороны, так сказать.

— У меня тоже есть вопрос, профессор. Раз уж мы заговорили без вранья.

— Задавай. Если смогу, отвечу.

Дамблдор спрятал ветошь и водрузил очки на нос. Метель не появлялась. Ветер Вечности был всё свежее.

— Почему вы так уверены? В том, чего от меня ожидали, я имею в виду.

— А кем тебе ещё быть? Твои родители…

— Без вранья, профессор. Мои родители никак на меня не повлияли. Я воспитывался у других людей.

— Так было нужно. Слава бы тебя убила, Гарри, уж поверь столетнему педагогу. Национальный герой должен расти в скромности, иначе мир породит чудовище. Сам же потом спасибо скажешь!

— Да не в этом дело, хоть я и просил без вранья. Профессор, если вам требуется бескорыстный герой, его нужно кропотливо и каждодневно воспитывать, а не просто бросить в чужие руки и забыть на десять лет.

— Ты так уверен, что разбираешься в воспитании лучше меня? Скольких детей ты воспитал, Гарри?

— Я разбираюсь в хозяйстве тёти Петунии. Если в помойную яму бросить шиповных ягод, там сама собой не вырастет Чёрная Баккара. Много ли вы знаете национальных героев, вышедших из приютов? И кто на самом деле выходит из тех суровых пенатов?

— Тебя отдали не в приют. Петуния Эванс — сестра твоей матери, Гарри. Это важно.

— Вы видели её сына?

— Ты — не её сын.

Гарри понял, что продолжать разговор бессмысленно. «Без вранья» с Дамблдором невозможно в принципе. Он — фанатик собственного опыта и просто не воспринимает тебя как собеседника.

— Вы бы хоть раз заглянули в тот чулан, профессор, — пробормотал мальчик негромко и скорее из желания констатировать, что́ делал бы он сам на месте директора. — Проверили, что́ там на самом деле растёт и зреет, в темноте и тесноте ящика для половинки пианино. Не забитый ли до предела бедолага? Не услужливый подлец? Не маньяк, копящий силы для мести угнетателям? Не обскур ли, немезида равнодушному миру? Не фашист, распробовавший безнаказанную власть над куклами? Не бездушная…

— Да не мог ты вырасти фашистом и сволочью! — рявкнул Дамблдор, от души грохнув по столу.

Изумрудные блики в глазах собеседника даже не дрогнули в своём беспристрастном достоинстве, и это погасило неожиданную вспышку, заставив директора сбавить тон.

— Гарри, я не могу тебе всего рассказать. Пока что — не могу. Ты не готов, и эти знания всё испортят. Просто поверь: есть очень серьёзные силы, я бы даже сказал — надмирные…

Дамблдор запнулся, потому что ему внезапно показалось, что Гарри его совсем не слушает. Вопреки наблюдаемой картине показалось, потому что смотрел этот недокормленный малолетка вполне внимательно и внимающе. Только очень уж мало эмоций было в этой юной личности. Аномально мало.

— Вроде танца звёзд и предзнаменования планет, — подбодрил Гарри, показывая тем самым, что он не только слушает, но и хорошо понимает.

На самом деле мальчику и правда было не до директорских откровений. Гарри вглядывался в Ветер, всё свежее овевавший его лицо. Юному Ловцу стало понятно, к кому пришла Этера. Оставалось лишь дождаться просьбы мира. Скорее всего, последней. Чудес не бывает.

— Вот, ты всё понимаешь правильно! — воодушевился директор. — Тебя можно было оставить хоть у чужих людей, хоть в приюте, хоть в лесу у волчьей стаи, не приведи Мерлин… Гарри, ты всё равно вырос бы героем. Ты — предначертан. И избран. В это верит весь мой вековой опыт.

— Но реальность предлагает иное, — помолчав, ответил Гарри. — Я обычный пацан. Настолько недоверчивый, насколько и должен получиться недоверчивым пацан, выросший приживалой в семейке Дурслей. А значит, никаких ваших надмирных сил нет, профессор. Вы ошиблись в изначальных предпосылках.

Против ожидания, Дамблдор долго не отвечал. А когда наконец заговорил, в его голосе уже не было желания убеждать.

— Или же в дело вмешались другие надмирные силы, — негромко произнёс он. — Скажи, Гарри, у тебя в детстве не было ничего необычного?

— Нет, — ответили равнодушно и спокойно. — Хагрид уже спрашивал.

Гарри и сам потерял интерес к разговору. Фанатика не переубедишь. Да и были дела поважнее.

— Не игнорируй мою просьбу насчёт идиотов, — в голосе директора пока что мягко, но звякнул металл. — Что с тобой произошло, Гарри? Что-то должно было быть, я знаю!

А ведь одна вещь со мной действительно произошла, вдруг понял глядящий в Вечность мальчик. Книги. Семь книг, разделившие жизнь на до и после. Семь книг, разбудившие в нём Ловца.

Ураганная метель вновь заполонила глаза.

— Вижу, ты что-то вспомнил! Говори же, не прячь!

Разглядел ли что-то Дамблдор на совершенно неподвижном лице или просто *знал*, что если ткнуть пальцем в небо именно в этот момент, шансы на попадание будут максимальные — Гарри не интересовало. Вечность открывала свои врата.

Воздух заполонили призрачные ленты и мусорное конфетти: блестящие штуковины на полках заработали на полную мощность. Гарри начисто лишился контроля над родной стихией: баланс сбивался бестолковыми трещотками и рассекался острыми гранями мечущихся серпантинов.

— Извини, Гарри, но мне нужно знать всё. И не сопротивляйся, я имел возможность изучить твою магию за этот год.

Дамблдор рывком оказался рядом и дёрнул мальчика за грудки, поднимая над полом. Странная истома одолела тело: напрягать мышцы расхотелось. Заполыхал болью давно забытый шрам на лбу.

— Говори!!! — заорал старик. — Говори, или хуже будет!

Можно было побороться — и даже нужно было, — изыскать пути и уловки, подорвать пару петард в директорских ушах, сделать что-то ещё, ведь Дамблдор не был воздушником и не мог перекрыть всего, что Гарри знал о воздухе… Но окно в Этеру распахнулось во всю ширь.

И Гарри увидел там то, что стоило любых дамблдоров и проигранных поединков.

Время податливо остановилось.

* * *

Авада Кедавра. Заклинание, которое убивает.

Это заклинание — совершенно не боевое. У него очень долгая словесная формула — в бою тебя несколько раз порвут или сломают, пока ты будешь проговаривать эти два слова. Оно недостаточно быстро летит: ловкий человек может увернуться от зелёного сгустка. От него несложно укрыться: хватит брошенного плаща или трансфигурированного камня на его пути. Оно не имеет самонаведения и поражает первого попавшего под прямолинейный ход: уж двухсловное-то заклинание могло бы уметь и больше, посмотрите на короткое «Акцио»! И оно же требует немалой личной силы и истового желания убить, хотя при этом отказывается наводиться на объект ненависти самостоятельно.

Имеется целая плеяда более эффективных заклятий: взрывающих, режущих, сжигающих, разъедающих, кипятящих кровь, превращающих в пыль, разлагающих в гниль, вымораживающих в лёд… Человеческое тело слишком слабо и капризно, чтобы выдерживать даже примитивные поражения вроде инородной железяки в черепе. И именно этой нехитрой науке — превращению живого в мёртвое — и посвящена большая часть достижений как маглов, так и магов. Что проще, тем и заняты.

Даже если у «Петрификус Тоталус» слишком длинная формула, его возможно освоить в молниеносном невербальном варианте; Авада же Кедавра не имеет невербального варианта по определению. Неудобная, тяжеловесная, не калечащая, не наносящая мучительных ран, не ошеломляющая жестокостью расправы — «Авада» просто дарит смерть. Максимально лёгкую и милосердную.

Гарри никогда не понимал, почему это заклинание является непростительным. «Империо» — подлое, «Круцио» — отвратительное, но «Авада»? Почему за её применение даже не судят — сразу сажают пожизненно? Не за удавшееся применение даже, а вообще за любое?

Теперь Гарри видел, почему.

В силу неотменяемости. Абсолютной и вечной. Ведь чтобы быть неотменяемой, нужно *быть*.

Будучи проявленной, магия зелёного сгустка уже никуда не девается. Ни через день, ни через месяц — никогда. Каждая скастованная «Авада» остаётся в ауре мира — от Герпиева первенца до маньячной чесотки Бешеных Мудей. Гибельная субстанция накапливает своё присутствие подобно свинцу или ртути в медленно отравляемом организме. Удалить её невозможно, она способна только прибывать.

И когда резервуар мира заполнится под завязку, излишки начнут переливаться через край. Пропитанной смертью атмосферы хватит на формирование спонтанной, никем не заказанной «Авады». Которая, в свою очередь, тоже никуда не сможет развеяться.

Первым умрёт маг, счастливо подаривший миру Последнюю Аваду. Его никчёмной кончины хватит на формирование ещё двух бесхозных сгустков, которые поразят ближайшие живые цели. С наведением проблем не возникнет: ВЕСЬ мир будет пропитан идеальным проводником смерти.

Ну а два свершившихся убийства породят четыре.

Нашему миру хватит четверти часа, причём максимум смертей придётся на последние секунды. Неважно даже, насколько скученно будут к тому времени расселены люди: Авада поражает жизнь, а жизни на Земле — больше чем людей.

Умрёт всё живое. Отменить это невозможно. И даже после этого апокалипсиса Авады в мире меньше не станет. Планета будет светить зелёным, зазывая любопытных глупцов из космоса.

В настоящий момент до наступления «изумрудного перекура» остаётся ещё довольно много времени. Но заслуги клоунской цивилизации в этом нет никакой. Кто-то в мире, более могущественный и ответственный, нежели всё британское Министерство магии, давно обнаружил и исследовал этот феномен. И его коллеги приняли меры. Везде, по всей планете «Авада» объявлена безусловно непростительной. Она — преступление против человечества. Каждая из наколдованных. Остальные два «непростительных» добавили в нагрузку и по причине очевидной омерзительности — чтобы скрыть причину истинную.

Хотя существам вроде Кровавых Моудей и Тёмных Детдомовцев на человечество плевать, даже знай они правду. И потому это лишь отсрочка. Надежда, что будущие поколения доживут до её решения.

Знал ли это Герпий Злострадальный? Да, знал. И сознательно подложил эту бомбу под всеобщее будущее. Он был очень зол на человечество в ту роковую ночь. И мир принял его вопящую просьбу.

Герпий раскаялся уже на следующий день. Ужаснулся содеянному и попытался всё исправить. Магия запретила ему это делать. За свои поступки нужно отвечать.

Всю свою жизнь Герпий не оставлял попыток обезвредить роковую ошибку. А жизнь у изобретателя крестражей может быть очень долгой. Он перебрался на восток, сменил имя и занялся целительством. Его ловчему таланту обязаны полторы дюжины целительских заклинаний, которыми пользуются до сих пор, и несколько важных глобальных конструктов. Герпий очень хорошо помнил своё детство, и потому один из его конструктов помогает детям-Ловцам и укрывает их от раскрытия их ловчей тайны, так что и своё существование даёт ощущать лишь другим Ловцам. Ещё один конструкт выявляет волшебников-сирот, однако сведения о них поставляет лишь в надёжные руки, отвечающие специфически-строгим критериям и в настоящее время сосредоточенные в детских волшебных школах. Герпий застал основание Хогвартса и консультировал Салазара о выращивании василиска для нужд и охраны школы. Он потратил немало сил, чтобы очернить и заклеймить некоего Герпия Злобного как опасного сумасшедшего, которому ни в коем случае не надо подражать.

Однако со своей Изумрудной копилкой он ничего сделать не смог. Её было предначертано обезвредить другому Ловцу. Всё, что оставалось древнему врачевателю — проторить этому Ловцу дорогу.

Сейчас автор Авады стоял у Ворот Вечности. Его тело давно покоилось в могиле, однако дух продолжал удерживаться крестражем Хагматанского мавзолея. Ему не было нужды в бессмертии, он безумно устал от жизни, однако его удерживал долг перед миром, добровольный и неумолимый. Ему до отчаяния претила идея отправлять в горнило Ловли ребёнка — он всю свою жизнь положил на прямо противоположное. Если бы была хоть какая-то возможность, он лёг бы на этот алтарь сам, как имеющий на это больше всего прав и обязанностей. Сам натворил — сам исправляй.

Но он потратил два тысячелетия, чтобы окончательно убедиться: это невозможно.

И это было первое за два тысячелетия окно, открытое Этерой для изглаживания Изумрудного ада.

А иного Ловца рядом не было.

— Кто встретил тебя раньше времени? Кто набрехал небылиц? Отвечай, мальчишка, или будет действительно больно! Кто настроил против меня? Где остролистовая палочка, Гарри? Куда ты её дел? Про поломку не ври — её невозможно сломать!

Если он для чего-то и избран, то — именно для этого. Лес стоит за плечами всей своей необъятностью: он тоже если и не умрёт, то жить в этом мире никогда уже не сможет. Но увы: эта ноша — только для одного человека. Других усилий она даже не заметит.

Делай что должно, Гарри.

Мальчик поднял взгляд и посмотрел в глаза Вечности. Так, что вопящий какую-то ерунду Дамблдор осёкся и на миг забыл, что он вообще тут делает. Однако ожесточённое сердце не приняло намёк: директор сцепил зубы, перехватил шиворот одной рукой и полез за суковатой палочкой.

— Видит магия, я этого не хотел. Но твоё упрямство допечёт даже камень!

Жизни! Жизни всем, даром! Пламень весь отдаю вам — и пусть всякий, не достигший отмеренного срока, продолжает жить! Гарри раскинул призрачные руки от горизонта до горизонта. Он отдавал всё что есть.

— Империо! Легилиментс!

«Фините Авада Кедавра!»

Камнеломная магия Старшей палочки опять потратилась без толку, не найдя для себя ни единой завалящей цели кроме клещей в пыльном ковре. В верхних сферах полыхнул полдень, а потом в душной комнате будто убрали все стены — настолько свежо и здоро́во стало в давно не мытом клоповнике. Мир вздохнул полной грудью — и Гарри через силу попытался сделать то же.

— Убери барьеры! Открой разум, я тебе приказываю! Кто тебе всё рассказал, вспоминай!

Тонкие приборы в заглублённых хранилищах, отмерявшие остаток Леты до Зелёного предела, коллективно лопались и выходили из строя: они просто не были рассчитаны на то, что стрелка может двигаться в обратную сторону, да ещё так резко. Далеко на севере в замке с трёхгранными стенами всем до единого дементорам радикально поплохело — вплоть до полной потери аппетита и подвижности. Тетрадь Воспитания, выданная Основателям для поиска маленьких волшебников и почти доведённая прогрессивными стараниями до потери доверия, встрепенулась, воспряла магией и решила дать этой школе ещё один шанс, а вот действующего директора — наоборот…

— Да что за… Империо! Вербум потенти: Открой свой разум, Гарри Поттер! Не сопротивляйся! Кто тебе всё рассказал, мелкий ушлёпок! Где остролистовая палочка?

Пять ударов. Десять. Пятьдесят. Сердце не запускалось. А без сердца дышать бессмысленно. Хотя именно сейчас — особенно сладко.

Гарри бесстрастно взирал за порог при Грани. Что ж, пора подводить итог: жизнь прожита не напрасно. Даже если о «Фините» ещё не знают — через год, десять, сто лет обязательно кто-то случайно попробует. И это станет известно всем. Отменять Аваду будут часто — ради реанимации. А каждая отмена выбрасывает из мира весь накопленный шлак. Герпий аль Хорезми, мы сделали это!

В глазах темнело, а раскрытые Врата наоборот затапливали взор белым светом. Гарри улыбнулся, счастливо и спокойно.

— Опять?! Мерлин, да какого рожна с тобой происходит, сопля безвольная? С тобой же ничего не делали! Не смей подыхать!

Дамблдор глядел на оборванца и не верил своим глазам: тот улыбался так, как улыбаются святые в свой последний миг. Жизненный путь завершён, и завершён совершенно. Самому директору такое вряд ли светит даже в имитации.

— Проклятье, только не сейчас! Фините! Фините омни! Фините тектум! Энервейт! Статим санаре! Панацеа минорум! Не смей подыхать, идиот! Рано ещё, не смей!

Забытый браслет на руке дрогнул, сжал тисками запястье — а потом сердце прострелила беспощадная игла, заставляя сократиться один из желудочков. Ещё одна игла — предсердие. Ещё одна, ещё…

Огромная когтистая лапа сдавила живот, выполняя выдох. Затем тошнотворно потянула за диафрагму — вдох! Ещё одна недремлющая игла, ещё…

В глазах чуть посветлело, добавляя в улыбку тихую печаль разочарования. Зачем?

В груди затеплился, а потом полыхнул во всю силу знакомый пожар. Иглы отстранились: обжигающее серебро нашло общий язык с пучком Гиса и оба заработали в согласии с жизнью. Дыхание задумалось о присоединении к оркестру. Зачем они тащат его назад?

— Не умирай! Сентире витам! Инвенире магиам! Рекупераре дамнум! Пр-рокляну, тварь, прекрати притворяться! Ты не болен! Ты не можешь умереть! Ещё более не можешь, чем вырасти сволочью!

Лес заполонил голову образами: сколько разной жизни вокруг, и вся она в полном составе не хочет, чтобы мальчик оставался один на один со своими проблемами. Ты только что помог миру — и мир обязательно поможет тебе. Он — не люди, он не бросит, он умеет быть благодарным всегда и за всё.

— Гарри! Гарри, смотри на меня! Что с тобой происходит, ты можешь сказать? Не смей подыхать — убью на месте! Живи! Карабкайся! Вылезай из жопы, лентяй недоделанный! Вставай! Вставай, негодный мальчишка! У Дадли сегодня день рождения — вставай и работай, падла упёртая!

Кто-то опять колотил в закрытую дверцу чулана. Отходящее от отмороженности тело ломило во всех суставах. Костлявые старческие пальцы терзали плечи и не давали дышать полной грудью. Проклятый шрам выжигал раскалённым гвоздём — и кто только опять умудрился его раздразнить? Серебряная кровь пробуждала к жизни почти окочурившуюся плоть — и последней это не очень-то нравилось. Голова безвольно моталась, потому что тело трепали как выбиваемую от пыли подушку. Добро пожаловать назад, Гарри Поттер. Да ещё эта патлатая рожа орёт какую-то галиматью прямо в глаза!

Ну хоть с последним-то он может что-то сделать? Не думая о последствиях, Гарри ударил — лбом по роже перед глазами. Так, как атакует единорог: внезапно, молниеносно, от души, разогнанным магией снарядом своего тела, откинув назад плечи для усиления импульса и вышвырнув подарочком заколебавшую его головную боль.

Мощно хряснуло, и мир потонул в ослепительной вспышке.

* * *

Лобные кости черепа — одни из самых прочных в организме. С носовыми хрящами уж точно не сравнятся. Удар беспроигрышный, если б не одна проблема: голова у противника тоже подвижна. Он, в отличие от атакующего вслепую, видит всё и тоже не зевает. Можно *очень* не попасть. Удар лоб-в-лоб, например — это минимум сотрясение для обоих драчунов.

Наверное, что-то подобное и случилось, раз уж Гарри потерял сознание. Хотя в глубинах атимии это было вроде как невозможно. По крайней мере, когда осколки сознания бестолково нащупали поручни реальности, Гарри осознал себя сидящим на ковре и тупо пялящимся вниз.

Уши наполнял отвратительный звон. Очки куда-то пропали ещё в начале директорского допроса. Сознание путалось. И это, пожалуй, были все плохие новости.

Несмотря на спутанность сознания, в голове покоилась небывалая ясность. Память работала идеально, любая задача была теперь по плечу — просто сознание пока что не было готово такие задачи ставить. Зрение без очков приобрело необыкновенную остроту. Воздух ощущался отсюда и до самого Леса.

И магия. Гарри никогда не видел магию настолько совершенно — даже в очках у Ксенофилиуса. Если подойти с магловскими аналогиями, мальчик различал микронные потоки многомерных замковых структур. Различал и понимал их устройство.

Сатори не могло согревать своим сиянием вечно, но идеальная память всё сохранит. Хватит на годы изучения. Сколько ж ему всего ещё изучать, а?

На лбу собрался избыток серебристой влаги. Каплей скатился по носу, сорвался и упал на ладонь, попиравшую пол. Мальчик машинально слизнул драгоценную ртуть: этой крови негоже пропадать зря. Пощупал лоб: тот был абсолютно сух и цел. И свободен от каких-либо шрамов.

Гарри поднял глаза. Время возобновило своё дыхание. Звон в ушах упал до рёва. Да, время ускорилось, а звон упал.

Орал Дамблдор. Старик катался по полу, орал от боли и зажимал окровавленное лицо руками. Наверное, в бессознательности Гарри провёл всего несколько секунд. Чего этот дед вопит как девчонка? Ему всё-таки попали по носу? А дед тогда что, нос до юшки никогда не разбивал?

Полыхнуло жаром, и из доменной печи выпорхнул феникс. Оценил обстановку, окутался плазмой и бросился на Гарри.

Комнату затопило нестерпимым солнцем. Гарри зажмурился, а феникс будто на стену налетел. Закричал обиженно — не со злостью, а искренне недоумевая: как же так, собрат по Свету? Но Гаррин патронус лишь опустился на плечо хозяина и приугас, продолжая ограждать и защищать.

Феникс потоптался нестриженными когтями и отступил. Некоторое время косился на своего мечущегося хозяина, затем запрокинул голову и… запел. Тонким голосом, непередаваемо красиво и непереносимо тоскливо. Если бы у Гарри оставалась хоть капля чувств, он бы, наверное, умер.

Дамблдор ничего не замечал и ни на что не обращал внимания. Орать он прекратил быстро. Взял себя в руки, отдышался, сел на полу и зашарил по карманам. На свет появилось маленькое зеркальце. Директор всмотрелся в него и вновь едва не завопил в полный голос.

— Что же ты наделал, мальчик мой!

«Мальчик мой» наконец-то разглядел, что же так беспокоило уважаемого директора. Кровоточил развороченный лоб: рана, уже начавшая затягиваться. Глубокий фигурный порез в виде молнии или развёрнутой буквы Z. Когда здесь сформируется шрам, его легко узнает каждый интересующийся газетами немаглобританец.

Паскудные очки-половинки Гаррин удар тоже расколошматил, так что директору придётся подбирать себе другие. «Велосипеды» подойдут.

— Что мы теперь будем делать, Гарри? Что мы ВСЕ теперь будем делать? Это конец, ты хоть понимаешь? Это — конец всему нашему миру! Зачем? Зачем ты это сделал?

Гарри находился в глубокой атимии. Он только-только перешёл на дыхание без «ручной» поддержки. У него не было сил ни на какие эмоции: ни посмеяться, ни позлорадствовать, ни посочувствовать. Всё, на что хватало его желаний — уйти, бросить кости подальше от людей и залечь минут на шестьсот. Поддержание затянувшейся беседы о кончине мира не входило в его планы.

Но Этера всё ещё держала врата открытыми. Здесь и сейчас у неё было ещё одно дело. Не факт, однако, что только к Гарри Поттеру.

— Скажите, профессор, а когда у вас день рождения? — разлепил наконец пересохшие губы мальчик.

— Ты вообще слышишь, о чём я тебе говорю?

В кои-то веки директор проявил наблюдательность: Гарри и правда не слушал. Он читал.

— Когда вы закончили Хогвартс, вам не было восемнадцати. — Голос звучал тихо, безэмоционально и… информативно. Он возвещал волю. — Значит, июль или позднее. Но в Хогвартс поступают в сентябре. Значит…

— Гарри!

— … август или ранее. Июль или август.

— Десятого августа! — рявкнул Дамблдор. — Я его не праздную, потому что в школе в это время…

— Между июлем и августом будет точнее. На самой границе, в полночь. Когда седьмой месяц умирает.

— Откуда ты?.. — Дамблдор осёкся и покачал головой. — Флоренц, болтливый балерун. Гарри, я бы и сам тебе всё рассказал! Ты должен был узнать, но — позже! Ранние откровения всё ломают, ты же видишь! Посмотри, до чего они тебя довели! Всё в жизни должно идти своим чередом! Друг за другом, урок за уроком, возраст за возрастом! Мы, взрослые, именно потому не рассказываем детям о некоторых вещах…

Гарри были по барабану тонкости директорских теорий. Он вообще не участвовал в этом разговоре. Он зачитывал приговор. Вердикт, вынесенный не им. УЖЕ вынесенный.

А потому мальчик просто ждал, когда директор выговорится и позволит ему продолжить оглашение. И директор что-то почувствовал. Он прекратил словесный понос, продышался и собрался.

— Что ж, — серьёзно сказал он. — Если ты слышал этот текст, ты должен помнить и о… трижды бросивших вызов. А мои родители — кто угодно, только не борцы с Тёмным лордом. Они его вообще не застали.

— Верно, — спокойно согласился мальчик. Помолчал и продолжил вроде бы совсем не о том: — Знаете, профессор, я много думал о крестражах…

— Что?! Ты!.. Гарри, я уже устал выяснять, откуда ты нахватываешься всей этой гадости, но такое — уже чересчур! Это — чернейшая магия, слышишь! Чернейшая! Ты…

Гарри беспристрастно позволил дохлестать и этому избытку непрошенных нотаций. Он мог бы возразить, что больной проказой вполне способен поднатаскаться в мультилекарственной терапии, раз уж его «лечащий врач» оказался импотентным болтуном «с поста главы МКМ», но…

Но рядом с Вратами продолжал стоять Герпий Целитель. Изобретатель крестражей. Ловец, передавший Гарри местонахождение тайника со своим ловчим (для Гарри) и целительским (для его подруги) опытом, на прощание, в наследство и с просьбой не читать дальше первых трёх глав до двадцати одного года. Последний живой, причастный к основанию Хогвартса. Один из судей нынешнему директору.

— Что есть крестраж? — бесстрастно продолжил Гарри, когда словесный поток иссяк. — Кусочек того, что вы называете душой, плюс материальная филактерия, плюс клей, способный связать тонкую субстанцию с грубой материей.

— До чего вульгарно, — скривился Дамблдор. — Гарри, не стоит недооценивать опасность невежества! Главный ужас крестража — способ его…

Здесь директор запнулся, потому что понял: его действительно не слушают. В любом другом случае он прекратил бы бесплодный разговор и выкинул наглеца из кабинета, но… Какая теперь разница? Его планы пошли под откос в одно мгновение, а этого сопляка он для того и вызвал к себе, чтобы узнать хоть ЧТО-ТО. Потому что через многочисленные третьи руки не удалось узнать НИЧЕГО. Теперь директору было очевидно: он ничегошеньки не знает о некоем Гарри Поттере, о котором ещё полчаса назад «уверенно знал» на порядок больше самого Гарри Поттера.

Не лучше ли заткнуться и послушать, раз уж сопляк наконец заговорил? Логика подсказывала «безусловно да», а предчувствия вопили заткнуть уши и гнать в три шеи. Потому что о чём не знаешь, того в некотором роде и нет. Директор откровенно боялся услышать, что будет дальше.

— И я подумал: а зачем отрывать что-то от своей души? — продолжил Гарри после воцарения тишины. — Почему не приклеить к филактерии ВСЮ душу? Целиком?

— И быть пришпиленным к одному месту до конца веков? — не выдержал Дамблдор.

— Филактерию можно носить с собой. Или в себе. Например, череп, если душа правит рассудком, или грудину, если горит из сердца.

— И потерять бессмертие при разрушении тела?

— Череп можно ОЧЕНЬ хорошо защитить. А разрушение… Даже если на человека падает авиабомба, его разрывает отнюдь не в пыль. Уцелевший череп, отлетевший за километр, никого не удивит. Извините за подробности.

— Бред! Гарри, те глупцы, кто этим обычно занимаются, боятся смерти как…

Дамблдор опять пустился в горячий спор с самим собой, потому что его дыхание утверждало: ему не по себе от направления, куда свернул разговор. Но Гарри — да! — всё ещё было по барабану, есть ли у директора крестражи и как они устроены. Он зачитывал приговор.

— Да зачем такие сложности?! — вскричал старик, разгорячённый игнорированием собственных филиппик.

— Ради души, цельной и неповреждённой, — охотно сделал самый нежелательный ход этот малолетний игрок. — Такая душа после потери тела вполне может сохранить способность к колдовству вне тела. И к выращиванию нового тела. Особенно если инкубатор приготовить заранее и спрятать, а для филактерии предусмотреть возможность аппарации на базу. Такой душе будет не нужна помощь верных последователей, она и сама сможет возродиться. Пусть получится и дольше, но зато в тишине и…

— Я не понимаю, почему выслушиваю эти дилетантские умствования! — пресёк Дамблдор совсем уж неприятную для него тему.

— Человек, трижды бросивший вызов и возродивший сам себя после смерти… становится возрождённым тем, кто трижды бросил вызов, — озвучил Гарри главный вывод.

— Бред! Это не родитель! И Волдеморт…

— Никто в «пророчестве» не говорит ни о родителях, ни о Волдеморте, — терпеливо возразил Гарри, глядя в Вечность. — Гриндельвальд и ваша дуэль. Он проиграл, но достал вас неснимаемым проклятием. Вы предпочли переродиться. Вырастили тело, пересадили филактерию, уничтожили поражённый заразой труп. Вы — возрождённый тем, кто трижды бросил вызов Тёмному лорду. О том, до или после, «пророчество» не уточняет. И сколько было «лордов» — тоже.

— Бред! — рявкнул Дамблдор. — Тебе самому-то не противно? Я в жизни не слышал ничего абсурднее!

— Бред, — не стал спорить Гарри. — Больной, дурной и горячечный. Но пророчеству — всё равно. Раз уж могла сработать шиза про семимесячную смерть непонятно какого года, или про двадцатилетних юнцов, успевших по три раза кого-то там навызывать… Сойдёт и эта пурга. Главное, чтобы стыковалось с островками правды.

А то «навызывала и побросала трубку» там, похоже, половина мира с такими мягкими критериями отбора. Ох, не там искали личных врагов Лорда судеб, не там…

— «Теми»! — не унимался Дамблдор. — «Рождённый ТЕМИ»! Где множественное число, умник? Где твоя стыковка?

— Верно, — опять согласился мальчик. И замолчал, позволяя директору определиться, хочет ли он слушать дальше. Возражений не последовало. — Знаете, профессор, я много думал о том пророчестве…

Дамблдора передёрнуло, но он и теперь ничего не сказал. Лишь уставился, как кролик на удава.

— У его оглашения — очень странный состав свидетелей. Снейп, который подозрительно легко был отпущен к своему начальнику. Аберфорт, который ничего и никому не станет подтверждать. Сивилла, которая ничего и никогда не помнит. И вы, который всегда и всем…

— Гарри!

— Вот я и подумал: а было ли…

— ХВАТИТ! Хватит с меня этого бреда! Я больше ничего не желаю слушать!

Гарри мысленно пожал плечами: была бы честь предложена. А ему же и легче.

— Вы — порождение собственной лжи, профессор, — подытожил мальчик. — Вы её родитель, вы её дитя, вы её жертва и марионетка.

Дамблдор ощерился и набрал воздуха, но вдруг обнаружил, что не может сказать ни слова. Наступала резолютивная часть.

— Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Вы посягнули на сферу, куда нет хода смертным. Вы выдали подделку за дар небес. Ваше желание удовлетворено. Ваше сочинение признано пророчеством. Отныне вы — его герой. Отныне Мальчик-Который-Выжил — ваш неотъемлемый титул. Да не вкусит жизни один, пока выживает другой. Идите и бейтесь со злом. Ваша тайная сила, ваша явная власть, ваши связи и ресурсы, ваш пленник для допросов, ваши непревзойдённые знания, которыми вы ни с кем не хотите делиться — всё это в вашем полном и единоличном распоряжении. Кто ещё целом в мире, если не вы? Магия РАЗРЕШАЕТ вам эту битву. Никаких посредников — только вы и он. Идите, и пусть правда восторжествует.

Свиток исчерпался. Гарри замолчал и устало прикрыл глаза.

Молчал и Дамблдор. Долго, угрюмо и обречённо. Наконец выдохнул, завозился и подтянул палочку.

— Что ж, мистер Поттер. Раз уж герой теперь — я… То начну с превентивной зачистки угроз. И первый на очереди…

Гарри открыл глаза. Старшая палочка смотрела прямо в лицо: бить будут насмерть и без реверансов. Он так ничего и не понял, констатировал мальчик. Вечность отражалась в его взоре — Этера, всё ещё присутствовавшая в зале суда.

Старик медлил. Наконец палочка дрогнула и слегка опустилась.

— Почему ты так спокоен?

— Мой патронус, — помолчав, ответил мальчик. — Солнечная пустельга, вы должны помнить её по сентябрьскому пиру.

Дамблдор в который раз был вынужден признать возможную правоту этого доходяги: он понятия не имеет, что на самом деле выросло в том чулане.

— Впечатляет. И?

— Он сидит на моём плече. И мне больно смотреть на стены, настолько он ярок. А вы глядите мне в лицо и даже не щуритесь.

— Что?!

— Уж не знаю, что это означает, но вы больше не видите волшебных существ, профессор.

Дамблдор ударил немедленно. Палочка метнулась жалящей змеёй, описав атакующую спираль по пути. И ещё. И ещё.

— …! …! …! Дисфузо! Декапитаре! Бойлео! Адеско Файр! Арресто моментум! Акцио лимонные дольки! Вингардиум Левиоза! Люмос! Сцинтилэ! Уби сум! Куиссум!

Невербальные атаки сменились вербальными, потом бытовыми заклинаниями, потом простейшими… Тщетно. Старшая палочка превратилась в дирижёрскую. Будет чем помахать на школьном концерте.

— Поздравляю! — Дамблдор обречённо отшвырнул от себя холодную деревяшку. — Эта сучка теперь твоя.

Гарри не ответил. Помедлив, поднялся с пола и направился к выброшенной реликвии, стараясь не наступать на осколки побитой директорской стекляндии.

— И чем, по-вашему, я теперь должен бороться, а? — не унимался старик. — Пальцем, да?

Не мои проблемы, отстранённо подумал мальчик. Хотя если бы кто-то спросил его мнения, Гарри сказал бы, что для доходяги Тома нужно хоть как-то подровнять шансы. Потому что бороться с Волдемортом, по задумке, предстояло совершенно необученному школьнику. Ничего, пророчество поможет. На кулаках морды набьют. Вытрясать душу за грудки у Верховного чародея получается неплохо.

Брехливое трусло, бредящее властью над миром. Гарри осторожно разгребал ногой битое стекло, освобождая пол вокруг палочки. Полвека телился с Гриндельвальдом, и единственного боя ему хватило навсегда. Теперь детей вербует, гнида наполеоновская. Разнылся, когда попросили взять в руки шашку.

Интересно, на каком факультете он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО учился? С полувзгляда сойтись с дурмстранговцем, выгнанным за выдающуюся чернуху даже *оттуда*?

Подошва с силой опустилась на Смертов дар. Без тени небрежения, с максимальным уважением, но — исполненная непреклонной воли и без колебаний. Грохнуло, по комнате разошлось кольцо чернильно-чёрного дыма… А когда дым развеялся, никаких древнейших обломков нигде не было.

— Глупец! — устало буркнул Дамблдор. — Она теперь лежит на каком-нибудь перекрёстке и ждёт нового хозяина.

— Такова её природа, — просто ответил Гарри Поттер. — Дары Смерти — как три фазы магловского электричества. Пока они разнесены и изолированы, в мире есть свет и тепло.

А если какой-то псих решает собрать коллекцию, его выносят матерящиеся монтёры. На совочке.

— Да что ты говоришь!

— Плащ Спасателя у меня уже есть, профессор. Палочка Жнеца мне не нужна.

Врата Этеры дрогнули и медленно закрылись. Призрачный хроноворот щёлкнул и высвободил ключ из рабочего положения. Воцарилась эфирная тишина.

*Момент истины совершён, дитя. Право хроноходца подтверждено.*

На тёмные волосы юного Ловца медленным снегом опускалась седина. Как тогда, после призыва «Темпуса» в чуланный мир. Ничего, это ненадолго. Через несколько дней пройдёт.

А ещё его больше ничего здесь не держит. Даже необходимость попрощаться с директором. Призвав с пола свои очки, в которых оставался Лунный волос, Гарри развернулся и медленно побрёл на выход. На нормальный, с горгулиями, откуда тянуло тёплым ощущением заждавшегося дома. Интересно, хоть теперь-то его выпустят, или придётся медленно трястись на поезде?

Голос Дамблдора догнал его, когда Гарри уже встал на Тропу.

— Мальчик мой, ты хоть понимаешь, что убил старика?

Гарри стоял на призрачной струне, так и не дойдя до наглухо закрытых горгулий. Внимательный взгляд мог мы заметить белоснежный лес ажурных башен, перемежаемый хрусталём ледяных мостов.

Даже находясь одной ногой в могиле, Дамблдор не преставал развешивать крючки эфемерной вины и долга. Отвечать на это совершенно не требовалось.

Но Гарри вспомнилась проклятая пара палочек, изготовленная тремя улыбчивыми интеллектуалами. И кровавое море смертей, которое принесла их игра. Пубертатные революционеры, безусые и с молоком на губах, но уже совершенно точно знающие тот единственно-верный путь к Общему благу, на который и нужно загонять весь мир коваными сапогами.

И никогда — никогда! — не начинающие исправлять мир с самих себя.

— Смерть — это всего лишь очередное приключение для высокоорганизованного разума. Да, профессор? — Гарри проигнорировал изумлённый вдох за спиной. — Не надейтесь. Как потомок Певереллов скажу вам: не считайте Смерть идиотом.

На Часовой башне ударил колокол, возвещая начало праздничного пира. Феникс на её шпиле дождался тишины и затянул многодневную траурную песнь.